Тёмная сторона мачехи

– Не бросай меня, нянюшка. Видно, не на кого мне надеяться: батюшке не до меня, братья далеко, как и старшие сестры – далече живут, некому заступиться.

– Злые наветы не слушай. На себя надейся – на руки и ноги, на ум свой и совесть: они пропасть-то не дадут. А зло непременно воротится к дурным людям – кто сеет ветер, пожнет бурю, так-то у нас говорят.

– А я смогу? Или я взаправду не такая, как все?

– Ты добрая – а это главное. Беспременно все осилишь, только поверь в себя.

 ***

Верно, старая Агафья знала или чувствовала своим сердцем всё наперёд. Немного погодя и вправду где-то запели тревожно трубы, дверь противно заскрипела – то подоспели в их чуланчик царские слуги, громко топая сапогами, а следом, чуть шаркая, пожаловал и сам государь. Молчком зашёл, корону на глаза сдвинул да глаз не спускает – сердито осматривает каморку, как будто что-то выискивает. Оторопели нянька и Варька, к стене прижались – не знают, что делать, как им быть.

– Добро пожаловать, – только и вымолвили Агафья и Варя и кланяются гостю.

Только кот Мурзик, словно спятил, – ничего не боится: на гостей шипит, оцарапать старается. Да и скворец перепугался – сам не свой, щебечет, по клетке скачет. Царь котика-заступника сафьяновым сапогом отодвигает и прямо с порога грозно говорит:

– Вот так вы встречаете своего государя – натравили лютого зверя!

А кот уже и сапог прокусил. Влас вопит:

– Уберите, няня, от меня своего изувера, а то прикажу в пруду утопить твоего котяру!

– Мурзик, брысь-брысь. Батюшка, не бойся, он добрый котейка. В кои веки заглянули вы в нашу с няней каморку – располагайся поудобней, правда лавка у нас одна, больше и посадить вас некуда.

– Напрасно не волнуйся – я к вам ненадолго. Некогда мне, забот полон рот. Мимо шел, думаю: дай-ка зайду, погляжу, как вы живете-можете.

Набралась Варя смелости, испарину со лба вытерла и подходит к отцу:

– А я, батюшка, гостинец вам давно приготовила. Сама, ещё до Пасхи, вышивала шелковый платочек цветочками и птичками райскими, да вот отдать не сумела.

– Ну так давай свою безделицу – может, куда сгодится. Да кота убери, а то ведь того гляди сапог мне и ногу прокусит, ваша зверюга.

Взяла на руки котика красна девица, принесла платок, да только царь даже не глянул на подношение и все не унимается – сердито допрашивает дочку:

– Донесли мне слуги надёжные, что ты, Варвара, сбилась с пути верного, занялась вредным чародейством. Показывай-ка свои снадобья да яды, колдовские травы да зелья – мы всё изничтожим. Не позабудь и про книжки колдовские с заклятиями – все выкладывай родному отцу, как есть, чай мы не чужие. Царский терем не место для чернокнижников.

Побледнела Варя и говорит:

– Батюшка любимый, нет у нас никакой отравы. А в туесах да горшках – лишь каша да травы. А чародейные книги я в руках не держала, я их и в глаза не видела.

Почесал лысину царь, скривил губу:

– Так и думал: коли сама не хочешь сознаваться и каяться, неволить не стану – пусть останется на твоей совести.

И следом царь, наученный Анфисой, приказал слугам:

– Посмотрите-ка, ребятушки, что там под сундуком, подальше от людского взора, упрятано.

Бросились вперёд молодцы, подняли тяжелый сундук, а под ним, как ни в чем не б33ывало, валялись те самые зловредные книжонки. Полистал царь с писарем находки и головой закачал:

– Ну, дочка, видно, подлинно люди о тебе болтают – даже родимого отца за нос водишь. Ладно, те неладные книжки мы изничтожим, а вот что мне с тобой делать – стану думать.

– Батюшка, поверь – это не наши книги, мы их и в глаза не видели, не то чтобы читать, – белухой заревела Варвара.

– Что же мне, выходит, не верить своим глазам?! – закричал Влас и топнул ногой, да уж хотел было идти восвояси.

Тут вмешалась раскрасневшаяся от негодования няня Агафья – в каморке запахло грозой. Встав, руки в боки, она перегородила гостям выход:

– Послушай-ка, царь-государь, старую няньку, что взрастила тебе и царице Ирине всех ваших отроков! Мне теперь всё одно – век мой на исходе, потому я молчать не стану и дитя в обиду никому не дам. Невиновна ни в чем наша Варвара! Ведаю я, у кого рубашка беленька, а душа-то – как сажа, черненька. Влас, видать, ты ослеп на старость лет – оглянись: где ненаглядные дочки твои, где опора твоя – верные сыновья-наследники? Всех, от мала до велика, царица разогнали в дальние дали, словно лесных зверей. Скажи-ка, на кого державу дедову оставишь: на убогих сродников царевны Анфисы, что только и знают, что пьют да гуляют, или на хворого цесаревича, что не слушается даже родительницу свою? Открой глаза и уши да послушай-ка горькую правду – кругом обман и подлый навет, лишь бы извести последнюю твою и Иринину кровиночку, а после самим властвовать над всем царством да пузо набивать. Дай им порукам и по губам, чтобы не воровали и лишнего не болтали! Ты же царь – поставлен порядок в царстве блюсти, а не лежать на печи!

Покраснел тут от злости Влас, аж до кончиков волос – слова няньки полоснули острым ножом по сердцу. Разгневался, словно юнец, царь да заголосил:

– Позабыла старая карга, что государь сам знает, кто ему друг, а кто недруг! Я на то и посажен на трон, чтобы блюсти справедливость! Думай, о чем болтаешь, прежде чем всякий вздор нести. Старшие дети разлетелись кто куда – сама знаешь. Дочерям не век в девках сидеть, им замуж надо выходить! А сыновья службу несут – неужто мне по лесам и степям скитаться на старость лет? Вон сколько всякой чепухи на заборах пишут – их тоже прикажешь всех слушать?

– Да лучше умереть, чем неправду терпеть, – отвечает упрямая Агафья.

Но вскорости взял себя в руки государь и верным слугам велит:

– Спятившую старуху за оскорбления царя и царицы – немедля в темницу. А с Варвары глаз не спускайте и из чулана никуда не пускайте – до моего особого повеления.

Тотчас заперли на крепкий замок Варвару в четырех стенах с котом да скворцом, а няню под белы ручки отвели в темный острог.

 ***

О случившемся в каморке у падчерицы немедля прознала царица Анфиса – соглядатаи не дремлют, и даже у стен есть уши. На скорую руку собралась: персидскую шаль накинула, напудрилась, щёки румяны да губы обвела, корону под мышку – и чуть ли не бегом к супругу. Как говорится, утро вечера мудренее, а жена мужа – мудрее. Наконец-то стража распахнула двери в царские покои.

– Анфисушка, что стряслось? На тебе нет лица!

– Главное – корона на мне, и ты рядышком с сыночком.

Тут супруга давай целовать да обнимать Власа и, как-бы между делом, шепчет:

– Желанный мой, молви, что будем делать с Варварой. Ведь опорочит она нашу семью на весь белый свет – что только люди не говорят и не пишут, к заборам на улице лучше не подходить. Так, того гляди, и мятежи не за горами: вон в Брынских лесах какой-то Федот-обормот с шайкой орудует, а воеводы верные не справляются. Ни купцам, ни простому люду не пройти, не проехать – словно былинный Соловей-разбойник воротился да на дубы сызнова взгромоздился.

– Ну что тебе далась Варвара, чем стала поперек дороги? Живёт себе девица на заднем дворе да хлеб жуёт, никуда не встревает… А про воровскую шайку что сказать тебе, любезная Анфиса: где ныне сыщешь нового Илью Муромца? Все богатыри давным-давно головы сложили, да, видать, ента порода выродилась на Руси.

А царица всё гнёт свою линию:

– Верные слуги каждый день доносят: у кого урожай градом побило, а у кого скот захворал – и все только и думают на злобные чары нашей дочки.

Царь после этих слов заёрзал на троне, будто на огненную печь уселся, да брови хмурит и всё вздыхает, не забывая слова няньки, да от ласк супруги отстраняется и говорит:

– Все это пустая брехня, Анфиса. Откуда у Варьки могла взяться тяга к чародейству? Не было у нас в роду отродясь никаких колдунов – ни дома, ни при дворе. Сказочников – другое дело: вон бахарей хоть пруд пруди, хочешь – небылицу про царевну-лягушку поведают, хочешь – былину споют о Добрыне Никитиче. Скажи на милость, у кого она могла обучиться этому ремеслу, если только у огородного пугала? Надо неспеша обмозговать, с людьми потолковать, как бы кто со зла не оклеветал бедную девочку. Посмотри на нее – она еще сущий ребенок, ей только в куклы играть да с подружками хороводы водить на Троицу. Был я у нее, ну нашел какие-то книжонки, велел спалить на заднем дворе, чтобы никто не глазел и не смущался.

– А вот люди болтают – у нее книжки имеются особенные, по которым можно порчу наводить.

– У тех людей имена имеются, кто сию ерунду сказал? Подать их сюда для следствия. Она со двора-то нос не кажет – где она их могла сыскать? Видать, кто-то подбросил, дабы очернить наше семейство.

Видит, лихая царица, что царь со всей мочи упирается и не поддается уговором, так она давай еще сильнее прижимать супруга и, как ни в чем не бывало, ласково шепчет:

– Может, её замуж выдать за хорошего боярина да за Волгу, в глухие леса, отправить? Все разговоры сразу и утихнут, все про нее забудут и в лубках писать не станут о ней всякие шустрые писарчуки.

– Анфиса, она еще сущее дитя, ей еще расти и расти надо, а не мужу угождать. Да и поучиться уму-разуму не мешало бы – ведь не огородница она, а все-таки царская дочь.

Задумалась мачеха на минутку, на колени к Власу уселась и шепчет:

– Ненаглядный, что тут думать-то! Надо так сделать, чтобы овцы были целы и волки сыты. Я же тоже болею за судьбу Вареньки – по ночам не сплю, видишь, какие синяки под глазами…

– Как это сделать – не таи, говори, что удумала?

– Пошли Варвару за границу, к ее старшим сестрам. Пусть погостит у родни годок-другой да ума наберется. Может статься, какой-нибудь чужестранец ее руки попросит, а за это время, глядишь, у нас пересуды стихнут – писать в лубках о другом станут. А то намедни наш кучер со страхом сказывал, как самолично видел, будто она в полночь летела на метле! Вот до чего дошло! Хорошо хоть младенцев еще не ворует и кровь их не пьет! Представляешь, что он бы написал на заборе, если бы был грамотный.

– Угомонись, Анфиса, что ты такое несёшь! Писак-то развелось: не успеют мамкино молоко с губ обтереть да с печки слезть, как сразу писать начинают – грамотеи. Про меня такое на заборах пишут – дьяки да стражники еле успевают срывать. А с кучером я сам разберусь – выведаю, что он такого крепкого в трактире хлебнул, что б такое диво умудриться рассмотреть на ночном небе, да высеку, чтоб больше не повадно было всякие глупости болтать про царевну. Я век прожил, где только не бывал, а такой диковины в глаза не видел. Если бы такое взаправду водилось, за рубежом фельдмаршалы своих солдатиков давным-давно бы не на лошадей, а на метлы усадили – а что, им и сбруя не нужна: ни подковы, ни овес. А вот на счет того, чтобы отправить Варю к сестрам, мысль знатная. Ваш женский ум больно горазд всякие пакости выдумывать, но случается – и благому делу службу сослужит. Что там говорить, каюсь: проворонил я младшую дочку после смерти Ирины, совсем ею не занимался – учителей не приглашал, в покои не допускал, не хотел тебе перечить, а чувствую – зря. Повзрослела она без родительского догляда, растет, как сорная трава в глухом переулке. Пускай поучится благородным манерам да разговорам хоть за границей, да привыкнет к приличному обществу, а то выросла, как последняя деревенщина: небось, кроме сказочек да всяких нелепостей, ничего и не слыхивала, а кроме потешных скоморохов в балагане, ничего и не видала.

А мачеха, как пиявка, присосалась – не отстаёт:

– Не кручинься, Власушка, все выправим, глядишь, за границей она быстро ума наберется. А ты лучше, ненаглядный мой, иди-ка полежи – небось притомился от забот государственных.

– Стар я стал, Анфиса, куда вся моя прыть запропала – не ведаю. Ничего не хочу: ни охотиться, ни рыбачить, даже париться в бане не желаю. Ныне, только лёжа, как говорится, брёвна катать могу.

– Тогда что тянуть – пора и честь знать? Прикажу завтра с утра закладывать экипаж, пусть Варвара отправляется к сестре Анне.

– Славно, так и решим, а я пока сочиню письмо зятю и старшей дочери, дорогой моей Аннушке.

 ***

Вышла Анфиса от царя, губы поджала, сняла золотой венец с головы и со всех ног бросилась в свои палаты – да так, что шлейф от платья мотался из стороны в сторону, будто хвост. Вскоре царица успокоилась и потребовала от дворецкого немедля, хоть из-под земли, достать и привести к ней верного дьяка из Посольского приказа. Понеслись слуги по улочкам столицы, сбивая прохожих. Не прошло и часа, как запыхался, да подоспел на царицын зов рыжий дьячок – лысиной солнечные зайчики пускает, отдышался и молвит:

– Что стряслось, матушка? Али бежать пора, прятаться в леса глухие да за реки глубокие?

– Ну, Ефимка, слушай царский приказ: повезёшь младшую царскую дочку Варвару за границу, погостить к старшей сестре Анне. Если она пожелает еще куда поехать – будешь при ней, как цепной пёс. За всем надзирай и мне докладывай: смотри, куда пошла и с кем говорила, ничего не упускай из виду. С молодыми девицами всё важно: просто так не узнаешь, что у них на уме – они сами порой не могут понять, чего хотят, и блуждают в трёх соснах, как слепые котята…

– Как накажете, царица, всё так и сделаю. Главное, чтобы умишко-то был в наличии – не каждой деве даётся сей важный орган. У многих сквозняк в голове, знаете ли: в одно ухо влетает, а в другое вылетает.

– Вот ты для этого и будешь к ней приставлен. Не сомневайся, чую – она еще нам выкажет царскую породу. Но будет еще одна просьбица – так, пустяк, но щедро оплачиваемая чистым златом. Иди-ка ко мне поближе, у стен тоже есть уши.

– Спешу-спешу, матушка.

Дьяк в поклоне приблизился вплотную к Анфисе, и царица, оттянув волосатое ухо, прошептала:

– Лишь только представится удобный случай, постарайся избавиться от девчонки. Если что, тебе, хилому, подсобит кучер Сидор – он, как-никак, бывший палач, за ненадобностью отправлен в отставку, но дело свое знает и человек верный. Сам разумеешь – бывших палачей не бывает: редко кто вправду кается и завязывает с этим делом. Но уж коли не выйдет в сыром бору придушить в объятиях или там, ненароком, за обедом зарезать, то повсюду мало-помалу сказывай, что она ведьма и, мол, выслана самим царем из нашего царства за гнусное чародейство. Найди подход к местным писарчукам, что лубок пишут, по-ихнему – «инстанта». Ты, знаю, хитер, как старый лис, всё умеешь. Заплати им серебром, да не скупись – пусть распишут в стихах и в прозе про нашу Варюху да похабных картинок намалюют на каждую стену.

– А коли царь-батюшка узнает про то? Он по головке не погладит, а скорее против шерсти молодой палач причешет, так что мало не покажется… Так и совсем без головы можно остаться. А с одной шеей много не заработаешь…

– Помалкивай, болван. Он и просил тебе передать его волю.

– Слушаю и повинуюсь. Хитроумно выдумано: там, на Западе, на дух не переносят колдовского ремесла – враз ее на костер отправят, а мы-то дровишек подкинем, не сомневайтесь. Хотя в давние времена погуманнее было – забили бы девицу в бочку да бросили в море или реку, а там как повезет, туда и принесет судьба: на дно или на берег.

– Это то, что нам и надобно. Но об этом – никому не слова, понял, Ефимка? Своей головой отвечаешь!

– Все уразумел и всё исполню, царица, как велено. Спи спокойно – не подведу. Лишь бы в моем кошельке рублики звенели: для меня это самая сладостная музыка на свете. Я ведь за эти монетки все, что хотите, сделаю – хоть мать родную продам заезжим купцам.

– Получишь вдоволь и злата, и серебра, не пожалею – ты меня знаешь! Кто мне предан, как собака, тот по жизни катается, как сыр в масле, а кто перечит – тот в сырой глине вечные сны видит.

 ***

После обеда Влас, как исстари завещано предками, вздремнул часок-другой. Очнулся и не поленился, раскидал шелковые подушки, сам натянул сапоги, кликнул царевну с сыном и, выйдя из опочивальни во двор, самолично огласил младшей дочери своё решение:

– Варвара, дочь моя, слушай волю царскую. Завтра же отправишься к старшей сестре Анне и её мужу – королю Поморскому, отвезешь мое послание, подарки и погостишь у них. Ну а коли надоест у сестрицы прохлаждаться, то езжай к Лидии – может там тебе придется по сердцу. Глядишь, за границей повзрослеешь, ума-разума наберешься, глянешь на манеры благородных дам и господ, да и как люди в мире живут – тебе полезно. Сожалею, упустил я твое воспитание: в своё время надо было за тобой получше смотреть. Ну да ладно, будем надеяться, что ты образумишься – чай, девица не пустоголовая и характер имеешь.

– Батюшка, выполню волю вашу, но у меня только одна просьба к вам имеется: немедля выпустите из заточения мою няню, а иначе я никуда не поеду или лучше в пруд брошусь – к русалкам.

– Ну ты, того, не дури, Варвара, свой нрав не показывай! Что за дети ныне пошли? Так и быть, по милости царской выпущу зловредную старуху – пусть отправляется на покой и мне на глаза не попадается. А ты изволь купи себе приличные наряды, а то ходишь в лохмотьях, словно и не царская дочь! Не позорь нашу отчизну за рубежом и думай, о чем говоришь.

– Так тому и быть, все исполню. Ну а одеяния мне не на что было покупать-то, батюшка.

– Не кори, доченька, а прости грешного отца – все о царстве думал, не до тебя мне было.

Тут ласково говорит Анфиса падчерице:

– Скатертью дорога, милая. Может, что-то хочешь пожелать на прощанье?

– Благодарю вас, царица, да что мне желать – не знаю. Пожалуйста, берегите батюшку.

Тут, как гром в ясном небе, подбежал к Варе братец Епифан, сынок Анфисы, в носу ковыряет и просит:

– Привези мне, Варька-замарашка, из стран дальних волшебные гусли-самогуды, что сами заводятся, сами играют, сами пляшут, сами песни поют. Я о них во всяких небылицах слышал, а своими глазами никогда не видел. Неужели врут?

Перепугалась Варя от такой просьбы – что за сказочные гусли! – аж под ложечкой засосало, но взяла себя в руки:

– Даже не знаю, что сказать тебе: где ж такое чудо дивное сыщешь-то? Не при царе Горохе живем, да и недавнее времена царя Салтана и сына его, князя Гвидона, миновали…

Тут подошла царевна, обняла сынка и пристально глянула на падчерицу:

– Ты как с царским наследником разговариваешь, невежда? Дитя просит – значит, надо непременно исполнить. Постарайся, Варенька, а без них обратно не возвращайся. Видишь, что любимый братец пожелал, а его обижать нельзя! Запомни это на всю оставшуюся жизнь – хоть долгую, хоть недолгую.

Перепугалась Варя еще больше, поразмыслила, смотрит на отца, как бы моля о подмоге, шепчет, слёзы глотая:

– Батюшка…

А Влас в ответ улыбается, сына гладит по голове и отвечает:

– Что ж, как говорится, устами младенца глаголет истина. Давненько такого не было – уж и не припомню, когда добры молодцы в путь пускались за разными диковинами, а Вещий Боян, искусный соловей старого времени, играл на гуслях и об их подвигах сказывал. Знать, так тому и быть! Повелеваю немедля огласить по всему царству-государству: тому, кто первый добудет для царской семьи волшебные гусли-самогуды – что сами заводятся, сами играют, сами пляшут, сами песни поют, – тому пожалую на вечные времена Заяцкие острова в Студеном море. А коли ты достанешь этакую невидаль, то пойдёт та землица тебе в приданое. Иди собирайся и радуйся отцовой милости!

– Благодарствую, батюшка.

Отвесила низкий поклон царская дочь отцу и мачехе, солёные слезы платком вытерла и пошла как миленькая в путь-дорогу снаряжаться – с таким отцом и мачехой много не поспоришь.

 ***

Вскорости хоть какой-то луч света блеснул в окошке – освободили из темницы Агафью. Обняла старушку Варвара, и поведала:

– Строго-настрого наказала мне мачеха привезти Епифану дивные гусли-самогуды, что сами заводятся, сами играют, сами пляшут, сами песни поют, а иначе, говорит, обратно домой не возвращайся. Я гляжу на батюшку – мол, спаси меня, а он ей всё поддакивает да талдычит: подарю тебе Заячьи острова в приданое, коли разыщешь необычную вещицу. К чему мне те острова сдались, где приют одним лишь чайкам? А где я найду такие дивные гусли?

А няня ее успокаивает:

– Понапрасну не плачь, не горюй, Варенька. Верно, судьба у тебя такая – против нее не попрёшь: не узнав горя, не узнаешь и радости. Если о тех гуслях говорят, знать, где-то они спрятаны – просто так люди болтать не станут. Надейся на себя и помощь Бога, остальное все устроится само собой. Правда всегда побеждает кривду.

– Так тому и быть… А почему батюшка за меня не заступился?

– Погляди-ка, вот ведь как крутит мужем Анфиса, словно скоморох ярмарочным Петрушкой из-за занавески. Куда хочет, туда и посылает. Чует мое сердце – для Власа добром это не закончится. На тебя, видать, Варенька, осталась последняя надежда: сестры твои давно отрезанный ломоть, а братья – на лесных рубежах, будто в ссылке.

– Но что я могу? Никто не обучал меня всяким премудростям. Что я там буду делать? Там, за границей, небось, все не как у нас: все умные, книжек да романов начитались, а я – просто дурочка. Я только грядку могу прополоть да за водицей с коромыслом сходить.

Агафья заключила в объятия воспитанницу и шепчет, чтоб никто не слышал:

– Всё ты сумеешь, вот только слушай сердце свое – оно тебе подскажет в трудный час. Трава-мурава там такая же, и солнце наше, и ветры дуют. Да береги себя вдали от дома, помни, чему я тебя выучила. Всегда говори как есть, правду-матку, ну только коли при смерти кто – то не руби с плеча, а лучше пожалей. Понапрасну всякую животину не обижай. А в подмогу дам я тебе нашего кота Мурзика и скворца. Они не дадут тебе пропасть на дальних стежках-дорожках, а коли настанут тяжкие времена – глядишь, и подскажут, как быть, али весточку от тебя пришлют.

– Но я не понимаю по кошачьи, бабушка…

– Ничего, приспеет времечко – сама во всем разберёшься. А я тебя здесь буду поджидать, коли доживу до той поры. А зловредной Анфиске не спущу твою ссылку – сердцем чую: это она, бесстыжая, всё подстроила и царя уговорила. Пускай злюка не надеется на прощение – злу-то долгий век не бывать, если супротив него бунтовать.

– Я сильно робею, ведь дальше нашего двора и не бывала нигде…

– Пришло время повзрослеть – да не по дням, а по часам. Так часто бывает: носится ребенок с куклами, а после – раз! – и стал взрослым, хоть и не хотелось. Соберись с духом, ты сильная – одолеешь причуды мачехи!

Царевна вытерла слезы, перекрестилась на иконы и снова уткнулась в плечо няни:

– Да ладно, няня, что зло в душе держать – простим ее. Кто старое помянет – тому глаз вон.

– А кто старое забудет – тому два. Нельзя над невинным дитем так измываться: уж чего захотели – из отчего дома выжить, да еще пожелали – добудь им невидаль, волшебные гусли! Где этакие возьмешь? Страшно подумать, что тебя ждёт впереди…

– А быть может, мне удрать куда глаза глядят?

– Погоди-ка, милая, не спеши. Ведь не на каторгу тебя ссылают. Чай, поедешь как царская дочь, а не какая-нибудь бродяжка.

Разрыдались тут обе – вот и всё.

Глава 2 «В путь-дорогу»

За ночь Варвара на скорую руку снарядилась в дальний путь, да собирать-то оказалось особо нечего: все её наряды влезли в малый сундучок. Благо еще в дальних чуланах дворца сердобольные ключницы сыскали три платьица да пару сарафанов, душегрею, платки, кой-какую обувку. Сама Анфиса с царского плеча пожаловала падчерице стародавние серьги с лазоревыми яхонтами да несколько ниток с помутневшим жемчугом и, нахмурив лоб, всё бубнила:

– Помни, Варька, мою милость, не забывай. Ведь я ж тебе, почитай, заместо родной матери! Верно говорю?

– Да, матушка.

– Всем о моей милости сказывай, не забывай, какая я щедрая. Меня ведь твоя мамка больно любила, вот и я тебе добром плачу.

– Век буду помнить милость вашу.

А Анфиса не унимается, всё про своё талдычит:

– Да про гусельки держи в голове, а то на беззаботных балах, как болтают всякие французы, с женихами закружишься под музыку и про все на свете позабудешь. Я-то знаю – как ни крути, а совсем недавно сама девицей порхала с ухажерами.

– Я про вас, матушка, и про гусли вечно помнить буду.

– Вот-вот, не забудь, а то память-то у тебя девичья: за порог вышла – и всё позабыла.

– Буду изо всех сил стараться поскорее воротиться с гуслями.

– Во-во! А мы поглядим.

 ***

На заре, лишь только солнечные лучи коснулись крыш городских домов, сонные слуги загрузили в карету Варины вещи, вдобавок – мяукающего кота и клетку с птицей. Никто из родных не прервал сон и не вышел проводить Варю, окромя Агафьи. Вскоре, сколь ни плачь, громыхая по брусчатке, покатил экипаж по дороге на запад, прочь из столицы. Осталась позади, в рассветном тумане, лишь только сгорбленная фигурка няни, шептавшей в след воспитаннице: