Одержимый. Любовь, что ломает и лечит

Её лицо бледнеет, но она стоит. Пытается держать позицию.

Ошибка.

– Ты думаешь, раз раздвинула перед ним ноги, то автоматически получила здесь власть? – усмехаюсь я зло. – Очнись. Ты просто шлюха с пропуском в этот дом. И то – по случайности.

В комнате становится тихо. Давяще.

Мне уже не остановиться.

– Слушай сюда внимательно, – цежу я, приближаясь ещё на шаг. – Ты ничего здесь не решаешь. Не командуешь. Не указываешь. И уж точно не смеешь открывать рот в мою сторону в таком тоне.

Я наклоняю голову, смотрю ей прямо в глаза – и вижу, как в них мелькает что‑то, похожее на страх. Это подстёгивает.

– Если ты ещё раз попробуешь мной распоряжаться, – голос становится тише, опаснее, – Я сделаю так, что ты сама побежишь отсюда, забыв дорогу. Поняла?

Она сжимает губы. В глазах – злость, унижение, страх. Всё сразу. И мне плевать.

– Так что выйди из моей комнаты, – бросаю я напоследок. – И запомни: ты здесь гость. Нежеланный. Временный.

Улыбка кривая, ядовитая.

– И таких, как ты, здесь стирают очень быстро.

Я отворачиваюсь, демонстративно теряя к ней интерес.

Пусть уносит своё самолюбие по коридору.

Пусть знает своё место.

Она молчит.

И это – лучше любых слов.

Я вижу, как её уверенность осыпается прямо у меня на глазах. Не резко – медленно, слоями. Как штукатурка со старой стены. Плечи чуть опускаются, взгляд уходит в сторону, челюсть напряжена так, что, кажется, ещё немного – и хрустнет.

Её нет.

Пустота в оболочке женщины, которая секунду назад думала, что может мне приказывать.

Это чертовски приятно.

Я чувствую себя правильно.

Центром.

Единственной реальностью в этой комнате.

Я – тот, кто решает. Кто ставит точку. И к ней это доходит. Поздно, но доходит.

Чтобы вбить это окончательно, я демонстративно тянусь к телефону. Разблокирую экран. Листаю ленту новостей – медленно, лениво, будто её здесь больше не существует. Ни одного взгляда. Ни полувздоха. Полное, показательное игнорирование.

Ты – никто.

Снежана сжимает губы в тонкую, злую линию. Я чувствую это, даже не глядя. Воздух в комнате меняется. Она разворачивается и, уходя, со всей силы хлопает дверью.

Громко. Детски. Жалко.

– Обиженная сука, – бросаю я в пустоту, даже не повышая голоса.

Швыряю телефон на кресло. Он ударяется о ткань с глухим звуком. Плевать. Сажусь обратно на кровать и хватаюсь за голову, сжимая виски.

Адреналин всё ещё бьёт по нервам. В крови – огонь. В ушах – пульсация. Мысли скачут, накладываются друг на друга, но сквозь этот шум пробивается одно чёткое ощущение:

Я её уничтожил.

Эта тварь больше не посмеет тявкать в мою сторону. Никогда. Она решила, что сможет мной распоряжаться, играть в хозяйку, диктовать условия. Ошиблась. Жёстко.

Теперь она знает своё место.

Но облегчение… не приходит.

Вместо него – злость. Густая, вязкая. Она не уходит, не растворяется. Просто меняет форму. Оседает внутри чем‑то тяжёлым, давящим. Как будто я не выплеснул её – а только вскрыл.

Я сижу, уставившись в пол.

И понимаю, что дело было не в Снежане.

Она – просто мусор. Повод. Удобная мишень.

А вот эта гнетущая тяжесть…

Она никуда не делась.

Она просто затаилась.

В груди – как камень. В голове – гул, будто после взрыва. Каждый вдох отдаётся в висках глухим стуком: «Это не конец».

Я провёл рукой по лицу, стирая остатки фальшивого триумфа.

Что‑то внутри меня щёлкнуло. Не победа. Не освобождение. А что‑то другое. Что‑то… опасное.

В зеркале напротив – моё отражение. Глаза горят, но не огнём победы – огнём пустоты. Я смотрю на себя и вижу: это не я победил. Это она меня задела. Задела так глубоко, что я взорвался.

И теперь эта ярость – не снаружи. Она внутри. Живёт. Пульсирует. Ждёт.

Я медленно поднимаюсь. Подхожу к окну. За стеклом – серый рассвет, размытые силуэты деревьев, пустые улицы. Всё такое… обычное.

А внутри – буря.

Закрываю глаза. Делаю глубокий вдох.

Я замираю.

В голове – вспышка. Резкая, как удар током. Всё остальное тонет в этом мгновении.

Лика.

Её лицо всплывает перед глазами – не заплаканное, не сломленное. Другое. То, которое я не хотел замечать. То, от которого внутри что‑то дёргается.

Закрываю глаза – и вижу её снова.

Взгляд. Не покорный. Не умоляющий. А…понимающий. Как будто она разгадала что‑то, чего не должен был знать никто. Как будто она увидела меня – настоящего.

И от этой мысли по спине прокатывается холод.

Но следом – волна жара. Злости. Раздражения. И чего‑то ещё. Чего‑то, что я не могу назвать.

Я вглядываюсь в серость рассвета, будто там – ответ.

Левый аккаунт.

Эти слова вспыхивают в сознании, как неоновая вывеска. Чёткие. Беспощадные.

Я сам это написал.

Сам дал ей оружие.

Сам подтолкнул.

Сам сказал: «Попробуй».

Смешок рвётся наружу – но я глотаю его. Сжимаю зубы. Потому что это не смешно. Это…опасность.

– Какого хрена я это сделал? – шепчу, стукнув кулаком по раме.

Но ответ уже здесь.

В груди.

В висках.

В каждом ударе сердца.

Я хотел этого.

Хотел увидеть, как она не сломается.

Хотел почувствовать, как она взбрыкнёт.

Хотел увидеть искру – ту самую, которую я сам затушил на балконе.

И теперь…

Теперь я не знаю, что чувствую.

Злость? Да. Она есть. Горячая, едкая.

Раздражение? Конечно. Она посмела ответить.

Но есть и другое. Что‑то, от чего внутри всё сжимается. Что‑то…волнующее.

Она приняла вызов.

Не убежала. Не зарылась в слёзы. Не стала умолять.

Она приняла.

И это… красиво.

Губы кривятся в усмешке. Не злой. Не насмешливой. А какой‑то…странной. Как будто я сам не понимаю, что со мной происходит.

– Дура, – шепчу я, но в голосе нет ни капли презрения. – Наивная дура.

Она думает, что теперь это её игра. Что у неё есть шанс. Что она может что‑то изменить.

А я…

Я уже вижу, как всё будет.

Как она будет идти вперёд, уверенная в своей правоте. Как будет искать слабые места. Как будет верить, что вот-вот – и она победит. И когда она наконец поймёт, что всё это время шла по моему следу… Когда осознает, что каждый её шаг был предсказан… Когда увидит, что её «победы» – это просто мои уступки…

Вот тогда я увижу её настоящую.

Ту, что прячется за слезами.Ту, что проснулась в тот миг, когда она посмотрела на меня и спросила: «Зачем ты это делаешь?».Ту, которую я сам разбудил.

Я отхожу от окна. Сажусь в кресло. Пальцы барабанят по подлокотнику. Ритм – нервный, рваный.

В груди – смесь.

Злость.

Любопытство.

Ажиотаж.

И что‑то ещё. Что‑то, что я не хочу называть.

– Беги, Кошка, – говорю я тихо, почти нежно. – Беги, пока думаешь, что можешь.

Потому что когда ты упадёшь…

Я буду там.

Чтобы поймать.

Или чтобы посмотреть, как ты разбиваешься. Не знаю.

Пока не знаю.

Но это и есть самое интересное.

Глава 7. Лика

Утро обрушилось на меня, как ледяной ливень.

Я распахнула глаза – и тут же зажмурилась от режущего света. В висках пульсировала тупая, настойчивая боль, а внутри… пусто. Выжженная пустыня, где ещё вчера жили гордость, уверенность, даже просто желание встать с постели.

Медленно, будто каждое движение отнимает последние силы, я сползла с кровати. Ноги едва держали. Зеркало в ванной встретило меня чужим отражением: красные глаза, тёмные круги, губы, побелевшие от напряжения. Я провела рукой по лицу – кожа холодная, словно не моя.

Ненавижу.

Ненавижу это ощущение бессилия. Ненавижу то, как он – Артемий – сумел проникнуть под кожу, оставить там свой ядовитый след. Ненавижу, что позволила ему увидеть меня слабой. Что дала ему эту победу.

Холодная вода из‑под крана не помогала. Она стекала по рукам, по лицу, но не смывала главного – стыда. Не того, который он пытался во мне разбудить. А другого. Более горького.

«Ты сдалась. Ты просто сдалась».

Я сжала край раковины так, что пальцы побелели.

– Нет, – прошептала я, глядя в свои глаза. – Не сдалась.

Это было не убеждение. Это было обещание. Себе.

Когда я спустилась в гостиную, родители уже сидели за столом. Аромат кофе и тостов врезался в ноздри, но желудок сжался в комок – есть не хотелось.

Отец поднял глаза. Один взгляд – и я поняла: он уже всё видит. Не детали, нет. Но что‑то – точно.

– Почему ты так рано ушла, ничего не сказав? – его голос спокойный, но в нём – стальные нотки. – Что случилось?

Я замерла на пороге.

Скажи правду.Просто скажи.

Но язык не поворачивался. Потому что правда – это не просто слова. Это их тревога. Это папина ярость. Это мамино дрожащее «доченька, давай поговорим». Это – цепная реакция, которую я не готова была запустить.

Поэтому я улыбнулась. Легко. Почти беззаботно.

– Просто устала, – сказала я, подходя к чайнику. Движения нарочито плавные, голос – ровный. Маска, которую я надевала сотни раз. – Ничего страшного.

– Устала? – отец прищурился. Он не верил. И не скрывал этого. – Лика, мы оба знаем: ты не уходишь с мероприятий просто потому, что устала. Что произошло?

Я налила чай. Медленно. Тщательно. Следила за тем, как янтарная жидкость заполняет чашку. За тем, как пар поднимается вверх, рассеиваясь в воздухе.

Не дрогнуть. Не выдать.

– Пап, – я повернулась к нему, всё ещё улыбаясь. – А если просто стало скучно? Ну правда. Что мне было там делать?

Он смотрел на меня долго. Слишком долго. В его глазах – борьба: довериться моей лжи или разорвать её в клочья?

Мама, молчавшая до этого, мягко коснулась его руки.

– Пусть отдохнёт, – сказала она тихо. – Вижу, что устала.

Отец выдохнул. Не сдался. Но отступил.

– Ладно, – наконец произнёс он. – Но если что‑то серьёзное – ты знаешь, где мы.

Я кивнула. Улыбнулась ещё раз.

И села за стол.

Чай был безвкусным.

Когда они ушли, я осталась одна. Сидела, уставившись в пустую чашку, и чувствовала, как внутри что‑то медленно, но верно начинает оживать.

Не боль.

Не страх.

А…гнев.

Тихий. Холодный. Но такой чёткий, что я почти слышала его шёпот:

«Он думает, что победил? Пусть думает».

Я подняла голову. Взгляд упал на окно – за стеклом серое утро, размытые силуэты деревьев. Всё такое… обычное.

А внутри меня уже росла буря.

Я провела пальцем по краю чашки.

– Хорошо, Артемий, – прошептала я. – Ты хочешь игру?

Губы дрогнули в улыбке. Не доброй. Не наивной.

– Тогда давай играть.

Потому что теперь я знала:

Эта история – ещё не конец.

Это только начало.

Мама, словно не замечая моей внутренней бури, плавно перетекает к следующей теме:

– Лика, хочу сообщить, что вчера отец позвал на ужин Александра Коршунова и его жену сегодня вечером.

Я уже машинально киваю, почти не вслушиваясь. Мысли где‑то далеко – там, где вчерашний стыд превращается в холодный, расчётливый гнев. Но тут мама добавляет:

– И, к слову, Артемий тоже будет.

Мир на секунду замирает.

Дыхание перехватывает. Пальцы сами сжимают кружку так, что костяшки белеют. По спине – ледяной след, будто кто‑то провёл кончиком ножа.

Он будет тут.

Не просто «будет». Он придёт. Снова. В мой дом. За мой стол. Будет смотреть на меня тем самым взглядом – оценивающим, насмешливым, победным.

И я должна буду улыбаться. Делать вид, что ничего не было. Что его слова, его унижение – просто дурной сон, который растаял к утру.

Но внутри…

Внутри уже не пустота.

Внутри – огонь.

Я медленно отпускаю кружку. Делаю глубокий вдох. Выдох. Лицо – маска. Голос – ровный:

– Вот как?

Мама улыбается, не подозревая, что за этой вежливой интонацией – буря. Что за спокойным взглядом – уже рисуются линии атаки.

Весь день я собираю себя заново.

Не ту Лику, что плакала на балконе. Не ту, что пряталась за масками равнодушия. А новую. Острую. Опасную. В голове – чёткий план. Каждый шаг. Каждое слово. Каждый взгляд. И первое оружие – я сама.

Стою перед зеркалом, разглядывая своё отражение. Кожа ещё бледная, но в глазах – не страх. В глазах – огонь.Тот самый, что он разбудил вчера. Тот, что теперь горит только для него.

Хочешь увидеть, как я сломалась?

Хорошо. Я покажу тебе.

Но не слабость.

А силу.

Выбираю платье – не броское, но убийственно точное. Чёрный шёлк, который обнимает тело, как вторая кожа. Вырез – сдержанный, но достаточный, чтобы заставить его взгляд задержаться. Волосы – не распущенные, а собранные в низкий, небрежный узел, открывающий шею.

Пусть смотрит.

Пусть пытается не смотреть.

Наношу макияж – минимум, но с акцентом. Тени – дымчатые, подчёркивающие глубину взгляда. Губы – не алые, а приглушённо‑розовые, почти невинные. Но в этом «почти» – весь яд.

Смотрю на себя. Это не я. Это – оружие.

Но этого было мало.

Я стояла у зеркала, проводя пальцами по ледяной поверхности стекла, и в голове пульсировала одна мысль: «Недостаточно». Платье, взгляд, лёгкая усмешка – всё это лишь прелюдия. Нужно было ударить глубже. Туда, где больнее. Туда, где задевается не самолюбие, а эго.

И тогда я вспомнила о Матвее.

Губы сами растянулись в улыбке – не доброй, не тёплой, а острой, как лезвие. Матвей Климов. Привлекательный, дерзкий, с этой его вечной ухмылкой, будто он знает что‑то, чего не знают другие. И главное – он терпеть не мог, когда кто‑то лез в чужие дела. А ещё… он умел играть. Играть так, что даже самые искушённые зрители начинали верить.

Идеально.

Я достала телефон. Пальцы дрожали – но не от страха. От азарта. От предвкушения. Экран засветился, и я быстро набрала сообщение:

Лика Д: «Матвей, ты занят сегодня вечером? Мне нужен плюс один на ужин. Желательно с имитацией нежных чувств. Справишься?»

Ответ пришёл почти мгновенно – короткий, насмешливый, в его стиле:

Матвей Климов: «Смотря, что мне за это будет».

Я усмехнулась. Конечно, он не мог просто согласиться. Ему нужно было ощущение игры. Нужно было знать, что он – не пешка, а соучастник.

Лика Д: «Удовольствие от спектакля. Поверь, тебе понравится».

Пауза. Всего пара секунд, но я чувствовала, как он думает. Как взвешивает. Как уже примеряет на себя роль.

Матвей К: «Звучит интригующе. Скоро буду».

Я опустила телефон. В груди – гул, как перед бурей.

Сегодня вечером Артемий поймёт, что значит оказаться не в той роли.

Я спустилась вниз, чтобы предупредить родителей.

– Мама, папа, – голос ровный, почти небрежный, – Матвей приедет на ужин.

Отец поднял глаза от газеты, бровь вопросительно изогнулась.

– Матвей? Климов?

– Да, – кивнула я, не давая им времени на вопросы. – Он… мой парень.

В комнате повисла пауза. Мама замерла, потом медленно улыбнулась – не осуждающе, но…внимательно.

– Ну что ж, – отец отложил газету, – будем рады познакомиться.

Я не стала ничего объяснять. Не стала оправдываться. Просто развернулась и пошла наверх – ждать.

Матвей появился ровно за полчаса до ужина. Я стояла у двери, сжимая пальцами край платья. Глубоко вдохнула – и открыла.

Он вошёл – как всегда, с этим своим почерком. В чёрном, но не строго, а с лёгким налётом небрежности: расстегнутый ворот рубашки, небрежно закатанные рукава. В руках – два букета.

– Привет, – бросил он, глядя мне в глаза. В его взгляде – искра. Игра началась.

Мы прошли на кухню. Родители уже были там. Мама стояла у стола, отец сидел в кресле, листая документы.

Матвей остановился на пороге, окинул комнату взглядом – оценивающе, но без наглости. Потом шагнул вперёд, протянул маме букет – огромные, пышные эустомы, цвета которых переливались от нежно‑розового до лилового.

– Для самой прекрасной женщины в этом доме, – произнёс он, склоняясь к её руке и легко касаясь губами кожи.

Папа рассмеялся – громко, искренне:

– Самая прекрасная женщина в этом доме уже занята, молодой человек. И наедине я вас не оставлю!

Мама засмеялась – звонко, по‑настоящему. Этот смех я слышала редко. Он ей понравился.

Матвей выпрямился, повернулся ко мне. В глазах – насмешка, но и что‑то ещё. Что‑то… тёплое.

– Вообще‑то, ты мой парень, если не забыл, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал капризно, но не наигранно.

Он улыбнулся – медленно, опасно.

– А это, – протянул мне второй букет – поменьше, но изысканный, из белых роз и эвкалипта, – для маленькой прекрасной копии.

Я взяла цветы, вдохнула их аромат. Слишком идеально.

– Давай не будем смущать родителей ещё больше, – сказала я, беря его за руку. Пальцы холодные, но его – тёплые, уверенные. – Пойдём наверх.

Мы поднялись. Как только дверь моей комнаты закрылась, Матвей повернулся ко мне:

– Так что, Лика, – его голос стал тише, серьёзнее, – кто он?

Я посмотрела в его глаза. Он понимал.

– Человек, который думает, что сломал меня, – ответила я. – Сегодня я докажу ему, что он ошибся.

Я спустилась в гостиную в тот самый момент, когда Артемий уже вошёл в дом.

Он разговаривал с Александром Коршуновым, но, едва я переступила порог, его взгляд метнулся ко мне – резко, будто лезвие. Воздух между нами мгновенно сгустился, стал плотным, почти осязаемым. Я почувствовала, как по спине пробежала волна – не страха, а чего‑то другого. Чего‑то, что я не хотела признавать.

Его глаза скользнули по мне – медленно, жадно, с такой силой, что мне пришлось сжать пальцы в кулак, чтобы не дрогнуть. Я видела, как его челюсть сжалась, как пальцы на руке дёрнулись, будто он пытался удержать себя в узде.

Первый удар.

– Лика! – раздался знакомый голос, и в следующее мгновение Матвей вышел из моей комнаты.

Он двигался уверенно, с той самой небрежной грацией, которая всегда заставляла людей оборачиваться. В два шага он оказался рядом, положил руку мне на талию – легко, но властно.

Я обернулась к нему с самой сладкой улыбкой, какую только могла изобразить, и накрыла его руку своей.

– Да? – сказала я мягко, почти шёпотом.

Матвей притянул меня ближе, чуть повернул мою голову – так, чтобы наши взгляды с Артемием пересеклись. Его губы коснулись моей шеи – едва ощутимо, почти невесомо. Но этого было достаточно.

– Ты куда без меня убежала? – прошептал он, и в его голосе звучала такая нежность, что даже я на секунду поверила.

А потом я посмотрела на Артемия.

И наслаждалась.

В его глазах было всё: гнев, недоумение, бешенство. Он был зол. Очень зол. Его пальцы сжались в кулаки, но он не двинулся. Не сказал ни слова. Только взгляд – тяжёлый, обжигающий – метался между мной и Матвеем.

Я прижалась к «парню» чуть сильнее, чувствуя, как его тепло проникает сквозь ткань платья. Как будто это могло защитить меня от того, что я сама же и развязала.

– Гости пришли, – сказала я тихо, но так, чтобы он услышал.

Ну же, Артемий. Покажи мне, что ты будешь делать теперь.

Он сжал губы, взгляд потемнел ещё сильнее. В нём читалось что‑то…опасное. Что‑то, от чего внутри меня что‑то дрогнуло. Но я тут же подавила это чувство. Не сейчас.

Матвей улыбнулся – легко, почти беззаботно – и повёл меня к столу. Я шла, чувствуя, как сердце бьётся где‑то в горле, как каждая клеточка тела кричит: «Остановись».

Но я не остановилась.

Мы сели рядом. Матвей положил руку на спинку моего стула, его пальцы едва касались моего плеча. Я чувствовала его тепло, его уверенность – и это должно было успокаивать. Но вместо этого внутри меня разгорался огонь.

Не мой.

Артемий сел напротив. Его глаза не отпускали меня ни на секунду. В них – не просто злость. В них – вызов.

Ты думаешь, ты победила?

Я улыбнулась ему – мягко, почти ласково.

Посмотрим.

В этот момент я почувствовала, как что‑то внутри меня дрогнуло – будто тонкая нить, которую я так старательно натягивала, вдруг затрепетала. На секунду – всего на секунду – мне захотелось всё остановить. Вернуться назад. Сказать Матвею: «Спасибо, но это уже слишком».

Но было поздно.

Игра началась.

И я сама выбрала правила.

Артемий

В тот момент, когда я увидел Лику с этим ублюдком, внутри меня что‑то взорвалось – не просто злость, а ярость, первобытная, слепая, будто вулкан, десятилетиями копивший силу под тонкой коркой самоконтроля.

Глаза сами нашли её руку – ту, что сжимала ладонь какого‑то мудака. Потом – его руку, уверенно лежащую у неё на талии. А потом – этот поцелуй. Лёгкий, почти невинный, но от этого ещё более оскорбительный.

Лика смотрела на меня так, будто знала, что делает. Будто заранее просчитала каждую мою реакцию. И она её добилась. Полностью.

– Что‑то не так? – её голос прозвучал легкомысленно, почти игриво. Но в глазах – не смех. В глазах – огонь. Тот самый, который я сам зажёг.

Я перевёл взгляд на этого упыря. Он стоял рядом с ней, расслабленный, самоуверенный, будто имел право. Будто не понимал, на чью территорию зашёл.

– Кто это? – мой голос стал тише, но в нём зазвенел металл. Каждый слог – как лезвие.

– О, точно, ты же не в курсе, – Лика сделала невинное лицо. Слишком невинное. – Артемий, знакомься. Это Матвей. Мой парень.

Тишина обрушилась на комнату – тяжёлая, давящая, будто стены начали сжиматься. Внутри меня всё закипало. Если бы не присутствие остальных, я бы уже давно выкинул этого придурка из дома. Или разбил бы ему лицо. Или…

Или что?

Где‑то на периферии сознания мелькнула мысль: ты сам это начал.

Я ведь хотел, чтобы она не сломалась. Хотел увидеть, как она взбрыкнёт. Хотел почувствовать её сопротивление, её характер. И вот – она ответила. Но не так, как я ожидал. Не тихо, не робко. А ярко. С вызовом. С демонстрацией.

Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Я ощущал, как злость разрывает меня на части, как в висках бешено стучит кровь. Но где‑то за этим шквалом – ещё что‑то. Что‑то, от чего внутри всё сжималось.

Ревность.

Она хотела войны?

Она её получит.

Но не той войны, которую она себе придумала.

Родители уже давно сидели в столовой, что‑то обсуждали между собой. Мы так и стояли в гостиной – трое в эпицентре бури, которую никто из них не видел.

Я смотрел на неё. Она улыбалась ему, показывая всем видом, что ей нравится его присутствие. Её пальцы легко касались его руки – так, будто это было естественно. Будто она принадлежала ему.

И я понял: это показательное выступление. Специально для меня.

Она играет.

Но играет не по моим правилам.

Её пальцы скользнули по его запястью. Матвей улыбнулся – не мне. Ей. И в этом жесте было что‑то, от чего внутри меня всё рвануло.

Моя.

Эта мысль ударила внезапно, как молния. Не «моя» в смысле собственности. Не «моя» как трофей. А… «моя» как часть меня. Как что‑то, что я не могу отпустить. Что я не хочу делить.

Но я не двинулся. Не сказал ни слова. Только взгляд – тяжёлый, обжигающий – метался между ними.

Ты сама это начала, Лика.

Но теперь правила меняю я.

Я медленно разжал кулаки. Вдохнул. Выдохнул.

Контроль.

Нужно было удержать зверя внутри. Пока.

Потому что если он вырвется – будет хуже. Для всех.

Но это не значит, что я отступлю.

Нет.

Я просто… перестрою игру.

И тогда она поймёт, что её «война» – это всего лишь первый акт.

А настоящий спектакль начнётся позже.

Матвей что‑то шепнул ей. Она рассмеялась – звонко, искренне. И этот смех резанул меня сильнее любого удара.

И тут что‑то внутри меня щёлкнуло.

Не просто злость – взрыв. Как будто кто‑то поднёс спичку к пороховой бочке, которую я сам же годами складывал внутри себя.

Я шагнул вперёд. Медленно. Ощущая, как под рёбрами разрастается горячий, обжигающий ком – не просто ярость, а что‑то более тёмное, более личное.

– Лика, – выдохнул я, и в этом имени было больше, чем просто звук. В нём – вся моя ярость, вся эта чёртова смесь из раздражения, недоумения и… чего‑то ещё. Чего‑то, что я не хотел признавать.