Одержимый. Любовь, что ломает и лечит

Я усмехаюсь. Медленно, с наслаждением. Потому что это — именно то, чего я ждал.

— С силиконовой шлюхой, которая пыталась впарить мне своё «уединение»? Да, в курсе. И что?

Отец дёргается, будто я ударил его. В глазах — смесь ярости и недоумения. Он не привык к тому, чтобы его «авторитет» размазывали по стенке так легко.

— Ты совсем ёбнулся?! Это, между прочим, женщина, а ты как с ней говорил?!

— А мне должно быть не похуй? — прищуриваюсь, глядя ему прямо в глаза. — Может, мне перед ней извиниться? Купить ей цветы? Или, блядь, деньги на карту скинуть за моральную травму?

Его кулаки сжимаются. Я вижу, как он борется с собой — хочет ударить. Но не может. Потому что знает: если ударит, я отвечу. И тогда этот фарс превратится в настоящую бойню.

— Ты ведёшь себя как ебучий ублюдок. С тобой вообще разговаривать невозможно! — шипит он, но в голосе уже не гнев, а бессильная ярость.

Я лишь усмехаюсь. Холодно. Презрительно.

— А мне с тобой ахуенно, конечно. Прям праздник каждый раз. Что ты ко мне доебался, а? Что ты хочешь? Чтобы я с этой бабой поехал, чтоб ты потом мог своим корешам рассказывать, как твой сынок подхватил золотую пиявку?

Отец резко машет рукой, будто пытается отмахнуться от меня, как от назойливой мухи.

— Да иди ты нахер, Артемий.

— Сам туда иди, — ухмыляюсь, делаю последнюю затяжку и бросаю окурок на землю. Раздавливаю его каблуком — медленно, с удовольствием.

Мы смотрим друг на друга. Несколько долгих секунд. Его взгляд — тяжёлый, полный ненависти и разочарования. Он ненавидит меня не за то, что я сказал. А за то, что я не боюсь. За то, что не сгибаюсь под его давлением. За то, что вижу его насквозь — жалкого, пустого, зависимого от чужого мнения. Мой взгляд — спокойный. Даже скучающий. Потому что для меня он — не угроза. Он — просто шум. Фон.

— Ты позоришь меня, блядь. Всегда был конченым неблагодарным ублюдком, но это уже перебор. Ты ведёшь себя, как уебан, которого с помойки подобрали, — цедит он сквозь зубы, резко разворачиваясь.

— Да мне, если честно, похуй, — бросаю ему в спину.

Он уходит. Широкими, резкими шагами, будто пытается убежать от самого себя. От того, что я только что показал ему: он — не царь, не авторитет. Он — просто старик, который боится, что его мир рухнет.

А я стою. Смотрю ему вслед. И чувствую, как внутри разливается холодное, почти приятное удовлетворение.

Вот так. Ещё один раунд — мой.

Достаю телефон. Пишу Насте: «Скоро буду. Жди меня».

Не собираюсь больше тратить время на этот гнилой вечер. С меня хватило.

Хочу только одного: чтобы всё было по‑настоящему. Чтобы не было фальши, не было масок, не было этих бесконечных игр. Настя в этом плане идеальна. Мне плевать на неё. Но потрахаться с кем‑то после всего этого абсурда — звучит как план.

Я швыряю купюры на барную стойку — даже не считаю, сколько. Уже делаю шаг к выходу, но вдруг всё вокруг замирает. Бармен застыл с бутылкой в руке, музыка приглушилась до едва уловимого пульса, а взгляды всех в зале — словно магнитом — прикованы к одной точке.

Я поворачиваю голову.

И мир перестаёт существовать.

Лика.

Блядь.

Что она тут делает?

Удар по нервам — такой, что перехватывает дыхание. Воздух сгущается, становится тяжёлым, почти осязаемым. В груди вспыхивает огонь, растекается по венам, сковывает горло. Это не просто желание. Это одержимость. Чистая, необузданная, пожирающая.

Она входит — и зал превращается в сцену, на которой только она. Приглушённый свет гаснет, а она оказывается в центре, окутанная тёплым золотым сиянием люстр. Как в кино. Как в грёзах, которые я гоню прочь, но они возвращаются снова и снова.

Длинное чёрное платье на тонких бретелях скользит по её телу, будто живая тень. Оно не кричит о себе — оно шепчет. Подчёркивает каждый изгиб, каждую линию, не оставляя места воображению, но заставляя его работать на полную мощность. Высокий хвост открывает шею — такую тонкую, такую уязвимую. Ключицы, словно выточенные из мрамора, мягкие очертания плеч…

Её макияж — почти незаметный. Ни грамма фальши. Ни капли силикона, ни грамма дешёвой показухи, которой пропитан этот зал. Только она. Настоящая. Живая. Совершенная.

Я чувствую, как жар разливается по телу — от груди к животу, к паху. Кровь стучит в ушах, заглушая всё остальное. Она двигается — медленно, грациозно, будто не касается пола. Её глаза скользят по залу с лёгким, почти безразличным интересом. Ей плевать на эти фальшивые улыбки, на оценивающие взгляды, на деньги, которые здесь решают всё. Она здесь — но не здесь. В своём мире. В мире, куда мне хочется ворваться, схватить её и утащить за собой.

«Хочу её», — мысль вспыхивает, как искра.

Нет. Не хочу.

Нужна.

Одержимость накрывает с новой силой, захлёстывает волной, от которой невозможно спастись. Я представляю, как беру её за запястье — твёрдо, но не грубо. Как притягиваю ближе, так, что её дыхание касается моей кожи. Как наклоняюсь к самому уху и шепчу:

«Ты даже не представляешь, как сильно я хочу тебя».

Хочу провести пальцами по её шее, почувствовать, как её пульс ускоряется от моих прикосновений. Хочу впиться в её губы — жадно, не сдерживаясь. Сорвать это идеальное платье, оставить следы на её коже — мои следы. Чтобы она знала: она принадлежит только мне. Чтобы каждый, кто смотрит на неё, понимал — она моя.

Настя. Моё сообщение. Желание уйти. Всё это рассыпается в прах.

Теперь есть только она.

Моя жертва.

И я не выпущу её из своих рук.

Все взгляды прикованы к ней. К моей Кошке.

Эти ублюдки даже не пытаются скрыть похоть в своих глазах. Раскрытые рты, жадные взгляды, скользящие по её телу — будто она не человек, а трофей, который каждый из них мысленно уже присвоил. Я чувствую, как внутри закипает ярость — густая, ядовитая, разъедающая рассудок.

Каждый из них хочет её. Представляет, как сжимает её бёдра, как тянет за волосы, как заставляет стонать. В их грязных мыслях она уже разделена на части — объект для удовлетворения их низменных желаний.

И от этого меня буквально корежит.

Кулаки сжимаются так, что ногти впиваются в ладони. Я жду. Жду момента, когда смогу подойти. Когда смогу заявить о своём праве.

Я хочу, чтобы она почувствовала мой взгляд на своей коже — не как лёгкое прикосновение, а как клеймо. Как метку, которая говорит: «Ты моя. Только моя». Хочу, чтобы, ощутив этот взгляд, она обернулась. Чтобы её глаза нашли меня в этом море похоти и грязи. Чтобы в её зрачках отразился только я.

Хочу наклониться так близко, чтобы её дыхание смешалось с моим. Хочу уловить запах её духов — тонкий, едва уловимый, но сводящий с ума. Хочу поймать момент, когда она вздрогнет от моих прикосновений, когда её пульс участится, а губы приоткрываются в беззвучном стоне.

В голове пульсирует одна мысль: уничтожить.

Уничтожить каждого, кто осмелится посмотреть на неё с вожделением. Разбить лица, вырвать глаза, стереть в порошок тех, кто воображает, что может прикоснуться к тому, что принадлежит мне.Она не для них. Она — моя одержимость, моя слабость, моя сила.

Я сделаю так, что она забудет, как выглядит этот зал, эти люди, их грязные взгляды. Она будет видеть только меня. Слышать только мой голос. Чувствовать только мои руки.

Потому что она — моя.

И я не позволю никому даже думать иначе.

Она ещё не видит меня.

Лика скользит по залу, словно не замечая ни жадных взглядов, ни приглушённого шёпота за спиной. Движется с этой своей надменной грацией — будто королева, случайно зашедшая в логово шакалов. Её глаза полузакрыты, губы чуть приподняты в равнодушной усмешке. Она думает, что невидима. Что недосягаема.

О, как же она ошибается.

Я стою в тени, почти сливаясь с бархатной тьмой угла, и чувствую, как внутри разгорается хищная улыбка. Сегодня — мой день. Случайность? Нет. Судьба. Та самая, что всегда играет на моей стороне, когда речь идёт о добыче.

Она пройдёт мимо. Обязательно пройдёт. И тогда…

Я уже представляю, как её взгляд наткнётся на меня. Как эти холодные, уверенные глаза вдруг расширятся — сперва от удивления, потом от тревоги. Она попытается сохранить лицо, конечно. Сделает вид, что ей всё равно. Но я увижу. Увижу, как дрогнут её пальцы, как на секунду замедлится дыхание.

Интересно, попытается ли она уйти?

Скорее всего — да. Но куда? Зал полон чужих глаз, а я не позволю ей скрыться так легко. Я буду следовать за ней тенью, буду появляться там, где она не ждёт. Буду смотреть. Молчаливо. Тягуче. Так, чтобы каждый её шаг сопровождался ощущением моего взгляда на коже — как прикосновение льда. Буду дразнить её молчанием. Буду играть с её нервами, как с натянутой струной. Один шаг ближе — и она вздрогнет. Ещё один — и её пальцы сжаться в кулаки. А потом… потом я наконец заговорю. Тихо. Почти нежно. Но так, чтобы каждое слово врезалось в её сознание:

«Думаешь, ты здесь случайно? Ошибаешься. Ты — моя случайность. Моя игра. Мой приз».

Она попытается сопротивляться. Конечно, попытается. Но я уже вижу, как трещит её броня. Как под этой холодной маской бьётся что‑то живое — страх, раздражение, может, даже любопытство. И это сводит с ума.

Сегодня она узнает, что значит оказаться в моей игре.

И выхода из неё уже не будет.

Глава 5. Лика

Я вхожу в зал — плавно, размеренно, с той самой улыбкой, которую годами отрабатывала перед зеркалом: лёгкая, отстранённая, почти безразличная. Люстры рассыпают тёплый свет, и он ложится на меня, как вторая кожа — привычно, естественно.

Шум вокруг стихает. Я чувствую это кожей: воздух сгущается, становится плотным от взглядов. Мужчины прерывают разговоры, женщины сжимают губы. Кто‑то перешёптывается.

Опять.

С детства знаю: моё появление — всегда событие. Не потому, что я этого хочу. Просто так заведено. Я — Дёмина. Дочь влиятельного отца, сестра того самого Кирилла, наследница «правильного» круга. Моё лицо, фигура, платье — всё подлежит оценке.

Но сегодня… сегодня что‑то не так.

Я иду, сохраняя осанку, полуулыбку, холодный блеск в глазах. Всё как всегда. Но внутри — странный, колючий дискомфорт. Этот зал… он пропитан фальшью. Улыбки — натянуты. Вежливость — наиграна. Здесь все носят маски, и каждая — дороже предыдущей. Золотые клетки для тех, кто считает себя хозяевами жизни.

И вдруг — оно.

Пристальный взгляд. Жгучий. Властный.

Он не просто смотрит. Он владеет. Без разрешения. Без предупреждений.

По спине пробегает холодок — едва уловимый, но от этого ещё более тревожный. Сердце сбивается с ритма, но я не позволяю себе дрогнуть. Ни шага в сторону. Ни намёка на слабость.

Скольжу взглядом по залу.

Мужчины — их глаза горят восхищением, жадностью, иногда завистью. Ничего нового.

Женщины — их взгляды колючи, полны тихой злобы. «Слишком красива. Слишком уверена. Слишком…»

Но тот взгляд… Он другой.

Он не восхищается. Не завидует. Не оценивает.

Он заявляет права.

Беру бокал шампанского с ближайшего столика. Делаю глоток — медленно, с достоинством. Пальцы чуть дрожат, но никто не заметит. Никто не должен.

— Лика, дорогая, ты сегодня просто ослепительна! — раздаётся рядом. Мужчина лет пятидесяти, с ухоженной сединой и улыбкой, слишком широкой для искренности.

— Благодарю, — отвечаю ровно. Ни тепла, ни холода. Только вежливость, отточенная до лезвия.

За ним ещё один. Ещё. И ещё.

Комплименты льются рекой:

— «Вы как всегда безупречны…»

— «Это платье — просто шедевр…»

— «Ваша красота сегодня особенно ярка…»

Слова скользят по мне, не оставляя следа. Они пустые. Как и эти люди.

Их спутницы смотрят с плохо скрытой неприязнью. «Кто она? Почему все смотрят на неё? Почему она здесь — а не я?»

Я не обращаю внимания.

Мне плевать.

Но этот взгляд… он никуда не исчезает.

Он продолжает следить.

Владеть.

Я сжимаю бокал крепче.

Кто ты?

Люди подходят, здороваются, улыбаются. Я отвечаю — ровно, холодно, безупречно. Внутри — буря. Но снаружи — лёд.

Аня приедет через полчаса. Кирилл — ближе к полуночи. Родители уже ушли обсуждать дела с каким‑то спонсором. Я одна.

Совсем одна.

Выпиваю второй бокал шампанского. Залпом. Плевать.

В голове — только одна мысль:

Я не позволю этому месту сломить меня. Я не позволю чьему‑то взгляду заставить меня дрогнуть.

Поднимаю голову выше.

Плечи — расправлены.

Улыбка — на месте.

И я не боюсь.

Я не заметила, как мама оказалась рядом. Её тихий, заботливый голос — «Что‑то случилось?» — пронзил меня, будто игла. Вздрогнула, будто меня застали за чем‑то запретным.

Она смотрела… слишком внимательно. Так, как умеет только она. Не просто глядела — видела. Заметила, как я чуть сжала бокал, как дрогнул уголок губ, как на секунду потускнела моя «светская» улыбка.

— Нет, просто… — я запнулась, чувствуя, как слова застревают в горле.

Как объяснить, если сама не понимаю?

— Мне не нравится, как на меня все смотрят.

Отец обернулся. В его взгляде — мгновенная тревога, почти испуг:

— Кто‑то был груб с тобой?

— Нет, — я покачала головой, невольно обводя взглядом зал. — Но они… смотрят. Не как обычно. Будто пытаются разглядеть что‑то. Что‑то моё. Личное. То, что я не хочу показывать.

Мама чуть нахмурилась. В её глазах — не упрёк, а глубокая, почти физическая боль за меня. Она чувствовала мой дискомфорт, даже если не могла точно назвать его причину.

— Лика, ты всегда привлекала внимание. Ты красивая, умная, сильная. Почему именно сегодня это тебя ранит?

Я молчала. Потому что не могла подобрать слов. Не могла объяснить, что дело не в комплиментах и не в восхищённых взглядах. Дело в том, как они смотрят.

Сегодня их глаза — как пальцы, которые пытаются нащупать слабые места, пробраться под кожу, добраться до того, что я прячу за безупречной осанкой и холодной полуулыбкой.

Они не видят меня. Они видят образ: дочь Дёмина, девушку из «правильного» круга, украшение вечера. Но не человека. Не девушку, у которой внутри — буря.

— Просто сегодня… я чувствую это острее, — наконец прошептала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Мама осторожно положила ладонь на моё запястье. Её тепло пробилось сквозь броню, которую я так старательно выстраивала. От этого прикосновения внутри что‑то дрогнуло.

Так хочется сдаться.

Так хочется сказать: «Забери меня отсюда».

— Дорогая, ты напряжена. Я вижу. Если ты не хочешь здесь быть, мы можем уехать. Папа не будет сердиться. Твоё состояние намного важнее, родная.

Её слова — как спасательный круг. Но я не могу им воспользоваться. Не сейчас.

Я сжала её пальцы — мягко, но твёрдо.

— Мам, мы не можем просто взять и уехать. Папе важно, чтобы мы были здесь. Мы ему нужны.

Она вздохнула — глубоко, тяжело. Я знала: она тоже ненавидит эти вечера, где вежливость — лишь тонкий слой лака над холодным расчётом. Но сегодня — особенный вечер. Отец ждал этого месяцами. И мы должны быть рядом.

Я снова натянула на лицо улыбку. Холодную, безупречную.

Держи лицо, Лика.

— Здравствуй, Максим, сколько лет, сколько зим, — раздался рядом низкий, уверенный голос.

Я чуть повернула голову. Мужчина лет сорока пяти: дорогой костюм, ухоженные руки, взгляд — оценивающий, но не наглый. Он протянул отцу руку, и тот ответил тем же.

— Добрый вечер, — коротко бросил папа.

— А это, я так понимаю, твоя дочь? — незнакомец перевёл взгляд на меня, чуть склонил голову, протягивая руку.

Я сделала шаг вперёд — ровно, без спешки. Коснулась его ладони едва ощутимо, как того требуют правила.

— Лика, — произнесла спокойно, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Очень приятно, Лика. Меня зовут Александр, старый товарищ твоего отца. — Он улыбнулся чуть шире, явно находя моё присутствие приятным дополнением к разговору с папой.

Я кивнула, сохраняя нейтральность.

Ещё один.

Ещё один человек, который видит во мне лишь часть отцовского статуса, украшение его вечера.

Внутри — вихрь чувств: одиночество, усталость, злость на себя за то, что не могу просто уйти. Но снаружи — безупречная маска. Я не дрогну. Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах.

Ещё час. Ещё два. Я смогу.

Но в глубине души понимала: этот вечер — не просто испытание. Это очередная грань той жизни, которую я не выбирала, но должна нести, как ношу.

Воздух вдруг стал густым, почти осязаемым — будто кто‑то выключил звук, оставив лишь бешеный стук моего сердца. Я почувствовала его раньше, чем увидела.

Спиной — как электрическим разрядом. По позвоночнику пробежала ледяная волна, заставив мышцы сжаться в немом крике.

Он здесь.

Я обернулась — и мир сузился до двух тёмных глаз.

Они смотрели на меня. Не просто смотрели — прожигали.

Время остановилось.

В голове — хаос.

Почему? Почему именно сегодня? Почему здесь?

Мы не виделись с той самой встречи у кафе — той, после которой я два дня не могла спокойно спать. Той, где его голос, низкий и режущий, врезался в сознание. Той, когда я бежала, задыхаясь от страха, а он смеялся мне вслед.

И вот он — в зале моего отца. Среди наших людей.

Страх ударил в грудь, как кулак. Я невольно отступила на полшага — бессмысленно, глупо, но тело само пыталось отдалиться от источника опасности.

Он стоял всего в нескольких метрах, но его присутствие давило. Как будто пространство вокруг него искажалось, втягивая меня в свою чёрную воронку.

Я не могла отвести взгляд.

А он… он смотрел. Спокойно, уверенно, с этой едва заметной ухмылкой, от которой внутри всё сжималось. В его глазах — ни капли смущения, ни тени вины. Только холодная, расчётливая тяжесть. И что‑то ещё. Что‑то, от чего становилось по‑настоящему страшно.

Он знает, что я его боюсь. Чувствует это.

— Добрый вечер, Максим Сергеевич, — его голос — мягкий, почти вежливый — разрезал тишину. Но за этой мягкостью я отчётливо слышала насмешку. — Артемий. Старый знакомый вашей дочери.

Артемий.

Имя, как лезвие, врезалось в сознание. Теперь я знаю его. Теперь он осязаем.

Он чуть склонил голову, не отрывая от меня взгляда. Этот жест — показная вежливость — только усиливал ощущение угрозы.

Внутри — ураган.

Ненависть. Резкая, жгучая, как кислота. За то, что он появился здесь. За то, что заставляет меня чувствовать себя загнанной в угол. За то, что даже сейчас, в окружении сотен людей, я ощущаю себя совершенно одной перед ним.

Страх. Холодный, липкий, пробирающий до костей. Потому что я не знаю, что он задумал. Потому что его глаза говорят: «Я могу сделать с тобой всё, что захочу». Потому что он уже доказал — он не боится играть по своим правилам.

Злость. На себя. За то, что не могу просто отвернуться. За то, что моё тело предательски дрожит под его взглядом. За то, что я не могу закричать: «Убирайся!»

Он делает шаг вперёд.

Всего один шаг — но мне кажется, что пространство между нами сокращается с пугающей скоростью.

Я сжимаю бокал так, что пальцы белеют.

Не дрогнуть. Не показать слабость.

Но внутри — паника.

Что ему нужно? Почему он здесь? Как он вообще узнал?

Его губы растягиваются в полуулыбке — едва заметной, но от этого ещё более зловещей.

— Лика, — произносит он, и моё имя в его устах звучит как угроза. — Рад видеть тебя в столь изысканной обстановке.

Голос — бархатный, обволакивающий. Но я слышу за ним смех. Смех над моей беспомощностью, над моим страхом, над тем, как я пытаюсь сохранить лицо.

Я открываю рот, чтобы ответить — но слова застревают в горле.

Отец смотрит на него с интересом, мама — с лёгким недоумением. Они не видят того, что вижу я. Не чувствуют этой опасности.

А я… я чувствую всё.

Каждый нерв кричит: «Беги!»

Но я стою.

Потому что если я сейчас отступлю — он победит.

И я шепчу, едва слышно, сквозь стиснутые зубы:

— Что тебе нужно?

Он улыбается шире.

— О, Лика… — его голос звучит почти ласково. — Разве не понятно? Ты.

Артемий

Я вошёл в зал — неспешно, с ленивой грацией хищника, который уже видит добычу, но не торопится: пусть жертва понервничает, пусть ощутит неизбежность.

Лика.

Она стояла в полуобороте, окружённая родительской заботой — этакая фарфоровая куколка в золотой клетке. Идеальная осанка, безупречная улыбка… Но я‑то знал: под этой маской — дрожь, паника, липкий страх.

Я почувствовал это раньше, чем увидел. Как электрический разряд в воздухе. Как запах крови для зверя.

Она меня боится.

И это… о, это было лучше любого наркотика.

Я замедлил шаг, растягивая момент. Пусть почувствует. Пусть осознает: я здесь. Я рядом. И я не уйду.

— Добрый вечер, Максим Сергеевич, — мой голос звучал ровно, почти вежливо. Но внутри я ухмылялся. — Артемий. Старый знакомый вашей дочери.

Её глаза. Блядь, эти глаза. Они расширились, в них вспыхнул панический огонёк — как у зверька, загнанного в угол. Она пыталась держать лицо, но я видел: внутри неё всё рушится.

Ты думала, что я забуду? Что не найду тебя? Глупо. Я всегда нахожу то, что хочу. Твои попытки держать лицо — смешны. Я вижу, как ты дрожишь. Чувствую, как твоё сердце бьётся быстрее, когда я приближаюсь. Это — моя власть. Моя игра.

— Ах, вот как? — её мать, милая, наивная женщина, даже не понимала, что происходит. — Лика никогда о Вас не рассказывала.

Я вскинул бровь, наслаждаясь каждой секундой.

— Да? — бросил, снова глядя на Лику. — Наверное, просто не было случая. Хотя… нам с Ликой есть что вспомнить, правда?

Шагнул ближе — едва заметно, но достаточно, чтобы она вздрогнула. Её пальцы сжали бокал так, что костяшки побелели. Прекрасно.

Пусть чувствует: я вижу её насквозь.

Пусть знает — она в моей игре.

Отец Лики вмешался — строгий, настороженный взгляд.

— И как давно вы знакомы?

Я выдержал паузу. Эффектная пауза — ключ к игре.

— О, достаточно давно, чтобы знать, что Лика умеет хранить тайны, — склонил голову, не отрывая от неё взгляда. — Не так ли, Лика?

Её губы дрогнули. Она хотела что‑то сказать — но слова застряли в горле. Отлично. Пусть почувствует свою беспомощность. Пусть осознает: она в моей власти.

Я улыбнулся шире, переводя взгляд на её родителей.

— Ах, да, чуть не забыл представиться полностью. Артемий Коршунов. Сын Александра Коршунова.

Удар.

Лика побледнела. Её глаза расширились до предела — будто она увидела призрака. Губы приоткрылись, но ни звука не вырвалось. Она выглядела так, словно её ударили под дых.

Вот оно.

Это мгновение — чистое, незамутнённое наслаждение. Видеть, как рушится её фасад, как страх проступает сквозь безупречную маску.

Она думала, что может спрятаться?

Что может избежать меня?

О, нет.

Я не позволю.

— Вот это неожиданность… — пробормотала её мать, бросая на дочь быстрый взгляд.

— О да, неожиданность, — я рассмеялся, но смех вышел холодным, почти беззвучным. — Но, думаю, не такая уж и неожиданная, верно?

Лика сглотнула. Её пальцы дрожали. Она пыталась собраться, но я видел — внутри неё бушует ураган.

Паника. Ненависть. Беспомощность.

Всё, что мне нужно.

— Артемий… — наконец выдавила она. Голос звучал неуверенно, почти жалко.

— Да, Лика? — я склонил голову набок, изображая искренний интерес. Но на самом деле — дразнил её. — Что ты хотела сказать?

Она молчала. Только смотрела — широко раскрытыми глазами, полными ужаса и бессильной злости.

Смотри на меня. Смотри и бойся. Ты думала, что можешь просто исчезнуть? Что можешь спрятаться от меня? О, нет, милая. Ты моя. Даже если сама ещё этого не осознаёшь.

Прекрасно.

Я знал: этот вечер только начинается. И я не оставлю её в покое. Не сейчас. Не тогда, когда она так красиво ломается под моим взглядом.