Тёмная сторона мачехи

Владимир Голубев

Тёмная сторона мачехи

Роман-сказка (сказочное фэнтези)

Книга I

«Чему бы жизнь нас не учила, но сердце верит в чудеса…» 

Фёдор Тютчев

Рисунки М. Соловьева

Глава 1 «Младшая дочка»

Так вот, у нас тут затеивается страшная сказка, да только далее будет всё по-всякому – лишь только крепче держись… А теперь начнём.

В некотором царстве, в далеком-придалёком государстве, в полуночной Руси, где русский дух и хлебом пахнет, в непогоду, когда ущербный месяц скользил по небу, народилась у царя Власа и царицы Ирины девятая дочка – да, верно, не вовремя. От зла и напастей не укроют крепкие засовы и стража с мечами. Глядят – а дитё-то рыжеволосое: ни в папашу, ни в мамашу. Подивились родители, братья и сестры, да делать нечего – своя кровинушка сопит в колыбели.

Усердно думали-гадали матушка и батюшка, какое младенцу дать имя, ведь, почитай, на старших сестриц уже все царские имена ушли – от Анны до Ярославны. И тогда окрестили малютку по святцам – Варварой. В руки кормилицам передали и строго-настрого наказали во все глаза смотреть за дитятком. А сами по-прежнему царствуют…

Всё на первых порах вроде шло славно и ладно: по утрам солнышко вставало, рожь на полях поспевала, младшая царевна в колыбели подрастала. Да вот немного погодя приключилась напасть – нежданно-негаданно расхворалась матушка, когда Варя лишь только, едва-едва, ходить начала. Еще вчера была румяная Ирина, а ныне – бледна, как утопленница. То ли какая ведьма, давшая обет нечистой силе, по лютому навету своё проклятие наслала, то ли еще какие злые чары добрались до царицы, может, сглазил кто-либо… Кто ж ведает, от чего зло навечно поселилось на земле?

Бросились царские дьяки строчить слёзные грамоты во все волости и окрестные страны, желая немедля созвать лекарей со всего света. Да только напрасно гусиные перья перевели да исписали пуд чернил – царица Ирина угасала на руках супруга, словно сорванная кувшинка без ключевой водицы, и все шептала:

– Милый, заклинаю тебя, вырасти наших детишек, не забывай о них.

– Дорогая, все исполню, никого не обделю и глаз с них спускать не буду.

 ***

Но не долго горевал царь – скорбеть всякие заботы не давали. Непросто стало Власу в одиночку управляться с немалым семейством: худо-бедно, а за двумя сыновьями и выводком дочерей нужен глаз да глаз; нянек да учителей пруд пруди, да за чужими детушками смотрят редко как за родными. Да еще и за царством дённо и нощно требуется пригляд, ведь то война на рубежах, то неурожай, а то и случается пожар – от копеечной свечки спалит целый град. Хотя помощников, почитай, сотня, да всякий, случается, про свой карман думает, а не о благе народа… А еще, как ни крути, уныло – даже царское житьё – без женской ласки и добрых слов. Тем паче, когда кругом столько красных девиц: тут у кого хочешь голова закружится, как говорится – седина в бороду, да бес в ребро. Потому-то, лишь только истёк положенный траур по Ирине, забыл про печали вдовец. Скинув чёрные одёжи, да на следующее утро повел под венец юную боярыню Анфису из рода Щурских, что прислуживала угасшей царице да после кончины Ирины умудрилась часто мелькать пред очами вдовца.

Новоиспеченная супруга, лишь только вселилась в царские хоромы и свои сундуки перетащила в палаты, немедля принялась свойские порядки устраивать: замки поменяла, враз все окошки прикрыла, чтобы ясный свет не мешал, да еще чижиков и соловьев из клеток собрала, кухарке велела лапшу сварить. А вместо веселых птах завела для забавы летучих мышей.

Немного погодя молодуха взялась царских дочек замуж распихивать по соседним странам – чем дальше, тем лучше, лишь бы у нее под ногами не путались, и спокойно жить не мешали. Спешно разлетелись сестрицы, будто ласточки-птицы, кто куда, правда, как ни крути, с глазами на мокром месте. А что сделаешь – против мачехи не попрешь, плетью обуха не перешибешь, коли родной отец под её дудку пляшет. А двух братьев Анфиса с трудом, но уговорила Власа удалить в далёкие крепости на самых рубежах – чтоб, значит, перед глазами не мелькали и не мешали править новоявленной царице.

А царь Влас тем временем будто павлин – на радостях обо всем запамятовал, да день и ночь обхаживал молодуху, недосуг ему приглядывать за младшей дочкой, да и не царское это дело. Знал только, сидя на троне, всё бубнить, словно какая-то заморская игрушка с заводной пружиной:

– Анфисушка, ваши чары околдовали меня…

А горемычную сироту с глаз долой сплавили под досмотр кормилице, а через год-другой, на счастье или на беду, про нее-то, почитай, позабыли – что отец, что мачеха. Осталась при царском дворе одна маленькая Варюха-горюха, всё за няньку прячется…

 ***

А приютила подросшую царевну в своей каморке, с котом да ручным скворцом, старая нянька Агафья – что ж, в тесноте да не в обиде. Вот так они и жили-не тужили. Когда девчонка подросла, из обносков и старья пошила старушка ей простенький сарафан и передник да рубаху. А девичий венец они расшили грошовым стеклянным бисером – словно у простой селянки с пригорода.

Среди царской прислуги она и росла, как сорная травинка, но добрая и приветливая. Понятное дело – никто зазря не обидит царскую дочку, в глаза слова плохого не скажет, но и за свою не принимали, как ни крути: да не нашего рода-племени, говорили кухарки да повара, конюхи да ключницы. Как вся ребятня, еще до первых петухов просыпалась Варя: помогала взрослым – коров поила-кормила, дрова и водицу носила, печку топила, белье на речке стирала, в тереме полы мыла. Лишь к вечеру убежит с ребятами на речку купаться или цветы собирать, хороводы водить да песни петь…

Изредка, лишь только старшие братья с дальних рубежей справлялись о ней, да к большим праздникам с оказией присылали гостинцев да письма с приветами и наставлениями. А тамошний дьячок повздыхал-повздыхал да выучил грамоте девчонку, арифметике обучила ключница, художествам всяким – старый иконописец, а книги из отцовой кладовой втихомолку приносили верные слуги…

 ***

Славно и то, что хоть нянька Агафья, бывалоча, кликнет девчонку:

– Идикось ко мне, сиротка моя, горемычная…

Да пригреет, обнимет, к сердцу прижмёт и все ласково шепчет:

– Хоть я тебя, милая, приголублю да пожалею. И сказочку на ночь поведаю про Снегурочку, и песенку спою, как сама я садик садила, сама садик поливала.

Подросла Варя, спорит и огрызается:

– Нянечка, я не сиротка какая, у меня же есть батюшка!

А потом подумает-подумает, ресницами похлопает, заплачет и говорит:

– Хотя, видно, лучше б мне было родиться не в царской семье – были бы у меня настоящие матушка и батюшка…

– Сердечко моё, Варюша, ты еще совсем молода, у тебя молоко на губах не обсохло. Поверь старухе: и при живых родителях, дедах и бабках – страсть сколько недолюбленных сироток.

А после, бывало, няня вздохнет и добавит:

– Не ведаю, поспею ли тебя выучить как следует уму-разуму. Умней поскорее: дураки-то удачливы только в сказках.

– Беспременно, нянюшка. Вы еще у меня на свадьбе погуляете, да вдоволь каблуками постучитесь, да пирогов и мёда отведаете.

– Хоть я стара, да буду силиться дожить до твоего красного дня. Вот лишь бы прошли твои веснушки, а рыжую косу-то можно спрятать под платок.

– А что, бабушка, рыжих таких, как я, никто не любит? Вон конюх, я слышала, тихонько пробурчал: «Ни рожи, ни кожи», верно, про меня.

Агафья смеется:

– Много глупостей люди попусту болтают, мол, среди рыжих святых не бывает.

– Стало быть, будут! Я покажу – дело не в веснушках и не волосах! – сквозь слезы упрямится Варя.

– Говорят, мол, с чёрным в лес не ходи, с рыжим дружбы не води… Только глупости всё это, не расстраивайся и не реви. Да не слушай вздор – ты еще совсем дитя малое. Вот вырастишь, тогда всем красным девицам нос утрешь!

– Стало быть, я не хуже других, няня?

– Ну да, глупое дитятко.

– А отчего со мной боярские дети не знаются и не играют, стороной обходят, словно я из другого теста сделана? А соседские ребята хоть и играют, а вот секретами со мной не делятся, будто я им не своя.

– Так и есть, Варенька: от одного берега тебя судьбина отнесла, а к другому так и не прибила.

***

Вот так и шли своим чередом – то с дождем, то со снегом – дни и месяцы. А когда подоспела пора взрослеть, выглянуло из-за туч доброе солнышко: откуда ни возьмись явилась у младшенькой девичья стать, да и коса нежданно-негаданно потяжелела, пусть даже веснушки щедро разукрасили лицо. Бывало, идет за водой с коромыслом девица, волосы алой лентой перехватит – так будто солнышко несёт на плечах, всяк встречный на улице улыбается.

Помним, не забыли, что скоро сказка сказывается, да долго дело делается. Немало воды утекло, пока выросла Варвара. Царь Влас постарел, отпустил бороду лопатой, редко покидал дворец да сторонился сквозняков и яркого света. А царица зря время не теряла – родила сынка, да к своим рукам всё, что плохо лежит в царстве, прибирала и во всё свой нос совала. Куда не сунется – везде разлад: вот хоть дотронется случаем до «ваньки мокрого» или герани – глядь, тут же завянет.

Тем временем народец же, особо столичный житель, шибко грамотный стал и ввел новый обычай: чуть что не так или, наоборот, похвальба какая – так сразу об ентом пишут на листочке или бересте. А кто способен к художественным изяществам, тот мигом еще и рисует. Все эти грамотки на заборы вешают, мол, смотрите, братья и сестры, что в мире али у нас в семье творится. Ладно там – собака пропала или корова в каком орешнике заблудилась, тогда дело нужное: напиши лубок и по деревне развесь для всеобщего обозрения. Но народ-то грамоте обученный, не стесняясь, обо всем пишет: вот сосед с соседом не заладили, побрехали да за бороды схватились – и немедля весь срам на улицу, для всеобщего обозрения вывесили. А люди-то прохаживаются и между делом читают, как соседка соседку поносит… Особенно изгалялась молодежь друг над другом да над старшими: всякая школота, вместо того чтобы арифметику или рифмы на зубок учить, из лубка за уши не оттащишь… А добропорядочному горожанину, что в делах день и ночь белкой крутится, всякой ерундой заниматься не досуг.

 ***

Как-то поутру собрала Варя ярко-рыжие волосы в косу и пошла на огород за овощами для царского стола. Тут, как назло, приметила лихая мачеха незнакомую красну девицу: глаза темные прищурила, лоб нахмурила и строго-настрого спрашивает:

– Ты кто такая, из чьих будешь? Отчего раньше на дворе на глаза мне не попадалась?

Девчонка аж присела от неожиданности и грозного окрика:

– Ваша светлость, так я Варвара, младшая царская дочка.

Царица, видя, что перепугала девку, усмехнулась:

– Так и есть, гляжу – лицо знакомое: рыжая-бесстыжая! Зови меня «матушкой», чай не чужая я тебе, а поставлена вместо родной матери. Знаешь, как говорят: иному счастье – мать, а иному – мачеха.

– Как скажете, матушка.

– Не всякая мачеха – недруг, заруби себе на носу и людям сказывай, мол, добрее царицы нет человека во всей Руси-матушке. Лубок-то ведешь свой? Много у тебя зевак-читателей?

– Нет, матушка, не о чем мне писать, кроме как о морковке или капусте, да и некогда – целый день как белка в колесе.

– Заведи немедля – и меня там восхваляй, а уж я тебя пристрою, не забуду…

Царица, хотела уж было пойти дальше бранить стряпух на кухне, но замешкалась, пристально рассматривая падчерицу, что нежданно-негаданно свалилась ей на голову, и, качая головой, продолжила ледяным голосом:

– Как же я могла запамятовать про тебя, Варюха-горюха? А ты вот, гляжу, вымахала – ну прямо невеста! Да вот только словно сглазили тебя злые люди: вся в веснушках, да поди-ка – глаза зеленые, ну прямо вылитая ведьма; тебя, небось, даже лошади страшатся… В кого такая уродилась – не ясно? Ни в мамашу, ни в отца, а в заезжего молодца…

Варя вспыхнула, аж щеки стали пунцовыми:

– Как так можно говорить? В прадеда я, в Федора.

– Шутки ради укусила тебя. Погоди-ка, думаю, трудно будет тебе подобрать муженька-то: чай, мы живём не на болоте с лешими да водяными. Ладно, так и быть, покумекаю – может, какой захудалый боярин уговорится или, в крайнем случае, иной купчишка клюнет на царскую породу да в жёны возьмёт. Вот только одета ты как поломойка – никто в тебе не распознает дочку царя.

– Я замуж не желаю, матушка.

– Все девицы желают, а ты, значит, особенная. Что же ты хочешь – всю жизнь на огороде проторчать, как пугало?

– Хотелось бы отправиться на жительство к старшим братьям, Ивану или Василию. Помогать им стану или, на худой конец, примусь городских детишек грамоте обучать.

– О, да ты мне дерзишь, против воли идёшь! Я о твоем будущем пекусь, а ты перечишь! Видно, давно не наказывали тебя! Что повелю, то и сделаешь! Чай, не забыла, ты в моей власти! Не позабудь, чудо юродивое: мать-то все гладит по шерсти, а мачеха может и насупротив.

Варя кинуло в жар, она вновь вся покраснела и покорно отвечает:

– Помню, матушка, как такое позабудешь. Но замуж не хочется – мала я еще, няня сказывает…

Тут не удержалась и закричала царица, да каблуком застучала:

– Я смотрю, девка-то ты с норовом, вся в покойную мамашу! Не тебе, сопливой, решать, какую судьбу выбирать! Но я тебя живо обкатаю – не таких упрямых видывали, а ныне настырные как шелковые ходят, ниже травы да тише воды.

 ***

С тех пор стала думать да гадать царица Анфиса, как тайком извести падчерицу: желает одна быть хозяйкой в палатах да властвовать во всем царстве. На первых порах послала она верных слуг подглядывать за ненавистной девчонкой и выведать, что она из себя представляет, что про нее народ говорит и пишет в лубках. У нас ведь как – разок оступишься, на весь век запомнят. Да не с чем воротились соглядатаи: мол, девица как девица, скромная да работящая и всякому, кто ни попросит, хоть стару да младу, помогает; грамотки похабные не пишет и по белому свету не пускает…

Что ж, мачеха тоже совсем не промах, хоть при случае и изображает из себя добрую простушку. Вот и решила поскорее выдать замуж девицу – послала трёх наилучших свах потолковать с падчерицей о женихах. Да вот только вышло-то не по её замыслу: больно Варвара непослушна. Правда, гостей ласково приняла, пирожками угостила, а про свадьбу слышать не желает – брови насупила и враз восвояси выпроводила. Силком же ее под венец не потащишь, думает Анфиса: ведь не корова, да и держать язык за зубами не станет – растреплет по двору, как с ней обходятся, дурнее, чем со служанкой. И тогда, как на грех, пойдут пересуды по всему царству-государству: на каждом заборе повесят горячую новость про несчастную царевну и ужасную царицу. У нас-то, как ни крути, народ такой – сирот-то жалеют, иногда почем зря. Так, не ровен час, докатятся злословие до соседних государей: мол до чего дожили в Рутении1 – младшую принцессу царь и царица силком сплавили под венец, видно, лишний рот им не прокормить, совсем плохи дела… Стыдоба для всего царства – после во век не отмоешься. Да и не пригоже в чужих глазах быть посмешищем – так думала царица и все от злости ногти кусала.

 ***

Созвала вскоре Анфиса сродников и верных слуг в свои палаты, двери на засов затворила – от царя и случайных людей – и стала с ними гадать, что с падчерицей Варварой делать…

– А давайте ее, как слепых котят, на болоте утопим – никто и не заметит пропажу, экая невидаль, рыжая девка, – предложил племяш Гаврила, еще тот лоботряс и страстный любитель скачек на немецких жеребцах из Мюнхена.

– Рада была бы я такому исходу, да не выйдет! Прислуга подымет шум – они её больно любят, говорят: «она наша, как вырастит заступницей нам станет»! – возражает Анфиса.

– Тогда, может, потихоньку отравим? У меня для такого случая припасена в подполе цельная бутылка заморского яда – им весь город, не грех, отправить на тот свет! – советует дядька Павло.

Царица слегка ухмыльнулась и потерла руки:

– Вот здорово, как я могла позабыть такой проверенный способ! Вот только загвоздка – как мы ей подсыплем отравы? Она живет в клетушке у старой няньки! А её ни за какие деньги или посулы не подобьёшь отправить в иной мир воспитанницу.

– А что, неужели такие люди на земле остались? – поинтересовался Гаврила.

– Остались, оказывается. Не все продаются за деньги да удовольствия. Если б так, то мы бы давно всем миром управляли. Уж поверь мне, злата у нас предостаточно! Я на нее порчу насылала и привороты делала – перья в подушку хоронила и след ее изымала, на воду шептала, а с неё всё как с гуся вода.

– Надо мне об этом в лубок накатать, пусть мои читатели подивятся.

– Тихо, Гаврила! У тебя, как я погляжу, на уме только девки гулящие, жеребцы и поганые лубки, а мы о деле говорим. Анфисушка, позови ее трапезничать в царские палаты и незаметно добавь зелья – вот и все дела! – советует Павло, отхлебывая из кубка заморское вино.

Призадумалась царица, губы от злости кусает. А после продолжает:

– Весьма опасно, если Варюха после царского обеда нежданно помрёт. Глядишь, бояре меня заподозрят – ведь не Влас же травит собственную дочь? Для того есть мачеха: ей на роду написано угробить падчерицу. Народ примется злословить на вашу царицу, на заборы листочки вешать со своими домыслами, мать их… Гады наслушались глупых сказочек про добро и зло и быстро поймут, чьих рук дело. Эх, была бы моя воля, я бы все небылицы и басни запретила да изничтожила, особенно про Морозко. А этих сказочников, будь моя воля, за Урал спровадила бы – дороги мостить, хоть какая от них будет польза.

А Павло ей вторит:

– Один вред от сказителей. Погоди, придет наше время – мы и до них доберемся.

А Анфиса все не унимается:

– Просто так ее не угробишь, не приведи нечистый. Сами знаете: что станет явным, так, глядишь и до бунта дойдет. В соседней стране королева послала падчерице наливное яблочко – она его съела и стало ей плохо, да к утру угасла, так все ее и заподозрили. А царек-то наш хоть слаб стал – что телом, что умишком, – да догадается, что стряслось с первой женой! И нас всем скопом в темницу заточат, на времена вечные.

– С прежней царицей-то пронесло! Ведь как ни крути, а чисто сработано – никто на нас не подумал, уж сколько лет прошло, все шито-крыто, – заспорил дядька.

– Но тогда царский повар больно денежки любил и взял на себя грех – да понемногу травил Ирину. Только лишь стряпуну не пошло в пользу то самое серебро да злато: на радостях захлебнулся бедолага в грязи подле трактира.

 ***

Заново умолкла родня да слуги верные, призадумалась, что им с сиротой делать. Говорит тут старик, белый как лунь, Анфискин дед:

– Коли напрямую не выходит ее угробить, тогда исподтишка мы ее заклюем и в болоте утопим.

– Но как, дедушка?

– Знать, надо бы оговорить девку-то. Я намедни ее встречал на заднем дворе – она цветы поливала: очи у нее зеленые, будто трава-мурава по весне, и волос ярко рыжий – ну прямо чародейка. Таких колдуний, что знаются с нечистой силой, у наших соседей, да и за морем, жгут на кострах без разбора, целыми дюжинами, чуть ли не каждое воскресение. Вот и займитесь: оговорить не трудно в наше время – все про всех всё знают и без конца сочиняют всяческие истории, да и народ падок на всякую чертовщинку. Эх, живем, прямо, напоказ и до конца сами не ведаем, что придумано, чего нет в помине. Тогда ей жить-то станет не в радость, и мы ее тепленькой возьмём в оборот…

Подпрыгнула от радости Анфиса, трон оттолкнула и давай отплясывать да прихлопывать, приговаривая:

– Ну, дедушка, ты хитрец! Знатную дорожку показал! Уж я постараюсь слухи повсюду распустить, всенепременно Варьку оговорить и что-нибудь подстроить, чтобы отец от нее отвернулся. Гаврила подрядит заборных писак – уж они, кто за ломаный грош, а кто и так из-за своей дури, постараются: все стены изгадят писульками про рыжую колдунью. Вот только незадача: в нашем царстве ведьм на костре не сжигают, мы, чай, живем не в Европе. Как быть-то?

– Так когда про нее пойдет дурная слава, вы, мол, для её же «блага» отправьте девку за границу, – советует зловредный дед. – А там, уж поверьте, с ней живо сладят и как надо поджарят. Или, глядишь, Влас помрёт, и твой Епифан унаследует всё царство. Вот тогда запылают костры с несогласными – почитай, от моря до моря, и отрава наша сгодится, всё в дело пойдёт. А она и не вернется сюда никогда…

– За рубежом имеется своя «инстанта», наш лубок-то с нее умники содрали. Там ее тоже за золотишко ославить можно – чай, за бугром-то денежки еще больше нашего любят.

– Хорош, Гаврила, вот так смена растет! Вот и славно! Нет на земле хитрее и злее нашего рода Щурских – всего, что пожелаем, добьемся! А теперь давайте пить и гулять! – крикнул Павло. – Для чего живем-то, забыли? Да что бы спину не гнуть, а сытно жрать, пузо икрой и раками набивать!

– Будем бражничать и глотать горькую – нет нас хитроумнее на свете! – подхватил Гаврила.

На том и порешили: да за накрытые столы сели, посудой загремели, все закуски опрокинули да на пол побросали. А мачехин наследник, недоросль Епифанка, выбрался из палат, да хвать заграничный самокат – и покатил на дальний двор. Приметил рыжую косу сестренки на огороде, среди капусты, и давай дразниться:

– Проживай в своей деревне, похлебай-ка постных щей, поноси худых лаптей!

Девица распрямилась и обернулась на голос:

– Кто тут озорует?

– Кто-кто – да дед Пихто.

Ответил парень, но увидев взгляд сестры, малец нахмурился и удрал на конюшню, приговаривая про себя:

– Нашли мы и на тебя управу – живо у нас запоешь, как миленькая…

 ***

С тех самых пор и поползли по царскому двору и столице настырные разговоры, что, мол, у нашей Варвары зловредный взор: на кого не посмотрит – тот сразу хворает, а слабосильные детишки попросту гибнут. Да что там люди – коли даже буренки на скотном дворе перестают давать молоко. Все вокруг только об этом и судачат: кто верит, а кто своим умом живет – тот сомневается, но, как известно, на каждый роток не накинешь платок. Боярские детки всякие гнусности о Варе на заборах пишут и рисунками украшают, где якобы ведьма творит свои дела – град вызывает, да порчу наводит, чтобы все видели и читали. Вскоре даже до простого народа в глухих деревнях такие вести докатились.

Да мало Анфисе злословия – вот что ведь удумала: пока Варя с няней были на службе в храме, верные слуги царевны подкинули им в каморку всяких книжек еретических да колдовских – «Зелейник», «Чаровник» да «Волховник». И под кованый сундук упрятали – сразу-то и не приметишь, хоть каждый час убирайся, да под сундук не полезешь.

Вдобавок подрядила мачеха за звонкое серебро скоморохов – шутов гороховых, чтобы по всем окрестным городам и весям они сказывали и показывали в лицах простому люду те обманные пересуды про младую царевну: мол, знамо дело, ведьма она и колдунья. Коли град где пошёл из грозовых туч – то верно Варька наслала; ежели вихорь со всей силы дует да рожь и пшеницу к земле клонит – то всенепременно её рук дело. А наш народ-то – он эдакий, дюже доверчивый: всему верит, даже явным нелепицам и пустословию.

День и ночь ходят-бродят потешники пустоголовые по улочкам-переулочкам, гусли звончатые теребят, в звучный бубен бьют да на дуде играют, что есть мочи распевают:

За рекою, за Окой,

В подполье Варя сидит,

Косы рыжие чешет,

Глаза, что часы,

Когти, что вилы,

Руки, что грабли,

В карты играет,

Кости бросает,

Отвары злые варит,

Деньги считает,

Чертей приручает.

А публика-то диву даётся да подпевает шутам-зубоскалам, чудные слухи повторяет, по заулкам-переулкам словно сор разносит нелепую молву. От такой – то ли славы, то ли травли – в лес убежишь, со зверями жить станешь: с ними и то спокойнее…

 ***

С тех пор стали люди, волей-неволей, сторониться царевны младой: дальней стороной обходят, в глаза не глядят, мимо идут, да всё крестятся, словно окаянный изверг какой перед ними, а не красна девица. Одна няня Агафья по-прежнему ласкова с ней, как с дитём малым, и всё твердит:

– Не кручинься, не плачь, Варюха-горюха, я тебя в обиду не дам. А кто к нам в чуланчик придет тебя обижать, так я его палкой по спине огрею.

– Как тех наглых крыс, что съели наши запасы?

– Уж с кем-с кем, а с крысами мы справимся. Когда-нибудь прогоним из терема – вот увидишь.

– А если батюшка придет или мачеха?

– Коли со злом приспеют, то и им достанется по первое число – нечего дочку без пригляда оставлять, сиротою делать при живом отце да попускать, чтобы злые люди на нее напраслину городили. Удумали из тебя сделать чародейку – как можно так наговаривать! Вот жива была бы твоя матушка – все шло бы по-иному, а теперь тебе самой надобно свою путь-дорогу выискивать среди других. Но не печалься – я тебе подсоблю.