Долгая счастливая жизнь

Вчерашнее суетливо-любопытное настроение города сменилось на мрачное и тревожное, как воздух перед грозой.

Днём Паша снова поехал к музею. По сравнению со вчерашним, меньше стало и зевак, и журналистов. Он задумался, можно ли зевакой считать его самого.

Бабушки не было. Паша понимал, что она, скорее всего, пишет статью, но ему почему-то хотелось её увидеть. Он побродил вдоль ограждения, вернулся домой, прожил день в ускоренной съёмке, а на закате снова отключился на стуле.

Ему приснилось, что ничего не было, и экскурсия ещё идёт. Им всем так скучно, что глаза слипаются сами собой. Они вроде шевелятся, а вроде и нет. Экскурсовод открывает рот и закрывает, но не издаёт ни звука. Оглушительная тишина и неподвижность.

И тут – жизнь.

Валя выныривает из толпы и идёт в сторону соседнего зала. Он слегка пружинит на носках, здоров и доволен. Он улыбается. А потом замечает, что Паша на него смотрит, подмигивает и показывает язык.

А Паша срывается с места.

– Ты чего? – удивляется Валя. У него ямочка на одной щеке.

– Давай вместе, – выдыхает Паша. – Пожалуйста.

Валя смеётся, смеётся, смеётся…

А я тут одно место заметил… Хотел там немного полазить. Пойдёшь со мной?

А если не туда? Давай куда-нибудь ещё?

А куда?

Куда-нибудь. Подальше отсюда. Давай пойдём домой?

Валя больше не смеётся.

Но это не мой дом.

Почему?

Голова гудит, всё вокруг плывёт. Валя дёргает его за рукав.

Я очень хочу туда попасть.

Пожалуйста. Валь… Валь, не надо.

Ну Паш.

Если он туда попадёт, всё рухнет. Небо расколется и кусками упадёт на землю. Будет ураган или землетрясение. Будет очень плохо. И очень холодно.

– Паш?

Валя не отступит: что-то тянет его туда. Тонкая золотая нить.

Вспышка жёлтого.

– Пора.

Но это не Валин голос. Паша перехватывает его руку за запястье:

– Ладно, но я с тобой.

И Валя ведёт его вглубь музея. Через коридоры, от которых начинает тянуть льдом. Через толпу застывших в смоле посетителей.

К пещерам.

Вот она – щель. Она светится. Она сияет. Но её свет, как и Валино внимание, словно чёрной дырой затягивает в бездну.

Валя делает шаг вперёд и наступает на камень, вскрикивает, взмахивает руками, хватает ими воздух и падает.

Паша хватает его за воротник и вытягивает назад. Они падают на каменный пол: испуганные, мгновенно взмокшие, с тяжёлым дыханием.

– Не делай так больше никогда! – кричит Паша, и эхо его слов с грохотом разлетается по пещере. – Зачем ты сюда полез?! Я же за тебя боюсь!

– Тогда почему тебя там не было?

Паша обернулся и понял, что рядом с ним никого нет.

Зато есть кровь.

Очень много крови.

***

Валя проснулся рывком, потому что рядом кто-то кричал. Тело одеревенело и сходило с ума, но первое, о чём он подумал: сердце бьётся. Как же здорово.

И только потом понял, что, наверное, это кричал он сам.

Тогда почему ему казалось, что кто-то его звал?

Валя трясущимися ладонями ощупал ноги. Они не слушались, так что сгибать их пришлось вручную, но он подобрал их под себя и попытался успокоить дыхание.

Он же дышал. Это главное.

У него было отчётливое ощущение, что только что он куда-то падал. Ему это снилось, но сон был таким… реальным.

И там точно был Паша.

Валя вытер лицо ладонью, но забыл, что она была в пыли и крови: подсохшая корка царапнула по щеке, а от землистого запаха он поперхнулся. Рядом горел его маленький костёр. Валя надеялся, что однажды разводить их станет проще – или что он выберется до того, как придётся это повторить.

А на небе – ни единой звезды.

Валя уронил голову на лапник. Паша. Не было ничего необычного в его присутствии у Вали в голове – они дружили с семи лет, ещё бы. Но почему… сейчас?

– Потому что ты связан с последним человеком, с которым разговаривал.

Валя снова подскочил, инстинктивно пытаясь нашарить рядом с собой что-то тяжёлое. Рука мазнула по пыли и ничего не нашла – палка осталась торчать в земле, а все найденные камни он вкопал вокруг костра, чтобы оградить огонь. Не успел он придумать, чем ещё можно обороняться, как в темноте блеснули знакомые жёлтые глаза.

Бирду вошёл в круг света, сел у огня и завороженно в него уставился.

– Надо же. Здравствуй, Ишатум, доброе пламя. Давно не виделись.

Валя боялся даже дышать. Казалось, Бирду его совсем не замечал. Он поднёс когтистую руку к костру и медленно погрузил в огонь пальцы. Валя резко втянул носом воздух, но ничего не произошло: пламя облизало Бирду руку, и он улыбнулся уголками губ.

– Почему ты роешь землю? – наконец спросил Бирду.

– Не знаю, – ответил Валя. – А нельзя?

Даже если нельзя – а кто ему запретит? Он уже умер – вроде как. Чем ещё его могут напугать?

Ладно, много чем. Но лучше об этом не думать.

Бирду погладил пламя по языкам и сверкнул на Валю глазами. Они были золотыми, как янтарь на просвет, и такими кошачьими. С острым вертикальным зрачком.

Он смотрел Вале прямо в душу.

– Ты был книжным ребёнком, да? Забавно. Я помню время, когда книги ещё не придумали.

Валя не знал, на что разозлился: на пренебрежительное «был», как будто сдвигающее его в сторону, на обочину жизни, или на уже второе по счёту наглое вторжение в его голову. В его мысли. В самое сокровенное и своё, что у него есть.

А ещё он играл с его огнём.

Валя моментально вскипел. Ладони закололо в каждой из крошечных ран. Захотелось броситься на Бирду, повалить его на землю и бить, пока у него не отвалятся рога.

Бирду склонил голову вбок и улыбнулся.

– Откуда столько жестокости, мальчик? Ты злился, когда умер?

И вся Валина ярость вдруг исчезла с тихим пшиком, как будто кто-то вынул затычку из раковины. Секунда – и ничего больше нет. Всё куда-то ушло. Вниз, вниз, вниз.

В землю.

– Я… не жестокий человек, – сказал Валя. Разжать кулаки оказалось сложнее, чем он думал. Он опустил на них глаза, но они не слушались, пока он не приложил к этому усилие.

– Я знаю, – сказал Бирду. – Вот и удивляюсь.

Но он не выглядел удивлённым. Это и на злорадство не было похоже, только на спокойное любопытство: так учёные смотрят на свои эксперименты, которые вдруг отказываются развиваться в заданной им траектории. Зная, что в любой момент могут прекратить исследование, они продолжают наблюдать, потому что это их интригует. Забавляет. Радует – интересно же, что получится. Ведь всегда интересно смотреть за тем, куда придёт твоё детище, понимая, что ты одной рукой можешь стереть его с лица земли.

Валя вдруг понял, что так и не знает, кто Бирду такой.

– Я становлюсь злее, потому что злился во время смерти? – спросил он.

Ему вспомнилось, как днём он смеялся над своей окровавленной рукой, с каким садистким удовольствием смотрел на бурлящую землю. В этом был не только триумф, но и ярость. Такая жгучая, что от неё было больно. Валя поёжился.

Всю свою сознательную жизнь он старался не быть злым. Он уходил от конфликтов, улыбался, когда на него нападали, и вместе со всеми смеялся над собой, даже когда его били. Он помнил, как всё надеялся, что они услышат это и перестанут, и они перестали однажды. Правда, тогда он больше не улыбался, и вообще дело было не в Вале.

Это была стратегия: любой ценой быть хорошим. Быть милашкой. Идти на компромисс. Нравиться максимальному количеству людей, чтобы точно не нажить себе врагов. Злость и раздражение обычно сметались подальше, и он не оглядывался на груду их ошмётков у себя за спиной. Только так он мог быть уверен, что с ним правда хотят общаться.

Потому что Валя Куров – хороший человек.

– Может быть, – сказал Бирду. – Пока нельзя точно сказать. Некоторые души после смерти черствеют.

– Я не хочу черстветь, – сказал Валя.

И душой быть ему тоже не хотелось. В таком контексте от этого слова пахло холодным расчётом, как от единицы измерения, вроде поголовья скота. Почти как «1 шт.» в товарном ценнике.

Но разве его появление – это что-то незначительное? Если это так, то где остальные души?

Бирду пожал плечами.

– Зависит от тебя. Я не знаю, как долго ты продержишься. Сюда не дотягивается Луна. Здесь другое время. Так зачем ты роешь землю?

– Скажу, если ты меня отсюда выпустишь, – сказал Валя. Он не сразу заметил, как перешёл на «ты», и понадеялся, что это только лишний раз покажет, что его не так просто запугать.

Но Бирду рассмеялся, а Валин желудок ухнул куда-то вниз, как на качелях.

– А ты дерзкий, мальчик. Мне нравится. Но отпустить я тебя не могу, прости. Боюсь, ты хочешь, чтобы я перевернул горы и опустил небеса на землю. Сам понимаешь.

– Тогда я не буду ничего рассказывать, – сказал Валя.

И улыбнулся.

Его лицо должно было до сих пор быть измазано грязью и кровью. Он представил себя со стороны: люди не захотели бы встретить такого на тёмной улице – примерно так, как сейчас его встретил Бирду. Что-то в этом было.

Он не чувствовал себя собой.

– Как хочешь, – сказал Бирду. – Но я бы предположил, что ты ищешь ответы не в той культуре. Не могу сказать, что это неправильное направление, но… да нет, погоди-ка, могу! Это неправильное направление! Ты как будто читаешь перевод перевода перевода, когда вполне способен заглянуть в оригинал. А ты ведь способен, правда? Ты же был книжным ребёнком, да, золотце?

Валя прикусил язык. Он заигрался, заигрался в крутого парня, и… почему Бирду звучит так знакомо?

Ты ведь способен, да? Заглянуть в оригинал?

И в Валю словно ударила молния.

– Подождите! – он подскочил на месте. – Бирду – это же как Нергал?

Обращение на «ты»? К чёрту. Глаза Бирду сверкнули жёлтым золотом, но Валя уже не успел бы остановиться.

– Шумерский бог смерти?

6. Каждый день

Бирду не ошибся: Валя был книжным ребёнком.

Он научился читать в четыре года и с тех пор делал это всё время. Папа не успевал за его темпом: он приносил ему то, что находил на распродажах, но Валя глотал книги задолго до того, как он попадал на них снова. Потом случился юбилей Сафина – и университетская кафедра, на которой он работал в Екатеринбурге, подарила его музею часть уже описанных предметов быта периода III династии Ура. Музей напечатал небольшой тираж книжек-брошюр, чтобы бесплатно раздать посетителям, а Валин папа подрабатывал там грузчиком.

Так в возрасте шести лет Валя открыл для себя мифологию.

Многие шумерские тексты до сих пор не расшифрованы, а те, что учёные могут прочитать, зачастую доступны только фрагментами. По сравнению со степенью исследованности греко-римской мифологии это – крошки на столе. Есть огромное поле работы, и не просто непаханное, а ещё даже не открытое. Поэтому вокруг них так много загадок, противоречивых мнений и теорий заговора: про них просто многое неизвестно.

И о богах тоже. Так, например, про Бирду в музее Сафина была всего одна строчка на стенде Нергала: о том, что в шумеро-аккадском массовом сознании они когда-то были одним целым.

– Не называй меня так.

У Бирду в лице не дрогнуло ни единого мускула, и Валя внутренне похолодел.

Как он там только что думал? Его не так просто напугать? Пожалуй, это можно вычеркнуть.

Что он только что наделал?

– И Нергал – не просто бог смерти. Он был царём Иркаллы, страны без возврата. Владыкой преисподней. Супругом Эрешкигаль, зимы и холода, самой смерти во плоти. Господином обширного города. Убийцей всего. Диким быком Ана. Богом чумы, мора и алой звезды, войны, истребления, финиковых пальм…

С каждым словом Бирду становился больше, а Валя чувствовал себя меньше и ничтожнее. Он рос, а Валя понимал, что совершил ошибку, но уже ничего не мог с этим сделать. Воздух стал тягучим, как чёрная смола, а в голос Бирду закрались страшные, слишком глубокие ноты, и Вале показалось, что сейчас он проглотит его целиком.

– Он – планета Марс, сошедшая под землю, он – знойный южный ветер и страж ворот…

И вдруг Бирду прекратил.

– Не называй меня так. Я же по-другому представился, это просто невежливо.

– П-простите, пожалуйста, – пролепетал Валя.

Он дрожал всем телом.

– Бог простит, а я запомню, – сказал Бирду и вздохнул. – Мы встречали их мёртвых и помогали растить еду. Смерть никогда не приходит одна. Всё гораздо сложнее, чем ты можешь себе представить.

Валя быстро кивнул: он охотно в это верил. И не понимал, чем думал до этого. Кем ещё он мог быть? Ангелом-хранителем? Нужно было включить мозг гораздо раньше – и теперь не попадать в такие ситуации, из которых чего доброго можно не выбраться.

Но ведь его оригинал – это тоже перевод.

Бирду больше не выглядел взбешённым – только уставшим. И Валя осмелился задать глупый, но логичный вопрос:

– Простите, но что вы… то есть, мы же… в России?..

Бирду, кажется, успевший уплыть мыслями в совсем другие места, снова посмотрел на Валю и, к его удивлению, улыбнулся.

– А ты думал, место имеет значение?

Валя беспомощно пожал плечами.

– Да? То есть… места культов должны быть заряжены… какой-то энергией?..

Взгляд Бирду потеплел.

– По-настоящему важны только люди.

– То есть, боги сильнее там, где про них знают?

– В точку, зайчик мой. И слабее, если про них никто не слышал. К сожалению или счастью, меня это касается в меньшей мере.

– Почему?

Бирду напоследок снова погладил огонь и поднялся на ноги.

– Расскажу в другой раз. Если не растворишься, золотце.

Он улыбнулся, сверкнул клыками, похожими на львиные, и щёлкнул пальцами. В следующее мгновение его уже не было. Только на месте, где он стоял, крошечным ураганом закрутился песок.

Валя дотронулся до своего лица: голова на месте. И лапник тоже. И его маленький костёр. Он запустил пальцы в волосы и выдохнул истерический смешок. Ничего не изменилось – но всё это время Валя общался с божеством.

И только тогда он вспомнил, с чего начался разговор: он связан с последним человеком, с которым разговаривал.

А это был Паша.

***

Вернувшись утром, Шура застал Пашу бодрствующим – пожалуй, даже слишком.

После кошмара он проснулся в поту и с ознобом, так и не смог уснуть и с часу ночи сновал из стороны в сторону по кухне, заваривая один кофейник за другим. По сравнению со вчерашним днём он был ещё более взвинченным и прочёл за ночь так много страниц в Википедии, что теперь точно знал, чем отличаются сталактиты от сталагмитов и каковы границы слуха летучих мышей.

– Кто там?

– Спокойно, Маша, я Дубровский…

Несколько минут они молча пили кофе.

Паша поймал себя на удивительной мысли: чем дольше они молчат, тем дольше он может оставаться спокойным. В противоположность тому, что было с ним вчера, теперь он только пытался растянуть это ощущение на как можно дольше.

Кухня существовала в вакууме. Пока они здесь – просто пьют кофе и не открывают ртов, – не может случиться ничего страшного.

Валя Шрёдингера. Его можно спасти – и уже нельзя. Паша проглотил кофе, застрявший в горле, а Шура наконец заговорил.

– Они сейчас полезли в новый тоннель. Не тот, в который сначала след вёл.

– Так след был?

– Буквально пара пятен крови. Совсем маленьких. На полу.

– Понятно.

Паша представил себе мамин сад камней: один на другом, а на нём третий.

– Поэтому мы в ту сторону и пошли. Но собаки так и не работают, они почему-то… боятся.

На третьем камне – четвёртый. Пятый, поменьше – ещё выше.

– Нам казалось, что он не мог вернуться, не наследив ещё раз. Тем более, он шёл без света…

Когда кажется, что дальше камни ставить уже не получится, надо просто найти ещё один – плоский. И всё выйдет. Камень за камнем.

– …но, похоже, он так и сделал, потому что мы проверили все ближайшие ходы с той стороны, и его там точно нет…

Камень за камнем, пока не будешь доволен.

– Хорошая новость: теперь он почти наверняка не двигается. Его так проще будет найти.

Когда будешь доволен, начинай новую башню. Паша снова отпил из чашки. На язык попала гуща. Всё ещё жаль, что гадать он на ней не умеет.

Шестьдесят четыре часа в темноте. Со сталактитами, сталагмитами и летучими мышами. А теперь он почти наверняка не двигается.

Валя Шрёдингера. Его уже нельзя спасти. И ещё можно.

– Почему меня не взяли вместо Дамира? – хрипло спросил Паша, глядя куда-то вниз. – И почему он ушёл?

Шура почти бесшумно выдохнул, но Паша заметил – и напрягся, ожидая взрыва, обвинений в трусости или чего-то в таком духе.

Но Шура только сказал:

– Не надо вам туда. Вот и всё. Понимаешь? – и добавил ещё тише: – Дамир начал задыхаться. Я не знаю, что бы там было с тобой.

Паша тоже не знал. А Валя там. И даже если он задыхается, у него никто не спросил, хочет ли он остаться.

– Земля вызывает Цаплю.

Шура заглянул ему в глаза. На нём сегодня была шапка – из тех, которые только на затылок и налезают, но так надо для стиля. Осветлённые пряди торчали из-под неё во все стороны.

Он поставил чашку на стол. Паша свою держал в руках. Грел пальцы.

– Мы его найдём, – сказал Шура и взъерошил ему волосы.

Паша кивнул и хмыкнул что-то неопределённое, а Шура снял ладонь с его головы и в недоумении на неё посмотрел: несколько волосков остались на пальцах. Паша, проследив за его взглядом, пожал плечами.

– Смотри лысым не останься, – сказал Шура.

– Постараюсь.

Шура попытался побороть зевок, провалился в этой попытке и встал из-за стола. Ещё одна ночь в пещерах не прошла бесследно.

– Пойду я… тебе бы тоже поспать.

– Я сейчас не усну, – ответил Паша. Он устал не телом, а головой. В этом и заключалась проблема.

– А вот хватит кофе пить.

Казалось, его тоже беспокоит что-то важное. Он как будто избегал смотреть ему в глаза.

– Ну что там? – спросил Паша.

Шура вздохнул.

– Просто… Как он мог оставить только два пятна крови на всю пещеру? Там наверху целая лужа… это почти невозможно.

Паша сощурился.

– Продолжай.

– Рабочая версия: у него повреждена нога. Правильно?

Паша не знал, зачем он уточняет у него то, во что его не посвящали, но всё равно кивнул.

– Так вот, как он мог выйти за наше поле поиска, не используя одну из ног? – Шура покачал головой. – Даже если всё это время он прыгал на одной ноге, хотя это почти нереально, почему кровь из раны капнула на пол всего два раза?

– Он мог её как-то остановить… – предположил Паша. У Вали были хорошие оценки по ОБЖ, и один раз он даже делал перевязку кому-то из девчонок на уроке.

– Ему бы нужно было рвать на себе одежду, правильно? Чтобы сделать это без бинтов и всего остального.

– Да.

– Это занимает время. Судя по пятну наверху, – Шура воздел палец к потолку, как будто говорил про какую-то божью обитель, – кровь шла довольно активно, потому что камень был острый, и рана получилась глубокая.

Паша судорожно вспоминал всю школьную программу по первой медицинской помощи.

– Но он же не задел вену или артерию?

Шура развёл руками.

– Понятия не имею. Всё может быть.

Они замолчали. Монотонно шумел холодильник. Тикали часы.

– А если кровь… выпили летучие мыши? – сказал Паша и сразу же сам понял, насколько нелепо это звучит.

– Без единого следа? – выгнул бровь Шура.

Маловероятно.

Шура опёрся на стол и постучал по нему пальцами.

– Всё, я теперь тоже не усну.

– Да нет, иди, – поднялся за ним Паша. – Я тоже скоро пойду.

Но он вернулся обратно, как только закрыл за Шурой дверь, и сделал себе ещё кофе. Нет, он не уснёт. Он будет думать.

Валя любил загадки древних цивилизаций, а Пашу никогда к ним не тянуло. Зато он любил шпионские боевики и однажды всю ночь читал про перевал Дятлова.

Паша вытащил из кармана ручку и начал рисовать пещеры на салфетке, потому что у него страшно гудела голова. В окно влетела летучая мышь? Он дёрнулся и едва не упал со стула, но это был всего лишь пакет.

Если Шура говорит правду, и в пещере осталось только два маленьких кровавых пятна…

Такое ощущение, что Вали там вообще не было.

Заснуть Паша так и не смог: мысли пикировали на него, как хищные птицы.

Мог ли Валя пойти в одном направлении, а потом, не проронив ни капли на пол, развернуться и направиться в другую? Более того, мог он вообще никуда не уходить? Вдруг есть какая-то выемка в камнях прямо у места, где он упал, в которую он смог заползти и остаться там? Эта версия пугала Пашу больше всего, потому что значила, что он не подавал никаких признаков жизни – иначе его бы точно нашли.

А если Валя не в пещерах, то где он? Ведь если бы он остался в музее, его бы точно обнаружили ещё в первые часы.

Вдруг это была инсценировка смерти, и теперь, убедившись, что все на это купились, Валя на первом же автобусе сбежал в Москву?

Когда дошло до этой теории, Паша понял, что пора отдохнуть. Оттуда было рукой подать до зелёных человечков, тайных обществ и порталов в демонические карманные измерения.

Он выпил слишком много кофе и невольно представил, как Валя закрывает его чашку рукой, выливает остывшие остатки в раковину и предлагает перейти лучше на чай, пока у Паши не началась аритмия.

В конце концов ему удалось впасть в бредовую дрёму с окрошкой из видений. Большую часть разобрать так и не удалось, они слишком быстро менялись, но Паша запомнил жёлтый цвет (как безумие у Достоевского), что-то про львов и коров (Валя бы пошутил про казни в Римской империи, но Вали здесь не было), рога… И много, много, много пещер. Бесконечные тоннели, ведущие в разные стороны и сами в себя. Зеркальные, спиральные, уходящие круто вверх или вниз, абсолютно пустые или полные чудовищ.

Он проснулся после обеда – с тяжёлой головой и мутной плёнкой перед глазами. Потребовалось какое-то время, чтобы понять, что он заснул в очках, а теперь они съехали на бок.

Прошли третьи сутки.

У очков отогнулась дужка. Паша двадцать минут не мог найти плоскогубцы, потому что параллельно пытался читать новости. Про Валю ничего не было.

Сгибая оправу в обратную сторону, Паша мрачно думал, что было бы здорово просто проспать всё время поисков. Так же будет лучше для всех: он не измотает ни себя, ни окружающих, и не будет мешать спасателям выполнять их работу.

Вот только потом Валя спросит: а что ты делал, пока я мотался по пещерам и был на грани смерти?

Спал, ответит Паша. Неужели ты думал, что я буду делать что-то ещё?

И это при условии, что будет, кому отвечать.

Паша закончил с очками, но так их и не надел. Глаза жгло, веки покраснели и чесались.

Он надеялся, что Валя знает, что он хотя бы попытался туда попасть. Дважды. Что он не хотел обидеть его тогда, у входа. Что ему жаль.

А может, и не знает. Может, знать уже тоже некому.

Паша стиснул очки в кулаке и опомнился только когда они жалобно скрипнули. Ещё секунда – и их было бы уже не спасти, а он залил бы весь пол кровью из порезанной осколками ладони. А может, тоже уронил бы две капли, а потом рана бы чудесным образом затянулась.

Скрипнула задняя дверь – мама вошла в дом. Так странно было видеть этот кусочек нормальности: мама выходит из сада. В перчатках. Как всегда.

Пока за дверью рушится мир.

– Доброе утро.

– Доброе.

Паша отчасти ожидал, что она спросит хоть что-нибудь: от «Как ты спал?» до «Не нашли ли уже твоего лучшего друга живым или мёртвым в бесконечных пещерах?», но она молчала.

Нужно просто выйти на улицу. Маленькое действие, абсолютно никакого результата, но что угодно будет лучше, чем без дела слоняться по дому и раздражать мать. Ничего страшного не случится, а там можно будет поехать в музей или придумать что-нибудь другое.

Дверь закрылась с лёгким щелчком. Воздух пах льдом и замёрзшими лужами, хотя ни того, ни другого Паша не заметил. Он поплотнее укутался в толстовку, – а ведь шестое мая на дворе.

Смирившись с тем, что теплее в ближайшее время не станет, Паша шагнул с крыльца, чтобы добраться до остановки, но услышал за спиной звук удара и тихий шлепок. Он обернулся.

На крыльце, где он только что стоял, лежал воробей.

Мёртвый.

Ни единого дня в своей жизни Паша не верил в знаки – как-то не приходилось. И всё-таки птица, убившаяся о стену твоего дома, пока ты четвёртые сутки ждёшь своего друга из пещер, может удивительным образом повлиять на восприятие мира.

Поэтому на другом конце района у Кати зазвонил телефон.

– Алло?

– Кать… Можно я приеду?

Она несколько секунд молчала в трубку. Паша даже проверил, продолжается ли звонок.

– Приезжай, – наконец сказала Катя. – Сейчас скину адрес.

Паша сам толком не знал, почему позвонил именно ей. Раньше вопрос выбора даже не стоял, но это он понял, только сев в маршрутку до её дома.