Полная версия
Десять погребальных нот
Соня Середой
Десять погребальных нот
Серия «NoSugar. Соулмейты»
В оформлении использованы материалы, предоставленные фотобанком Shutterstok/FOTODOM
Иллюстрации ADAM6NT
© Соня Середой, текст, 2026
© ADAM6NT, иллюстрации, 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026
Часть 1
Хань И
Глава 1
Чёрными пиками соткана дорога
На высоком чёрном копье, пронзающем слепящую белизну бурана, в изголодавшемся по кислороду мозгу укрепилась стойкая мысль: «Это конец».
С концом приходит осознание того, на что она подписалась, ступая по тропе мертвецов. С концом приходит понимание, почему родная мать так порицала её, решившую не только пойти вслед за братом, но и потащившую за холодной смертью своего племянника.
Теперь, крепко держась за верёвку, служившую единственной связью с жизнью, она боялась шелохнуться. В пуховых варежках едва ли удавалось что-то прощупать замёрзшими руками. Снимать их в такую погоду – всё равно что добровольно попрощаться с пальцами. Боль от сжатого кулака рассыпалась мелкими невидимыми иглами и неприятно кольнула в сердце. В голове прозвучали страшные крики матери:
«Хочешь всю семью извести, да, Хань И[1]? Сначала твой брат умер в этих проклятых горах! А теперь ты решила потащить за собой и племянника?! Посмотри на свою невестку! Отнимаешь у неё любимого сына!»
Что ж, в одном мать была права – любовь к альпинизму погубила старшего брата Ханя, которого горы очаровали подобно дарам небожителей. Она позволила ему вкусить эту сладкую любовь, словно спелый плод персика, смоченный в смертоносном яде. Старший брат Хань отчаянно желал покорить все четырнадцать восьмитысячников планеты, эта идея горела в нём жгучей страстью, затмевающей даже интерес Хань И к горным вершинам. Но вместо того, чтобы вернуться к своей семье, старший брат Хань так и остался в холодных объятиях могущественной Цяогэли Фэн[2], известной также как К2, или Чогори.
И теперь величественная Чогори пожелала забрать и других родственников Хань, словно в предупреждение людскому роду: сколько бы денег у тебя ни было, они не спасут от буйства природы.
Хань И осмотрелась. Но за очками, защищавшими глаза от острых крупиц снега, ничего не видела, кроме белой мглы. Весь мир сузился до её тела, которое холодело с каждой минутой. Пальцы уже нещадно болели, – хорошо, конечно, что она их чувствовала, а вот когда перестанет, то может с ними попрощаться.
Послышался чей-то голос. Или же это ветер устрашающе пытался запугать её так же, как и мать, видевшая в ней тигра, отпускаемого в горы[3]? Довольно забавное совпадение в сравнении, учитывая, что после смерти старшего брата Ханя семья решила всю обиду и обвинения вывалить ей на голову.
Если воспоминания начали тяготить её сильнее, чем вопрос собственного выживания, дела обстояли скверно. Обозлившись на проявленную слабость, Хань И сдвинулась с места и продолжила медленными шагами прокладывать тропу. Снега навалило столько, что за несколько часов следы их восхождения уже успели исчезнуть. Спасительная нить в виде связки страховочных верёвок не давала потерять опору и надежду. Пока она жива, она должна действовать. Позади неё следовали товарищи по экспедиции, среди которых находился Хань Цзишэ[4]. Она должна во что бы то ни стало спустить племянника с этой горы, он ещё слишком молод, чтобы закончить так же, как его отец. Да что там Хань Цзишэ, Хань И даже тридцати не исполнилось, так что рано ей ещё отправляться к предкам на небеса.
– Хань И!!! – наконец сквозь яростный свист ветра прорезался чей-то голос.
Обернувшись, Хань И увидела приближающееся красное пятно на фоне буйствующей белизны, в котором она узнала Го Бао[5], лучшего друга старшего брата Ханя, с которым они часто отправлялись в экспедиции. Увидеть хоть какого-то живого человека оказалось огромным счастьем, однако Хань И не успела расслабиться.
– Где портер[6]?! – прокричал сквозь свист ветра Го Бао.
Они наняли несколько профессиональных портеров для своей экспедиции с договорённостью, что трое из них взойдут с ними на вершину Чогори. Один из них сопровождал Хань Цзишэ, как самого молодого члена команды, другие замыкали и вели процессию. Хоть племянник и капризничал, настаивая, чтобы портер сопровождал её, единственную девушку, Хань И за уши оттаскала этого двадцатитрёхлетнего дурака.
– Шёл впереди, но в какой-то момент я потеряла его из виду. Рации в такую метель не работают.
Го Бао, судя по бормотанию, раздражённо выругался.
– А где Хань Цзишэ, он пошёл вперёд?
– Что?! – не расслышав вопроса из-за свиста бури, воскликнула Хань И.
– Хань Цзишэ! – по слогам проговорил Го Бао. – Где он?!
В этот момент погода на пике Чогори показалась Хань И осенней прелюдией по сравнению с удушающим холодом, пробравшим её изнутри. Сердце застучало ещё сильнее, изнывая от необходимости работать на пределе возможностей. Хань И невидящим взглядом смотрела сквозь стекла горной маски на Го Бао, поражённая новостью, что Хань Цзишэ куда-то исчез.
Голову пронзил страшный крик матери: «Ты его погубишь! Хочешь его убить, неблагодарная!»
Поддавшись эмоциям, Хань И схватила Го Бао за плечи и тряхнула так, что невольно подивилась откуда-то появившимся силам.
– Что значит «где он»?! – срываясь на свирепый рёв, воскликнула Хань И. – Он же шёл перед тобой! Где мой племянник?!
– Хань И, успокойся! В такую погоду он не мог уйти далеко от маршрута, он умный парень!
От испуга и потрясения Хань И потеряла опору и едва не отпустила связку верёвок. Слова, звучавшие наглым оправданием, оскорбили её до глубины души. Они находились на высоте третьего лагеря ребра Абруцци. Восхождение длилось уже больше двенадцати часов, и, хотя они достигли вершины, им предстояло ещё спуститься вниз. В этом и заключалась главная сложность любого восхождения – в том, чтобы спуститься вниз живым.
И теперь Го Бао смеет говорить, что младший член экспедиции потерялся где-то на пути между ними?! Буквально в нескольких разделяющих их чжанах[7]?! При всём своём легкомысленном отношении к жизни и любви к праздности, Хань Цзишэ был ещё не до такой степени избалован, чтобы не осознавать ценность собственного существования!
– Стой, Хань И! Что ты делаешь?!
Она не ответила, принявшись в лихорадочной спешке перестёгивать страховочные крепления, чтобы оказаться выше Го Бао по склону. Чуть ли не силой оттолкнув его и переступив через его страховочный трос, она пристегнулась к связке верёвок, покрытых мелким снегом, и закрутила карабин. Из-за огромных перчаток движения были неуклюжими, сбивчивыми, отчего Хань И с трудом сдержалась, чтобы не откинуть их прочь. Повторяя про себя, словно мантру, что паника ничем не поможет, она смело шагнула ввысь по опасному склону.
Ветер нещадно бил в лицо и грудь. Величественная Чогори разбушевалась не на шутку, её гнев вздымался до звёзд роем острых снежинок. Невольно у Хань И возникла ассоциация с богиней из традиционного китайского фольклора – с богиней Си Ван Му, не желающей принимать её в свои священные чертоги. Учитывая близость гор Куньлунь, с которыми граничил пик Чогори, Хань И была готова поверить во что угодно, лишь бы отыскать Хань Цзишэ.
«Мы не можем умереть здесь. Ты не можешь умереть здесь», – в отчаянии, которое сжигало изнутри раскалёнными углями, повторяла про себя Хань И. Мольбы перемешались в её голове со словами, которыми её проводила родная мать в эту экспедицию.
Отчаяние казалось глубоким болотом, в котором она увязала с каждым шагом. Хотелось кричать, молить богов о милости. Хань И понимала, что её жизнь, несмотря на отсутствие семьи, всё же имела смысл. Но в этот миг она хотела променять все свои богатства и влияние на жизнь Хань Цзишэ.
Шаг, ещё шаг. Силы увядали подобно мягким лепесткам розы в морозную стужу. Освободив ледоруб, Хань И помогала себе передвигаться и не переставала осматриваться. Но её окружало только ледяное полотно белой смерти.
– Племянник… Цзишэ… – дрожал её голос.
Она слишком любила этого несносного мальчишку, чтобы вернуться без него домой. Такого не переживёт не только вся семья Хань, но и сама Хань И. Уж лучше она останется в горах вместе с ним и старшим братом Хань.
Такова цена для всех альпинистов, желающих покорять вершины этого мира. Их никто не понимал. Зачем рисковать жизнью ради обычной галочки? Ради кричащего лозунга – о боже, да я взошёл на одну из высочайших гор мира! Когда Хань И покорила Эверест, она поняла, зачем. Потому что другие не могли, потому что человек, прошедший испытание горами, умел преодолевать любые трудности. Это закаляло, а также заслуживало почёт. Это низменный эгоистичный порыв доказать остальным, что ты лучше. Преодоление ради удовлетворения собственного эго.
Но в этот раз, поставив желания на кон перед Чогори, Хань И проиграла.
Снег под ногами вдруг осыпался, заглатывая Хань И по пояс. Успев отреагировать, она зарубилась ледорубом в снежную корку. Страховочный трос натянулся, спасая от падения в черневшую голодной пастью расселину. Страх смерти заставил Хань И действовать. Подтягивая себя на ледорубе и попутно хватаясь за страховочную верёвку, она закинула ногу на край образовавшейся дыры. Снег хрустел под тяжёлыми ботинками, – удивительно, как она, настолько обессилев, вообще смогла пошевелить ногами.
С трудом переводя дыхание и борясь с подступавшей тошнотой, Хань И почувствовала закрадывающееся беспокойство. Хотя, казалось, куда уж беспокойнее. Что-то её очень сильно волновало, и за буйством погоды она не сразу поняла, что страховочный трос подозрительно вибрирует. Хань И подняла взгляд и обнаружила, что её красный страховочный трос цеплялся карабином за белоснежную от льда и налипшего снега верёвку, истрепавшуюся в нескольких местах.
У Хань И на мгновение замерло сердце. В спешке она закрепилась не за новые проложенные перила, а старые, которые пережили явно не один месяц. Секунда, растянувшаяся бесконечностью, наполнила Хань И звенящей пустотой. Она ни о чём не могла думать, кроме того, что висит буквально на волоске от смерти – и вот он с отвратительным звуком порвался.
В первый миг Хань И даже не поняла, почему катилась по белоснежному склону, а не рухнула сразу вниз. Единственное, что она успела сделать, это зарубиться ледорубом, но зубец, как назло, не желал становиться её шансом на спасение.
Снежной парчой, проштопанной чёрными пиками Каракорума[8], выстлана дорога к смерти. А глубокие льды становятся колыбелью каждого, кого боги посчитали недостойным.
Помнится, старший брат Хань часто повторял это, когда заворожённо смотрел на горные вершины перед своим последним восхождением. Тогда Хань И считала его чересчур мечтательным, а теперь казалось, будто он что-то знал. Что-то такое, о чём простые смертные вроде неё не подозревали. Старший брат Хань был счастлив и любил свою жизнь, с чего ему терзаться столь трагичными и мрачными мыслями? Хань И находила его чересчур сентиментальным. Он не подходил на ту роль, к которой его готовили родители. Либо делал вид, что не подходит.
И что такой человек забыл в горах? Именно он привил Хань И любовь к долгим походам и альпинизму. В итоге их слепая любовь, граничащая с одержимостью, погубила всех троих.
Хань И даже не понимала, сколько пролежала под холодной пеленой снега, которой её укрыл ветер. Дышать становилось труднее, холод пожирал конечности, и в какой-то момент Хань И действительно захотелось закрыть глаза и остаться похороненной под толщей льда и снега. Ведь что ни высочайшая вершина мира, то братская могила, в которой лежали сотни отчаянных альпинистов и портеров, стремившихся дотянуться до небес.
Тяжкий вздох вырвался изо рта, встретившись с плотной флисовой маской. Нет, нельзя умирать. Пока в ней теплилась хоть малая искра, она должна отыскать Хань Цзишэ. Умрёт так умрёт, а если найдёт, то не зря поборется!
Вот только даже встать на колени стоило немалых сил. Погода в горах – главная опасность. То белые тучи, то серые собаки[9], никогда не знаешь, чего ожидать даже с самым проверенным прогнозом. Тем не менее, оглядевшись, Хань И подумала, что метель немного успокоилась, во всяком случае, ветер перестал валить её набок. Да и теплее стало.
Вдалеке что-то промелькнуло. С какой-то иронией Хань И подумала, что это её жизнь – маленький тусклый огонёк, – но куда вероятнее, что ей просто показалось. Она обессилена и обезвожена, мало ли что привиделось. Вот только здравомыслие в такой ситуации никак не помогало отогнать навязчивую надежду.
Прищурившись и всмотревшись в серое полотно вьюги, Хань И затаила дыхание. И действительно, тусклая точка мерцала вдалеке, напоминая горящий фонарь. От облегчения, потрясения и радости у неё чуть не вырвался из груди жалобный стон, захотелось заплакать от счастья. Вот оно, спасение! Хань И хотелось разрыдаться, как маленькой девочке, заблудившейся в лесу, однако она приказала себе быть сильной.
Мгновения переплелись одно с другим, перерастая в минуты, а затем и вовсе прошло столько времени, что можно было бы неторопливо испить чашку чая[10] знойным летом. А тусклый фонарь так и не приблизился ни на чжан. Неужели кто-то стоял посреди бурана на склоне горы? На смену мимолётному возмущению пришло понимание.
«И действительно, куда лучше оставаться на одном месте. Может, там установили палатки, и кто-то решил укрыться, чтобы самому не помереть? Если так, то я, должно быть, совсем недалеко от второго лагеря».
Эта мысль и обнадёживала, и пугала. Между вторым и третьим лагерями лежало не меньше шестисот метров набора высоты самого опасного участка маршрута – Бутылочного горлышка. Оказаться в этом кулуаре[11] в столь отвратительную погоду, да ещё не разбиться насмерть – великое чудо. Поразительно, как до сих пор не сошла ни одна лавина или камнепад.
Хань И видела рядом с собой только серость метели и чёрные исполины сера´ков[12], от одного взгляда на которые бросало в дрожь. Как спускаться без страховки в полумраке? Вопрос риторический и в то же время простой – как-то да придётся. Поэтому, собрав последние крупицы сил на то, чтобы вооружиться вторым ледорубом, Хань И осторожно сползала вниз, цепляясь кошками за скользкий слой снега.
Путь казался бесконечным. На деле же Хань И от слабого источника света отделяло даже меньше двухсот метров. Но при такой погоде и страшном упадке сил она чувствовала себя улиткой, присосавшейся к покатому склону. Любое неосторожное действие могло стоить ей жизни.
Когда спуск закончился и под ногами оказалась относительно ровная поверхность, – насколько она могла быть ровной в снежную бурю в горах, – Хань И уже хотела вздохнуть с облегчением. Но то, что она увидела через стёкла защитных очков, вызвало недоумение. Перед ней, буквально в двадцати метрах впереди, горел факел, пламя которого яростно сопротивлялось порывам ветра. Это казалось непостижимым, в такую погоду даже людей сдувало, так что говорить о пламени? Однако, подойдя ближе, Хань И удостоверилась в том, что ей не померещилось. И удивляться пришлось ещё сильнее.
Конечно, при данных обстоятельствах и сидя, и лёжа – неспокойно[13]. Но то, что видела перед собой Хань И, не поддавалось никакой логике.
«Я же точно спускалась от третьего лагеря. Как тут, чёрт возьми, могла оказаться эта хижина?!» – ошеломлённо подумала Хань И. Хижина, конечно, куда больше напоминала небольшой обветшалый храм с загнутыми вверх карнизами, обросшими сосульками. В полумраке непогоды здание выглядело чёрным, а одиноко горящий фонарь только придавал зловещий антураж.
Но куда сильнее внешнего вида Хань И насторожил сам факт того, что здесь стоит храм. На такой высоте и с такими крутыми склонами не то что храм, даже палатку трудно установить. Единственное, что ещё могло объяснить ситуацию, это нетронутый восточный склон Чогори, на который она забрела каким-то чудом.
«Ну не могла я сбиться с пути настолько, чтобы оказаться на другом склоне горы», – нахмурившись, забеспокоилась Хань И. И если заброшенный храм она ещё могла худо или бедно объяснить, то горящий в такую метель огонь – нет.
«А вдруг это кто-то из портеров? Может, по восточному склону и не проложили маршруты восхождения на самый пик, однако это не значит, что гору не штурмовали у подножья», – размышляла Хань И, будто пыталась себя в чём-то убедить. Всё кричало о том, что подобного не может быть и, скорее всего, она блуждала не среди гор, а в своих снах, погибая в глубокой расселине. Вот только она отчётливо ощущала боль в замёрзших пальцах и ноющих мышцах, осознавала тяжесть дыхания и трудность прохождения через рыхлые сугробы.
Поравнявшись с фонарём, горевшим на высокой палке, Хань И потянулась к нему и через пару секунд почувствовала приятное тепло, просачивающееся сквозь толстый слой перчаток.
«Ладно, где бы я ни оказалась, лучше спрятаться от метели», – решила она, ступая по деревянным ступенькам, опасно скрипевшим от каждого шага. Похоже, древний храм дышал морозной стариной не первое столетие и держался разве что на силе обледенелых досок и святого духа. В чём-то они с заброшенной обителью были похожи, – Хань И казалось, что ноги держались только благодаря обледеневшим штанинам.
Первое впечатление от обветшалого храма оказалось обманчивым. Хань И навалилась на дверь, но та не сдвинулась с места, будто что-то подпирало её изнутри. Вымотанная восхождением и непогодой, она со злостью изо всех сил ударила её плечом, и дверь, наконец, поддалась. Изнутри пахнуло тёплым воздухом, всё пространство тонуло в полумраке, но Хань И заметила упавшую перед ней фигуру. Судя по громкому, не то удивлённому, не то испуганному вздоху, это был юноша.
От понимания, что этот парень намеренно не пускал её внутрь, у Хань И закипела кровь. Злость ударила в горло горькой желчью, окоченевшие пальцы машинально сжали ледоруб. Что этот человек себе позволяет? Кого он рассчитывал встретить в таком месте?
Но Хань И не успела как следует над этим подумать. Послышался скрип половиц, и она увидела тёмный силуэт, в руках которого блеснуло длинное лезвие, грозившее обрушиться ей на голову.
Глава 2
Мотыльки, тянущиеся к огню
Несмотря на дикую усталость, тело держалось на адреналине, и Хань И вовремя успела уклониться от летящего на голову меча. Вот только альпинистский костюм делал её неуклюжей, поэтому острый кончик рассёк рукав. Из вспоротой ткани вылез пуховой утеплитель, что ещё сильнее разгневало Хань И, – эта куртка стоила бешеных денег!
– Ты что творишь?! – взревела она от накатившего возмущения, с трудом разглядывая в тусклом освещении высокую фигуру, готовую повторить попытку нападения.
– Умри, демоново отродье!
Помнится, столь вульгарно её называл разве что бывший, когда она отсудила у него её же автомобиль. Слова незнакомца ужалили её подобно змее, но сражаться с вооружённым мечом мужчиной ей не хотелось. Но никто не спрашивал её мнения, поэтому от следующего удара Хань И пришлось отбиваться ледорубом. От звона, с которым погнулся металл её снаряжения, она вновь рассвирепела.
Сорвав с головы капюшон и натянув на лоб очки, что далось нелегко и болезненно – они зацепились за волосы, – Хань И громко воскликнула:
– Вы совсем ума лишились?! Я и так чуть не померла на склоне горы, а вы меня добить хотите?! Вы кто? Обезумевший отшельник или монах?
Похоже, её возмущённые речи заставили незнакомца задуматься, прежде чем нападать снова. Держа боевой меч наготове, он внимательно следил за Хань И, которая, присмотревшись к нему, лишь сильнее изумилась. Перед ней предстал персонаж, каких она видела разве что в исторических и фэнтези-сериалах, таким как раз отводилась роль доблестного генерала или благородного воина духовной школы. Но они не в фильме, а в ледяных горах, насквозь продуваемых суровым ветром. Многослойный наряд и кожаный доспех едва ли помогали ему согреться. Да в такой одежде в этом месте не прожить и пары часов!
– Эта наглая демоница ещё смеет что-то требовать? – прищурившись подобно выжидающему хищнику, низким голосом поинтересовался незнакомец. – Говори, зачем и как демоны заманили этих достопочтенных в холодную Бездну?
Единственное, что из всего выше услышанного могла заключить Хань И, не было утешительным. Диалект незнакомца напоминал яньтайский[14], но она могла ошибаться, – по рабочим делам ей доводилось вести переговоры с носителями южномандаринского диалекта, который звучал довольно похоже. Но это мелочь в сравнении с тем, что говорил незнакомец. Его слова звучали как речи безумца, сбежавшего из психиатрической лечебницы.
«Похоже, действительно безумный отшельник», – подумала Хань И, предпочтя отступить да покрепче сжать ледоруб.
Не будь они так высоко в горах, Хань И подумала бы, что наткнулась на группу из массовки, снимающую исторический сериал. В свете нескольких свечей, горевших у обветшалого алтаря, она бросила беглый взгляд на миловидного юношу, который привлекал внимание своим пёстрым театральным костюмом манпао[15] с орнаментом из тигров.
Хань И уже всерьёз подумала, что у неё начались галлюцинации, потому что парень напоминал актёра пекинской оперы, о чём также свидетельствовали оставшиеся на щеках и лбу следы грима.
– Эй, – окликнула его Хань И, – ты что, актёр из оперы?
Юноша сразу оживился, словно упоминание рода деятельности вдохнуло в него уверенность. Взгляд просиял, осанка стала ровной, молодое лицо вытянулось в изумлении и в то же время радости.
– Госпожа верно говорит. Этот достопочтенный – один из участников труппы великого учителя Мэй Ланьфана[16] из школы Мэй. Его имя – Нань Гуацзы[17].
– Нань… Гуацзы, – повторила Хань И, прикидывая, сколько вариаций можно придумать для трактовки этого имени. Но, судя по произношению, к восточному сыну дыни он вряд ли имел отношение. Скорее, паренька назвали под стать тыквенному семечку. На удивление, ему подходило – такой же маленький, но крепенький.
Хань И перевела взгляд вглубь храма, туда, где из-за покосившейся стены выглядывали ещё трое – двое мужчин и женщина. Даже в скудном освещении их одежды ничуть не напоминали современные одеяния, а настороженные взгляды делали их похожими на затравленных котов.
Тишину разбил раздражённый вздох воина, опустившего меч и глянувшего на Нань Гуацзы с откровенным осуждением. Только нейтральное поведение Хань И помешало ему сделать юноше выговор, – раз она не желала нападать, то не стоило возобновлять драку. Наверное, ей бы стоило порадоваться, но опасно блестевшее лезвие не способствовало успокоению.
– Меня зовут Хань И, – представилась она, решив пойти навстречу, чтобы разрядить напряженную обстановку. В конце концов, они все здесь застряли посреди бури, бежать некуда, кроме распростёртых ледяных объятий смерти. – Мою экспедицию по спуску с К2 застала непогода. Мой племянник потерялся, а потом и я… сорвалась с крепления и скатилась вниз. Не понимаю, как это место тут может в принципе существовать, но я увидела огонь и пришла сюда. А вы тут как оказались?
Вопросы звучали вполне уместно, но наблюдая за сконфуженными лицами воина и Нань Гуацзы, Хань И почувствовала прилив раздражения. Да сколько можно упрямиться? Или они чего-то не поняли, раз все, включая троицу в дальней части зала, смотрели на неё с нескрываемым замешательством.
– Вы ведь… женщина, верно? – осторожно поинтересовался Нань Гуацзы.
Его вопрос казался столь абсурдным, что Хань И не удержалась и закатила глаза. Да, сейчас её красота вряд ли могла затмить луну и постыдить цветы, но ради Будды!
– Простите, – виновато улыбнулся Нань Гуацзы, заметив её полный ярости взгляд. – Просто госпожа упомянула, что участвовала в экспедиции. Госпожа очень смелая, если согласилась в такую погоду обустраивать быт для своей семьи. Вы пришли с мужем или отцом?
Несмотря на милую улыбку и мелодичный голос Нань Гуацзы, Хань И чувствовала себя актрисой в театре абсурда. В озлобленной растерянности она посмотрела сначала на актёра, затем на воина, а потом на других персонажей. Прикрыв глаза и выругавшись себе под нос, Хань И предпочла не задавать лишних вопросов.
– Госпожа сказала, что потеряла своего племянника, – вдруг обмолвился один из троих в дальнем углу зала, решив, наконец, выйти вперёд. – Как давно это произошло?
