Долгая счастливая жизнь

Раньше был Валя.

Ещё четыре дня назад он написал бы ему, и они пошли бы бесцельно бродить по спальным районам, пиная камешки. Или остались бы у Паши играть во что-нибудь на компьютере – Вале нравилась «Цивилизация».

Раньше ему не приходилось об этом даже задумываться.

Маршрутка увозила его в противоположную от музея сторону, и ощущалось это неправильно. Пашина тревога просачивалась между затёртыми сиденьями, вырывалась дымом из выхлопной трубы и оставляла мокрые пятна дороге.

Каждый раз, когда маршрутку подбрасывало, Паше казалось, что они наезжают на что-то живое.

Катя жила в районе, застрявшем в Советском Союзе: от всего в нём пахло плакатно-кабинетной старостью, лакированной мебелью и любовью к вождю. Одинаковые панельки жались друг к другу боками, как замёрзшие коты.

Она встретила его у подъезда и сразу обняла, не дав ему даже рта открыть. Руки у неё были совсем тонкие. Паша подумал, что может их случайно сломать, если обнимет в ответ.

– Даже представить не могу, каково тебе сейчас, – сказала она, провожая его до квартиры. – Мы с Валей не так близко общались.

А Паша думал о пучке травы, проросший сквозь землю у подъездного козырька. Трава не ожидала холодов и теперь умирала, как и вся остальная природа – опешившая, испуганная. Паша запомнил жёлтый одуванчик, сжавшийся обратно в бутон. Он весь покрылся белёсой коркой: кажется, инеем.

– Но общались же, – сказал Паша.

Катя отвела глаза.

– Да.

Она ещё что-то говорила, пока показывала ему, куда ставить обувь, и провожала на кухню. Паше было сложно сосредоточиться на её словах: слишком шумно закипал чайник, слишком часто в окно стучала берёза, слишком тусклый солнечный зайчик прыгал по клеёнке на столе. Катя кивнула на мягкий стул и Паша, сев, накрыл этот зайчик ладонью. Солнце мазнуло его по руке и совсем исчезло в облаке.

– У меня сырники почти готовы, – сказала Катя. – Мои фирменные. Будешь?

Паша не смог вспомнить, когда последний раз нормально ел.

– Десять минут, – пообещала Катя. – Будет очень вкусно.

Она сняла полотенце с глубокой миски, разогрела сковородку, слепила сырник. Творог уютно зашипел. Запахло ванилином с клубничным вареньем. Паша уставился на голубой огонёк газа на плите.

– Известно что-нибудь? – спросила Катя. – По поискам.

– Нет.

– А я думала, Шура тебе что-то…?

Паша пожал плечами. Он не знал, откуда она была в курсе, но не чувствовал себя в праве пересказывать их с Шурой разговоры.

На самом деле, Катя не хочет этого знать.

Она обернулась через плечо, но не стала ничего говорить. Хвост из тёмных волос качнулся вслед движению её головы; один локон завитком прилепился к футболке. Новый сырник – абсолютно такой же, как первый, – появился у неё в руках. Получалось здорово.

– Включить музыку? – спросила Катя, и Паша быстро кивнул. Возможность только слушать, а не говорить, была очень кстати.

Он даже не знал, зачем приехал.

Катя положила новый сырник на сковородку, перевернула первый румяным боком вверх, вытерла руки и потянулась к колонке. По кухне разлились зефирные звуки ксилофона. Пашу всегда было просто отвлечь музыкой: он попытался мысленно разложить мелодию на переборы. Катя, удостоверившись, что не нужно ничего переключать, вернулась к плите.

«Лазеры из глаз, трафик до луны…»– запел солист таким голосом, будто укладывал слушателей спать. – «Береги себя. Мы обречены.»

– Это Mujuice, оставляю?

«Ласковей тоска… вместе веселей… каждый день…»

– ...Да.

– Уже почти готово.

– Спасибо.

«Каждый день… каждый день…»

Паша только усилием воли смог заставить себя разжать челюсть. Всё нормально. Всё хорошо.

Просто песня не в его вкусе, а в Валином.

«Всё нормально, всё нормально, всё нормально…

Каждый день…»

Вот бы ему скинуть.

– Готово!

Сырники с хрустящей рыжей корочкой. На сломе – зефирно-мягкий творог. Паша уставился на тарелку, как будто она влетела на стол из окна, но в окне была только берёза.

«Лучшие друзья – палки и ножи; нечет или чёт, все наоборот…»

И лапа хищника у Паши на груди. Тяжёлая, как десять школьных рюкзаков.

И пахнет лесом.

«Потерпи ещё… будь проще и сильней… каждый юный день…»

– Спасибо, – выдавил Паша.

– Пожалуйста, – улыбнулась Катя. – Приятного аппетита.

«Всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально… каждый день».

Паша взял вилку и как-то неловко, неправильно воткнул её в творог. От тарелки шёл пар. Он пах ванилином и соснами.

Лапа надавила сильнее. Затрещали рёбра.

«…каждый день…»

Паша поднял глаза и встретился ими с Катей. Она ждала его реакции, стоя рядом со второй тарелкой в руках.

У лапы были когти.

Паша положил кусочек сырника в рот и улыбнулся. И правда – очень вкусно.

«…каждый день».

При первой же возможности Паша улизнул в туалет и долго стоял там над раковиной, отчаянно пытаясь проглотить то ли пробку из воздуха, то ли рвотный позыв.

Зря он приехал.

Катя не виновата. Она хотела как лучше. Сырники вон сделала. С вареньем.

А лесом всё равно пахнет.

У Паши по загривку побежали мурашки. Пульс участился – без причины, без основания. Чьё-то горячее, влажное дыхание обожгло шею сзади. Паша рывком обернулся, но никого не увидел. Дышать стало трудно. Жарко – холодно, жарко – холодно.

Из зеркала на него смотрел человек, которого Паша не узнавал. Два огромных серых глаза на бесцветном лице. Пропорции искажены. Черты лица неправильные, ломкие, с резкими углами. Кожа мертвеца. Бледная, желтушная.

Стук. Удар. Мёртвый воробей.

А рядом.

Кто-то.

Дышит.

Это прошло через несколько минут. Паша вытер о джинсы потные ладони, а потом понял, что лицо тоже мокрое. Волосы слиплись на лбу. Его трясло, зубы стучали друг о друга. Он хотел вытереться полотенцем, но ему стало стыдно, и он использовал капюшон.

В зеркале снова был он. Просто бледный и очень уставший.

Поддавшись секундному порыву, Паша поднял толстовку с футболкой. Всего пару минут назад ему казалось, что над сердцем должен остаться след. Давящая боль стала острой, а теперь фантомная рана ныла, как давно заживающий синяк.

Ещё никогда в жизни ему не было так страшно.

Когда он открыл дверь, Катя вскочила на ноги.

– Всё хорошо?

– Э-эмм… Да…

Но Катя ему, кажется, не поверила.

– А что? – всё-таки решился спросить Паша.

– Тебя не было полчаса, – сказала она.

Паша закусил язык. Это не может быть правдой, полчаса – это слишком много. Он же не мог пробыть здесь уже час?

Сколько он простоял над раковиной?

– Правда хорошо?

Катины глаза бегали по нему, как будто не могли решить, на чём остановиться. Паше захотелось, чтобы она про него забыла. У неё наверняка есть дела получше, чем с ним возиться.

– Я в порядке, – твёрдо, как смог, сказал Паша.

Катя фыркнула и опустилась на стул.

– Ага, – слабым голосом отозвалась она. – Конечно. Так я и поверила. Садись, чего стоишь.

Паша сел. Проще всего было делать, что говорят, – а не смотреть Кате в глаза.

– Все вы такие.

– Кто?

– Мужчины. – В ответ на его непонимающую паузу Катя вздохнула. – Всегда вы в порядке. Всё у вас хорошо. Жить будете. Плавали, знаете. И так сойдёт. Пустяки, ерунда. А потом у вас не простуда, а воспаление лёгких, и ногу пора ампутировать. Понимаешь?

Паша повёл плечом.

– Наверное.

– Я к тому, что… Паш. В твоей ситуации было бы ненормально быть в порядке. Если что, можно не терпеть, пока взорвёшься, а просто… поделиться, что ли…

Паша перевёл на Катю взгляд, и она запнулась. Как будто это так просто. Как будто это Пашин вариант.

Он пока ничего не сделал, чтобы заслужить чем-то делиться. Скорее наоборот.

В затянувшейся тишине берёза ещё пару раз ударилась о стекло.

– У нас с этим проще, – сказала Катя, и Паша заметил, что она обдирает лак с одного из своих ногтей.

Он не стал ничего отвечать. Его сырники остыли. Пар от них больше не шёл.

– Я всё думаю в последнее время… у девочек есть такая фишка, – сказала Катя, берясь за следующий палец. – Подруга подруге может просто так сказать, например, «я тебя очень ценю», или «люблю», или что-то в таком духе. Девочки обнимаются, в щёки друг друга целуют. В этом есть что-то такое… повседневное, понимаешь?

Паша мотнул головой: продолжай.

– А у парней такого нет, – сказала Катя и ненадолго замолчала. – Паш, я всё думаю про вас с Валей. Я бы… Нет, не знаю, что бы я чувствовала на твоём месте, но мне бы, наверное, было очень страшно осознавать, что мой друг пропал, а я ему никогда не говорила, как он сильно мне важен. Понимаешь? Но я вот что хотела тебе сказать… – Она перестала мучать ногти и заглянула Паше в глаза. – Я думаю, он знает.

У Паши защипало в носу и глазах, лицо горело. Он сглотнул, кивнул и решил на всякий случай ничего не говорить, а Катя не стала его заставлять.

– Хочешь… я какой-нибудь фильм включу? – спросила она после долгой паузы.

Да. Да, пожалуйста.

Паше было всё равно, что смотреть, и она выбрала что-то из десятки популярного – про монстров из моря, с которыми сражаются огромные роботы с людьми в головах. Хороший сюжет, чтобы вообще ни о чём не думать.

Сырники не лезли в горло, но Паша из вежливости всё равно ковырял их вилкой. Он даже не пытался вникнуть в сюжет и начал отключаться ещё до представления персонажей.

– Паш… ты мне важен, – сказала Катя через какое-то время. – Просто знай это, ладно?

Паша услышал, но не стал ничего отвечать.

7. Бейся, сердце, время биться

Проснулся он от того, что Катя тормошила его за плечи: сначала удивился, что умудрился уснуть, и только потом открыл глаза.

– Прости, что разбудила, – сказала Катя.

– Прости, что заснул, – ответил Паша.

Фильм встал на паузу, потому что титры закончились. Катя потёрла шею.

– Это стресс. Ничего удивительного.

Паша убрал с коленей тарелку, на которой сырники вернулись к состоянию первичной творожной массы. Он был уверен, что это безумно вкусно, но от одной мысли о еде у него начинало ломить всё тело.

– Мне пора, наверное.

– Да… – Катя виновато отвела глаза. – Я всегда за, чтобы ты тут был. Правда. Но у меня родители скоро вернутся.

Паша остановился на середине движения.

– Прости, я об этом не думал.

Катя махнула рукой.

Пока он влезал в кроссовки в прихожей, она смотрела на него, прислонившись к стене плечом.

– Ты завтра придёшь в школу? – спросила она.

Паша не знал, что занятия уже восстанавливают.

– У одиннадцатых и девятых экзамены через месяц. Они же не могут бесконечно уроки отменять. «Валя Валей, а учёба по расписанию».

Они встретились глазами, как будто без единого движения пожали руки.

– Я подниму эту тему в совете старост, – сказала Катя. – Они сейчас пытаются засудить музей, знаешь?

Паша не знал, но считал, что туда ему и дорога.

Ленточное ограждение. До сих пор в голове не укладывается.

На мгновение ему захотелось рассказать ей всё: про тоннели, про экспедицию Сафина, про шестьдесят километров лабиринтов и два пятна крови на камнях, про собак, которые лают, но не берут след, и про Дамира, и про Любовь Андреевну, и про…

Про «Когда ты уже вырастешь».

Пашу пробрали мурашки. Катя стояла прямо перед ним, смотрела ему в глаза, и хвост её тёмных волос сливался с дверным косяком. Катя разрешила ему приехать. Катя пустила его в дом, сделала сырники и сказала ему, что он важен.

Катя всё ещё думала, что он – хороший человек. А Паша знал, что это не так. И не мог – не хотел – её в этом разубеждать.

– Ладно… Прости ещё раз, что я так резко...

– Не извиняйся, – попросила Катя. – Не за что же.

И Паша весь внезапно наполнился к Кате щемящей нежностью – просто за то, что она была.

– Спасибо тебе. Огромное.

Она обняла его на прощание. Её макушка оказалась у Паши под подбородком, и он как-то резко осознал, что она ростом почти как Валя – может, немного ниже.

– Пожалуйста. Огромное, – сказала Катя.

Паше понадобилось выйти на улицу, чтобы осознать, что теплее не стало. Он надел капюшон и натянул рукава пониже. Холод лез под толстовку влажным ледяным осьминогом.

С Валиной пропажи прошло семьдесят семь часов. В маршрутку не хотелось. До дома – сорок минут пешком.

Паша обогнул остановку по широкой дуге. Ему всегда чем-то нравились обочины: их иллюзия безопасности, мнимое спокойствие. В Подгорске дорожное движение едва ли бывало оживлённым, но появление машин – не частое, но и не редкое – это делало непредсказуемым. В начальной школе кто-то говорил им, что дороги у них опаснее, чем в больших городах. Паша почти не слушал, в отличие от Вали. Жизнь вообще штука опасная.

Он ужасно соскучился. И весь день у него было плохое предчувствие. И весь день ему было страшно. И вчера тоже. И позавчера.

Потому что он виноват.

Паша пнул сигаретный бычок и побежал. Это же лучше, чем идти, и особенно – по такому холоду, и особенно – сорок минут. Сорок минут – это много. И мало.

Паша никогда не был религиозным человеком, но он бежал и молился. Не Богу, не Ангелу-хранителю, не Великой Вселенной, или кому там ещё молятся обычно. Никому и всем. Чему-то большому. Он не знал, не понимал. Прошло слишком мало времени. Он пока не успел.

И Валя не успел.

Паша бежал всё быстрее. Снова начался лес – зелёное пятно в черте города. Они все делают вид, что это парк, но это правда лес: с грибами, белками и наверняка волками. Большими и серыми. С тяжёлыми лапами.

Паша больше не мёрз. И молиться не умел. Он просто очень громко думал, а это ведь и есть молитва. Так ведь?

Он думал, что Валя всегда был лучше, чем он сам. И что говорят, что самые лучшие сгорают первыми. Но тогда ведь мир останется злым и дурацким, правда ведь? И в нём не будет смысла. Зачем быть хорошим, если от этого только беды? Зачем быть добрым? А Валя таким был – и с Пашей тоже. Он был добрым с Пашей, который этого не заслужил.

Паша пристал к нему, потому что хотел выпустить пар. Просто так. Просто потому что. Валя ничего для этого не сделал, но всё равно получил. Паше ничего не стоило бы промолчать, но не молчать было проще.

Это и значит быть плохим.

Паша бежал и хотел извинится, по-честному, глаза в глаза. А для этого надо, чтобы его нашли.

Живым. Пожалуйста, только живым.

Валя улыбался так, что улыбаться хотелось всем. Он был старательным, не лез вперёд паровоза, говорил иногда слишком тихо, но только не про историю – тогда он распалялся и становился похож на маленький факел, на летящего в огонь мотылька.

И он терпел Пашу, самого поганого лучшего друга на свете.

Мимо промчалась машина. Закат… Уже? Это слишком рано для мая, разве нет?

Значит, будет долгая ночь.

Паша перевёл дыхание и побежал дальше.

Пусть он вернётся. Пусть у него будет всё, чего он заслуживает – и чего не заслуживает тоже, потому что нужна же ему после этого компенсация. Пусть он закончит школу, решит наконец-то, кем хочет стать, поступит в самый крутой университет. Встретит кого-нибудь… кого-нибудь очень хорошего. Заведёт детей и кота. И собаку. И пусть готовит семье свой лимонный пирог по утрам в воскресенье, чтобы это была традиция, и пусть пирог подгорает, так даже вкуснее, и пусть они смотрят грёбаного «Индиану Джонса», потому что это его любимая франшиза, и её уж точно нельзя было использовать, чтобы его расстроить, это же низко и подло…

Паша споткнулся и чуть не растянулся по проезжей части – истерично засигналила проезжающая мимо машина.

В его песне ещё даже не было припева. Пусть она не оборвётся вот так: глупо и нелепо, на школьной экскурсии.

Хорошо, чем бы Ты ни было?

Ты же слышишь?

Паша выдохся. Мысли путались, причём уже давно, и голова от этого гудела, как камертон. Он взмок, стало жарко. Если сейчас надолго остановиться, он почти точно простынет и сляжет на неделю с температурой – но он правда безумно устал. Впереди замаячила остановка. До дома – десять минут.

Он просто немного отдохнёт. Ладно?

Ты же всё равно не слушаешь.

Он упал на скамейку. Синий знак с автобусом, совсем не похожим на настоящую маршрутку, окрасился оранжевым. Будет долгая ночь. Будет, будет, будет.

Может быть, всё и правда будет хорошо.

Он закрыл глаза всего на секунду, но заснул на полчаса. Засыпал в дне, а проснулся в ночи.

Как быстро всё может измениться, думал он, пока шёл домой. Холод пролез прямо в кости, теперь его нужно было разгонять силой, и он крутил руками, плечами, коленями, пытаясь следить, чтобы никто не сбил его в темноте.

Не успел обернуться, а солнца уже нет.

А может, никогда и не было.

Паша не помнил дома такой тишины. Казалось, её можно было потрогать, как липкое, слишком жидкое тесто. Может быть, на самом деле всё было обычным: шум холодильника, механическое тиканье часов. Но тишина была другой. Неправильной.

Он услышал Шуру. И маму. Почему Шура шепчется с его мамой?

Потом он часто думал: нужно было разворачиваться и уходить. Куда угодно, хоть обратно на остановку, хоть попытаться дойти пешком до центра. Просто попробовать унести себя как можно дальше, потому что пока он ничего не знал, всё было возможно. Валя Шрёдингера.

Но ведь это бы ничего не решило.

– Привет, – он поднял руку, чтобы помахать, но её пришлось опустить. Они так на него обернулись, как будто увидели призрака.

Не говорите ничего, подумал Паша. Пожалуйста, ничего не говорите.

Давайте просто сделаем вид, что всё хорошо.

Шура медленно выпрямился и развернулся к нему лицом. А потом сорвался с места и бросился в ванную. Мама прижала кулаки ко лбу. Судя по звукам, Шуру рвало.

Зрение Паши сузилось до круга света – всё остальное утонуло в темноте. Мама окаменела. Паша слишком автоматическим движением, как робот, повернул голову в сторону ванной. Тело не хотело в этом участвовать.

Шаг за шагом. Понемногу. Потихоньку.

Ещё можно сбежать?

Нет. Уже нельзя.

Шура сидел на кафеле и смотрел прямо перед собой.

Это кукольный домик, подумал Паша. Декорации, марионеточный театр. В них не кости, а шарниры. Кто-то дёргает за нитки, чтобы он шёл.

Это всё не по-настоящему.

Шура облизнул пересохшие губы. Паша заметил кольцо ржавчины вокруг крана. Нужно с ним что-то сделать. И помыть стены, на них пена засохла. И на трубах пыль.

– Паш, – сказал Шура, и у него дрогнул голос.

Паша. Не Цапля. Так его называют, когда всё становится совсем серьёзным.

Не говори ничего, пожалуйста. Я трус. Я сую голову в песок.

Паша в два с лишним раза меньше, он первоклашка, и его сосед по парте – мальчик с ямочкой на щеке. Когда он улыбается, у него в уголках глаз появляются лапки-складки, а у Пашиной мамы таких нет. У него дома улыбаться не принято, только если чуть-чуть. Он хочет спросить у мальчика, как его зовут, но никак не найдёт момент. И ничего ещё не было, а значит, всё может быть хорошо. Того, о чём он не знает, не существует.

Только вот он уже знает, правда ведь?

– Его нашли, Паш, – сказал Шура.

И Паша улыбнулся.

– Здорово, – ответил он. Улыбка становилась всё шире. Всё ярче.

– Он умер, – сказал Шура, и Паша увидел, что он плачет. – Он давно уже умер.

А Паша улыбался.

– Ха… – сказал он. – Ха-ха… ха…

– Паш…

– Всё нормально…

Всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально…

Паша улыбнулся ещё раз и пошёл назад, мимо кухни, в которой каменная мама всё так же сидела за столом. Вверх по скрипучей лестнице, в свою комнату. Он закрыл за собой дверь, сел на колени у кровати, и все предохранители разлетелись на атомы.

Паша уткнулся лицом в одеяло и закричал.

***

Валя рыл землю.

Бирду сказал, что он думает не в ту сторону, но у Вали не было сил ни на что другое. Ему нужна была почва под ногами – теперь, кажется, во всех смыслах. Сеять в неё было нечего, разве что иглы, и логики в этом недоставало, но ему начал нравиться сам процесс. Может быть, всё это – просто затянувшийся нервный срыв. Валя оправдывал себя чутьём и продолжал копать.

Чтобы запустить ту же реакцию, что в первый раз, он снова и снова расковыривал начинающую подживать ранку на руке. Кровь, смешиваясь с прозрачной сукровицей, продолжала течь и капать – пусть и не в таких количествах, как сначала.

В отличие от земли, камни от его крови не размягчались, и он просто вылавливал их из бурлящей пыли, так что грядка была скорее похожа на дыру в мироздании.

Наверное, останется шрам на ладони. Круто же? Солидно. Говорят, они украшают мужчин.

Земля снова зашипела. Если она реагирует на его кровь, это что-то значит. Наверняка это место подкинуло ему головоломку. Разгадает – и выйдет. Ключ, как в квесте или компьютерной игре.

Должен же быть хоть какой-то смысл. Хоть в чём-то. Хотя бы чуть-чуть.

Очередной комок почвы рассыпался в труху у него на ладони, и вот тогда он это почувствовал.

Такой боли он не испытывал ещё никогда: обжигающая волна, из груди идущая по всему телу, как сметающее всё на своём пути цунами. Что-то укололо его в сердце и продолжило вдавливаться внутрь, вкручиваться, ввинчиваться: ледяная спица, тонкая, как игла.

Валя упал на бок и свернулся комком. Он боялся шевелиться и даже дышать, от боли ноги и руки свело судорогой. Лёгкие словно пилили наждачкой – отчаянно и с силой.

– Началось, – послышалось над ним.

Валя знал, что это Бирду, но не мог открыть глаза, чтобы проверить. Под веками пульсировали красные пятна: крошечные, как точки, огромные, как самолёты.

А потом он ощутил ладонь у себя на лбу, и это прошло.

Когтистые пальцы взъерошили ему волосы.

– Спасибо, – прошептал Валя. Каждый вдох отдавался болью во всём теле, но по сравнению с тем, что было до, ощущалось это как благодать.

– Дыши, маленький.

Дыши.

Дыши.

Валя сосредоточился на сокращениях сердца. Руки отпустило. Ноги отпустило. Из живота ушёл тугой клубок спазма.

Бейся сердце. Время биться.

– Кто он? – спросил Бирду. – Тот, с кем связана твоя душа.

Последний человек, с которым ты разговаривал. Валя не смог ответить.

– Знаешь, в чём точно правы христиане?

Валя осторожно покачал головой. Когти в волосах почти не пугали. Они словно укладывали его спать.

– В начале было слово, – сказал Бирду.

Валя промолчал.

– Понимаешь, слова – это сила. Это обмен энергией. Ими нужно уметь пользоваться, но никто не умеет. Ты открываешь человеку душу, когда с ним говоришь. И душа остаётся открытой, какими бы ни были эти слова. В твоём случае – были не очень, правда?

Валя сглотнул. В горле пересохло, а пить всё равно не хотелось.

Хотелось только домой.

– Он мой лучший друг.

– Хорошо, что не худший враг.

Валя так и не понял, была ли это шутка. Он попытался улыбнуться, но было слишком больно.

И тут он понял.

– Тише! П-щ-щ, что за прыть, что за прыть… – Бирду придержал его за плечи, потому что Валя попытался сесть. В следующее мгновение он осознал, что это было ему нужно: голова взорвалась ослепительной болью, и он боялся даже предположить, как бы это ощущалось, если бы вскочить ему удалось.

– Что с ним? – едва слышно, на выдохе, спросил Валя.

– А что ты чувствуешь?

Бирду вообще любил отвечать вопросами на вопросы. Валя закрыл глаза. Если слова – это действительно так серьёзно, он должен был суметь правильно их подобрать.

– Как будто у меня в рёбрах жидкий металл. Очень холодный, – сказал он.

И этот сплав пульсировал. Не в такт сердцу, а вопреки.

Бирду качнул головой.

– Ну, с этим я ничего не сделаю, уж прости.

– Что с ним? – повторил Валя.

Он наконец-то смог приподнять голову, и Бирду подтолкнул его вверх. Валя сел, дыша в промежутках пульсации. Болели горло, лёгкие и голова.

– Судя по всему, твое тело нашли, – сказал Бирду. – И он только что узнал, что ты мёртв.

Это была первая настоящая боль, которую он здесь почувствовал. Первая – и не его.

А он умер.

– Нет, – сказал Валя.

– Ну всё, хватит. Ты повторяешься.

– Ты же сказал!.. В-вы же сказали… – Валя сбился, задохнулся, ощутил солёный вкус на языке.

«Нет тела – нет дела». Вот как это было.

Бирду вздохнул.

– Слушай, зайчик мой, – сказал он. – Формально – я мог дать тебе спокойно кануть в небытие. Исчезнуть. Испариться. Ты знаешь, сколько людей так пропадают в горах, что их никогда не находят?