Трамп под юбкой: гудбай, Америка!

Есть на Манхэттене и место, где Новый год один в один похож на наш – с водочкой, застольным пением и танцами на бровях вприсядку. Однако эту новогоднюю вечеринку едва ли назовешь истинно нью-йоркской – проходит она на легендарном Брайтоне в местных ресторанах с гордыми и ностальгическими названиями «Националь», «Метрополь», «Москва» и так далее. А русские чайные тут такие, каких ныне здравствующие россияне видали только в кино. Двери чайных из кованого самоварного золота охраняет свирепой наружности швейцар в русском кафтане, всем своим видом показывающий, что это клуб закрытого типа, только для избранных – так и хочется сунуть ему "рупь", «пропуск-вездеход» советских времен. Вечером 31 декабря к дверям брайтонских двойников «олдскульных» заведений из советского прошлого Москвы, Одессы и Ростова съезжаются самые длинные и помпезные в Бруклине лимузины, из которых выпархивают пафосные дамы в шиншиллах и их кавалеры в медвежьих шубах. Зато ближе к утру из-за золоченой двери выносят вполне заурядного вида пьяных, побывавших лицом в салате. Такой уж это праздник. С наступающим и вас, где бы вы ни были!

На Брайтоне всегда хорошая погода: за дождь не помню!

Для своего удобства американцы наловчились превращать в лаконичные дайджесты не только многотомную литературную классику, но и многовековую мировую культуру. В титульный мегаполис своего восточного побережья страна, где главный абориген – эмигрант, умудрилась втиснуть целый мир в миниатюре. В один Нью-Йорк поместились маленькие Италия, Индия, Китай, Испания, большинство латинских стран и вся Африка. Но мы отправимся в район, который для каждого русскоязычного человека окажется и машиной времени.

Если, находясь в NY, вы вдруг соскучились по родине предков – неважно, выросли вы на ней сами или только слышали о ней от тех самых предков – вам на станцию нью-йоркской подземки под названием «Brighton Beach».

Формально Брайтон, названный так в честь Брайтон-Бич авеню – своей центральной улицы, тянущейся вдоль атлантического пляжа – часть одного и четырех крупнейших нью-йоркских «боро» (районов) – Бруклина. Считается местом компактного проживания русскоязычных эмигрантов, а состоит из пары десятков кварталов, большинство домов в которых расположено под мостом с постоянно грохочущими поездами (на отрезке над Брайтон-Бич авеню проходит не под, а над землей).

Но на деле Брайтон-Бич – это подлинный кусочек России в Нью-Йорке, причем большей частью России советской. Эту часть Большого Яблока (так местные называют NY в честь символа города) еще в прошлом веке облюбовали выходцы с советских «югов» – из Одессы, Кишинева, Тбилиси, Бухары, Алма-Аты и других колоритных южных городов. Сейчас, конечно, под брайтонским мостом живут уже их внуки и даже правнуки, но особый – почти курортный – колорит места никуда не делся. Залихватский и одновременно неторопливо-вальяжный: закроешь глаза – и будто в Ростове-папе образца конца прошлого столетия. В силу своей пронзительной ностальгичности этот кусочек Бруклина многократно воспет во всех видах эмигрантского искусства – от ресторанных бардов и уличных художников до настоящего (некоммерческого) кино и литературной «нетленки».

– А у вас тут правда всегда дожди? – вспомнив о кино, интересуюсь у продавца лавки «Мясоедовская».

За прилавком оказывается сам хозяин: «Ну хто ж на нашем дистрикте (квартал – англ.) не знает Сему Мясоедоева?!»

– За дождь не помню, – на секунду задумавшись, отвечает мне тот Сема, хозяин собственной мясной лавки, – Но колбаса у нас такая, шо Москва ваша имеет бледный вид! Особенно сейчас.

С погодой на Брайтоне и впрямь все «в ажуре»: в Нью-Йорке вообще очень приятный климат, за зимними исключениями в виде пронизывающего ветра с океана. А вот с «натурализацией» новичкам с каждым годом все сложнее: нет уж былой задушевности и распростертых объятий вчерашних земляков. На уровне внуков первых эмигрантов сегодняшние брайтонцы (по мнению их самих) – это, скорее, «нью американцы, все еще говорящие на рунглише».

«Рунглишем» лингвисты окрестили перченую языковую смесь, на которой беседует Брайтон-Бич. Сами аборигены Брайтона описывают свой рунглиш как «рашн-америкэн сленг с одесским выговором, еврейским акцентом и вставками на идиш».

В качестве привета Одессе-маме из-за океана брайтонцы очень любят уменьшительные суффиксы. Под брайтонским мостом живут сплошные Сонечки, Монечки, Сенечки, Юлики и Шмулики. Здесь издаются местные газеты – на своем и для своих. В брайтонском печатном слове используется тот же уменьшительно-ласкательный рунглиш, вроде: «Люся и Марик поздравляют Жорика и Беаточку с золотой свадьбой».

Но даже с рунглишем в стране эмигрантов обращаются вольно. Вот, к примеру, вывеска: и не аптека, и не оптика, а «Оптека». И это вовсе не ошибка, сделанная по неграмотности или от того, что родной язык напрочь забыт. Это, напротив, коммерческая находка, соединившая врожденный талант к торговле с американским прагматизмом. Слово «оптека» красноречиво скажет каждому брайтонцу, что в этом шопе можно и лекарство купить, и очки заказать.

– А шо в языке такого слова нет, таки кто это сказал?! – поясняет свою позицию хозяин «Оптеки». – Значит, будет!»

Кстати, Брайтон – единственное в NY место, где можно найти российские пилюли и снадобья, в том числе и подзабытые на собственной родине вроде марганцовки и боярышника на спирту.

Чужие тут не ходят

Так говорили о Брайтоне лет 40 назад, когда здесь осела новая партия мрачных и неулыбчивых «совковых» товарищей, натурализовавшихся, как вспоминают старые брайтонцы, «медленно и невежливо». В 70-80-е годы прошлого столетия американцы на юг Бруклина и носа не казали – боялись местных жиганов, карманников и прочих «остапов бендеров» с Брайтон-бич-авеню. Сегодня же на Брайтоне много «пришлых» – как туристов, так и нью-йоркцев, «подсевших» на русские пельмени. Но на каждого, кто говорит не на рунглише, аборигены все равно смотрят так, будто спрашивают: «Заблудился, милок?»

«Своими» на Брайтон-Бич считают только латиноамериканцев из соседнего «испанского» квартала. Мексиканцы на Брайтоне энергично лепят вареники в русских ресторанах или стоят на улице с «бабушкиными пирожками на капусте». А горячие пуэрториканские юноши ухлестывают на променаде за пышными одесскими мамзелями.

– За просмотр нашего Брайтона пора деньги брать! – вносит рацпредложение бывшая ударница советских пятилеток, а ныне бабушка брайтонских внуков из дома-полной чаши. – В Египте вон показывают бедуинские деревни за деньги, а мы чем хуже?!

Ничем-ничем, баба Муся! Конечно, а шо они хотели за бесплатно вот это вот все?! Щедрый винегрет из Одессы-мамы с Ростовом-папой, с диссидентской Москвой 60-70-х годов и с Нью-Йорком XXI века? Да еще и прямо на атлантик-бич (бич – пляж – англ.)!

Действительно, брайтонских «картин» – зарисовок из повседневной жизни района – сегодня, пожалуй, не увидишь даже в местах, в свое время подаривших Брайтону новых жителей с их старыми воспоминаниями. Ни в Одессе с Кишиневом, ни на самой модной авеню соседнего гламурного Манхеттена, не увидишь столько роскошных шуб и бриллиантов, сколько на брайтонском променаде под грохочущей эстакадой метро.

Здесь любят, чтобы все от души, чтобы Беня в «кадиллаке», а Соня в алмазах – и чтобы на все это любовались соседи. Родителей и бабушек-дедушек нынешних брайтонцев в расцвете сил можно понять: Москву они помнят днем серой, а вечерами кромешно-мглистой. Вывески магазинов – синюшно-подслеповатыми, а прохожих – или мрачными, озабоченными добычей продуктов, или подозрительными, озабоченными легкой наживой.

Кстати, так называемых и представителей «нулевой волны» – русских, перебравшихся за океан в сытые нулевые, уже из свободной России, на Брайтоне не жалуют.

– Эти люди отрастили большие капиталы и такие же большие амбиции, – качает головой баба Муся из «дома-полной чаши». – Скупают пентхаусы на Манхэттене, а на Брайтон приезжают на такси поглазеть, как на диво. Неприятны нам они, не наши это люди.

Конечно, население сегодняшнего Брайтон-Бич состоит не только из энергичных, но малообразованных провинциалов, вывезенных из России еврейских бабушек, полумафиозных российских бизнесменов, убежавших за кордон еще в 90-х прошлого столетия, и их потомков. Многие русские американцы второго-третьего поколения, уже давно не имеющие проблем ни с чистым английским языком, ни с работой на Америку, ни с американскими бытовыми привычками, не торопятся съезжать с Брайтон-Бич, а только меняют здесь квартиры на лучшие и большие.

– Тратят большие деньги, шобы не под мостом, как у всех, а на первой линии пляжа. Там на Брайтоне самое дорогое жилье. Готовы платить, лишь бы не съезжать с дистрикта.

Конечно, пусть инглиш у потомков русскоязычных переселенцев и свободный, и даже совсем без акцента, но они все равно привыкли покупать свежий щавель, в кафе заказывать домашний борщ с пампушками, а вечерами дефилировать, разглядывая и обсуждая встречных-поперечных, по набережной, заменившей их родителям черноморские променады.

А вот купаться в районе Брайтон-бич, как тут говорят, «не то, чтобы нельзя, но и не можно». Только если уж совсем жарко или рано утром: пляж хоть и поддерживается в чистоте, но в хорошую погоду всегда переполнен.

Понаедут тут всякие…

На Брайтоне (и только на нем!) можно купить самые чудные и редкие вещи – ручные узбекские ковры, бюстгальтеры на четыре пуговицы, чугунные мясорубки Харьковского завода, бязевые носки, нитки мулине и даже зубную пасту «Поморин».

Как уверяют местные, даже кепки-«аэродромы» вот уже полвека продаются в одном и том же месте – в закутке у дяди Гоги.

Брайтонцы – народ читающий. Под мостом с утра пораньше можно купить все (!) свежие российские газеты, равно как и подшивки полувековой давности – газеты «Правда» или журнала «Наука и жизнь» и иже с ними. Самый большой книжный магазин на Брайтоне носит название «Санкт-Петербург»: модные литературные новинки на русском попадают сюда одновременно с Москвой, а чаще даже с опережением.

– Я хочу подарить вам две свои книжки! – говорю менеджеру в торговом зале.

– А зачем? – подозрительно интересуется он, явно отчаянно выискивая в моем предложении скрытый подвох.

– Мне будет приятно, если вы продадите их в своем замечательном магазине, – отвечаю в стиле «Мимино». – А вам будет приятно, что вы получили их бесплатно, а их покупают, и вы закажете еще из Москвы.

Тут книгопродавец наконец понимает, где корысть и во сколько она «встанет нашей лавочке», и, расплывшись в доброй улыбке, печатные дары от меня принимает. Но осторожность его понятна: понаедут тут всякие, а потом книжки пропадают!

Брайтонские доски объявлений – словно музей облика Москвы времен застоя. «Поступила в продажу пудра «Ланком» с запасным блоком». «Итальянские шмотки – родные, недорого». Веселят и вывески на магазинах: «Свежее мясо фермера Левы». А через дверь: «Салон мага и натуропата Семы Задунайского». Говорят, около будки, где продаются огромные горячие пирожки, одно время висела табличка: «Здесь был Горбачев, который хотел нашими пирожками накормить голодную перестройку».

Всеми главными деликатесами бывшего СССР угощают в многочисленных брайтонских ресторанах – русских, кавказских, еврейских и среднеазиатских. Когда на Брайтон-Бич открывается новый ресторан, а без этого не проходит и месяца, обмыть событие зовут всех добрых соседей. Выпьют ледяной водочки – и всем кварталом подбирают новому заведению название, непременно имперское: «Метрополь», «Националь», «Европейский», «Столичный».

А уж как гуляют на брайтонских именинах, так не гуляют больше нигде в мире! Угощение стоит в пять этажей: на первом сациви, на втором шашлыки, на третьем форшмак, на четвертом рыба-фиш, на пятом торт и пирожные. Но все равно самая интересная часть меню – музыкальная программа. Музыканты тут «жгут» без перекуров (кстати, из всего нью-йоркского общепита только в брайтонских ресторанах не запрещено курить). Шансон, дискотека 80-х и песни советских лет, многие из которых на родине давно позабыты. Дамы в вечерних платьях, кавалеры в лаковых штиблетах, шампанское рекой – и танцы, танцы, танцы!

Но, как говорят на Брайтоне, не всегда же вы будете выпивать и покупать, надо вам и погулять. Гулять тут надо по «бордвоку» (boardwalk) – деревянной эспланаде вдоль океана. Это самая длинная в Нью-Йорке прогулочная набережная – целых 5 км, тянется до самого Кони Айленда (Coney Island). Неторопливо шагая по ней в сторону парка аттракционов, вы сможете лицезреть брайтонскую публику во всей красе.

Не стоит думать, что брайтонцам плевать на культуру, у них есть культурный очаг – театр «Миллениум» (1029 Brighton Beach Ave). До последних событий здесь практически без перерывов выступали гастролеры из России – от широко известных русскоязычных певцов и юмористов до шансоньеток-однодневок и всяких герлс- и бойз-бендов «мейд ин Раша».

Но самым экзотическим брайтонским развлечением (все-таки Брайтон-Бич в Америке!) остается я русская баня с веником, водкой и селедкой. Аксессуары для бани, включая шайки и войлочные шапки, продаются тут же с уличных лотков. Затопят местные баньку по-черному – и воспарит над Брайтоном русский дух, и отчетливо запахнет Русью.

Почему американская мечта может обернуться трагедией

Мода на экскурсии по любимым местам знаковых персонажей национальной литературы появилась – а вернее, в очередной раз вернулась – во всем мире. В США это «трипы» по следам «Американской трагедии» и других произведений Драйзера, затрагивающих тему Великой Американской Мечты. А также по местам «самых мрачных ужасов начала прошлого столетия» от Эдгара По. Пройдемся по ним в назидательных целях и мы.

Заокеанские психологи полагают, что к популярным некогда экскурсионным программам (прогулки «по Драйзеру» и «по По» были на пике моды в Штатах в годы Великой депрессии (1929 – 1941 гг.) и сразу после Второй Мировой войны) нация вернулась именно сейчас, чтобы в наше непростое время освежить в памяти, в каких случаях великая Америкэн Дрим приводит прямиком на электрический стул, как Клайда Гриффитса из «Американской трагедии» Драйзера, или к мрачному умопомешательству, которое настигало героев Эдгара По.

Последний и самый успешный у публики роман американского писателя Теодора Драйзера появился в книжных страны в 1925-м году, а действие «Американской трагедии» разворачивается на восточном побережье США в первое десятилетие ХХ века – достаточно сытом и благополучном для расцвета в умах граждан амбициозной Америкэн Дрим, заключающейся в том, что каждый человек, независимо от происхождения и имеющегося статуса, может и должен добиваться лучшего места под солнцем. И на его пути к богатству и процветанию никто не вправе вставать.

В случае героя Драйзера Клайда Гриффитса путь к вершинам социума лежит через женитьбу на дочери богатого фабриканта (в годы написания романа в штате Нью-Йорк, где происходит лав-стори, промышленники стремительно богатели и набирали социальный вес). Прелестная Сондра из сливок общества влюблена и уже почти готова отдать руку бедному, но такому перспективному юноше, честно трудящемуся начальником отдела на фабрике своего богатого дяди – такая «девичья демократия» в начале 20-го столетия среди богатых наследниц считалась особым «шиком». Но есть проблема: до знакомства с Сондрой, разом олицетворяющей все то, о чем мечтает 23-летний американец, Клайд успел соблазнить свою подчиненную, и теперь она беременна. И таким образом оказалась именно той, кто встал на пути героя к его Великой Американской Мечте. Амбициозные тренды того времени велели нации решительно избавляться от любых препятствий, мешающих каждому фундаментально улучшить свою жизнь. Но работница фабрики родного дяди в интересном положении – не та препона, которую можно гордо устранить, не таясь. К тому же, Америка остается пуританской и аборты запрещены, такое можно сделать только в глубоком подполье, и то при наличии нужных связей и больших денег. Ни того, ни другого у молодого Гриффитса нет, а волшебная богатая Сондра Финчли благосклоннее с каждым днем, и вот-вот позволит больше, чем тайные поцелуйчики в укромных местах. Что же делать?! Об этом герой напряженно размышляет и в своем кабинете на дядиной фабрике воротничков в промышленном городе Ликург, и на великосветских вечеринках, куда его берет с собой юная Финчли. А золотая молодежь Ликурга на дорогих автомобилях, которые в то время были только у самых богатых (штатовский автопром в лице компании Генри Форда зародился в 1890-х, но бурно развиваться стал лишь в 1900-х) разъезжает по всему штату Нью-Йорк, славящемуся своими маленькими уютными городками и гигантскими озерами, называемыми в народе «великими». В одном из таких и тонет в итоге беременная подруга Клайда. О таком способе ее устранения герой действительно думал и даже подстроил прогулку по озеру, но оказавшись вдвоем с Робертой в лодке, не смог осуществить задуманное. Вместо этого впервые сообщил бывшей возлюбленной, что жениться на ней не намерен, она пришла в негодование, пара стала выяснять отношения на повышенных тонах, в результате чего лодка накренилась и оба оказались в воде. Только отлично плавающий Клайд спасся, а не умеющая плавать Роберта утонула. Вероятно, спасти отчаянно барахтающуюся на большой глубине девушку Гриффитс не смог бы, даже если бы хотел: в таком состоянии она бы и его утянула за собой на дно. Но герой Драйзера и не пытался: он вдруг понял, что его Великая Американская Мечта осуществилась сама. Выплыл, переоделся и поехал на вечеринку, где его ожидала Сондра, а в ее лице новая жизнь. Мечта сбывалась, но тяжелые мысли отравляли герою всю радость приобщения к высшему обществу и даже взаимную любовь с самой красивой и богатой среди «сливок». Тем временем следователь от республиканцев, олицетворяющий бедные пуританские слои американского общества, вознамерился во что бы то ни стало найти и проучить «богача, использовавшего и потом выкинувшего за борт простую фабричную работницу». Итог – мучительные месяцы в «одиночке» самой страшной тюрьмы штатов в ожидании очередного заседания суда, враждебность к молодому тщеславному Гриффитсу присяжных из простого народа и казнь на электрическом стуле.

Такой исход обусловлен в том числе и географией событий: на тот период часть Америки, где развернулась личная трагедия Клайда Гриффитса как олицетворение трагедии, которая может произойти с каждым американцем на его пути к мечте, была наиболее консервативной. Зато в наши дни все наоборот: за прошедшее с тех пор столетие с хвостиком более консервативным стало западное побережье.

Каждый населенный пункт, через который проходил путь его героя к Великой Американской мечте, выбран Драйзером не случайно – и везде, включая тюрьму Дом Смерти, писатель побывал лично. Прототипом Клайда Гриффитса стал Честер Джиллетт, в 1907-м году действительно утопивший свою возлюбленную Грейс Браун в озере Биг Муз (Большого Оленя), куда сегодня возят экскурсии любопытствующих поклонников Драйзера. В книге писатель назвал озеро, ставшее последним пристанищем беременной подружки героя, Биг Биттерн – Озеро Большой Выпи. На озере Большого Оленя сегодня имеется мемориальная табличка, напоминающая, что в этом месте произошли события, легшие в основу самого скандального романа в Америке первой половины ХХ века (в университетском Бостоне «Американская трагедия» вскоре после своего выхода даже была запрещен). Зато сегодня ее используют в качестве учебного пособия для студентов-юристов как иллюстрацию «сложного случая в юридической практике», ведь речи прокурора и адвокатов на «книжном» суде почти дословно списаны Драйзером с реальных речей сторон на суде над Джиллеттом, в итоге 30 марта 1908 года казненным с помощью электрического стула.

А за три года до этого 21-летний Честер Джиллетт из глубоко верующей семьи устроился на работу к своему богатому дяде на его фабрику в городке Кортленд, в книге он фигурирует под вымышленным названием Ликург. Части городов, по которым разъезжала богатая молодежь, Драйзер оставил реальные названия – Утика, Олбани, Скенэктеди. Другим придумывал названия, но близкие к реальным: в части штата Нью-Йорк, задействованной в «Американской трагедии», много античных названий населенных пунктов: Сиракузы, к примеру, Драйзер оставил в книге под настоящим именем, а реальную Трою переименовал в Гомер. Сегодня все эти небольшие городки штата, в народе называемые Ржавым поясом (что-то вроде российского Золотого кольца), предлагают отдельные экскурсии по следам драйзеровского романа.

Экскурсанты могут заглянуть даже в Дом Смерти – тюрьму Оберн в штате Нью-Йорк, где на электрическом стуле казнен реальный убийца Честер Джиллетт и его литературный двойник Клайд Гриффитс. В начале 1920-х годов прошлого века имеено эта американская тюрьма считалась самой жуткой и жестокой: именно в ней изобрели «обернское раскаяние» – изощренную систему пыток, выбивающую из заключенных признательные показания. Отличительная особенность Дома Смерти – камеры-одиночки и закон молчания, нарушивших гробовую тишину сидельцев подвергали жестоким телесным наказаниям. Дом Смерти действует и сегодня, хотя, конечно, условия в нем уже далеко не такие зверские, как век назад.

В Утике, где драйзеровский американский мечтатель веселился в светском обществе, туристам показывают местную психиатрическую лечебницу. Сумасшедший дом Утики был первым приютом для умалишенных в штате, причем экспериментальным. Именно там изобрели смирительную кроватку «Утика», представляющую собой ничто иное как настоящий гроб с небольшим решетчатым отверстием. Сейчас здание, где мучили несчастных больных, заброшено, но любопытные встречают там их призраки, которые видны даже на фотографиях.

Коньяк и розы

Крупнейший город в штате Мэриленд Балтимор основан в 1729-м и назван в честь лорда Балтимора, первого правителя провинции Мэриленд. Но туристам главным образом интересен тем, что тут жил и в 1849 году скончался американский писатель Эдгар Аллан По. Его прах покоится на пересечении Файетт и Грин-стрит в Балтиморе. С жизнью великого мистика и его смертью связана забавная балтиморская легенда, неожиданно превратившаяся в поучительную быль.