Одержимый. Любовь, что ломает и лечит

— К человеку, которого не существует.

Он улыбнулся.

Медленно.

Опасно.

— А вот здесь ты ошибаешься. Он существует. Просто тебе больше нравилась его версия без правды.

Удар. Прямо под рёбра. Потому что это было правдой. И я ненавидела это.

— Ты хотел посмотреть, как я сломаюсь?

— Нет.

Он наклонился чуть ближе.

И прошептал:

— Я хотел, чтобы ты наконец перестала врать себе.

У меня дрожали руки.

Я ненавидела, что он это видел. Ненавидела, что он стоял так близко. Ненавидела, что какая-то часть меня всё ещё помнила его голос по ночам и не хотела признавать, насколько глубоко он залез под кожу. Это было самым мерзким. Не страх. Не злость. А это.

— Ты жалок, — выдохнула я.

Он улыбнулся шире.

— А ты всё равно пришла.

Я смотрела на него и понимала одну ужасную вещь: мне хочется его ударить. И хочется, чтобы он сейчас просто сказал, что это была какая-то больная шутка. Чтобы это оказалось чем угодно — мерзостью, игрой, издевательством — но не тем, чем было на самом деле.

Не правдой.

Потому что правда была слишком унизительной.

Я доверилась.

Ему.

Единственному человеку, которому доверять было нельзя.

— Ты псих, — тихо сказала я.

Голос звучал хрипло.

Сломанно.

Будто не мой.

— Да, ты уже говорила.

Он стоял так спокойно, будто мы обсуждали погоду, а не моё медленное моральное убийство. Меня это бесило.

Нет.

Бесило — слишком слабое слово. Меня выворачивало от его спокойствия. От того, что он не оправдывался. Не просил прощения. Не делал вид, что сожалеет. Потому что не сожалел. Ни секунды.

— И что дальше? — спросила я, заставляя голос звучать ровно. — Что теперь? Аплодисменты? Ты доволен? Поздравляю, Артемий, ты официально самый конченый человек, которого я знаю.

Он усмехнулся.

— Только сейчас?

— Нет. Просто раньше у тебя хотя бы была загадочность. Теперь осталась только клиника.

Уголок его губ дрогнул. И это почему-то разозлило ещё сильнее. Я хотела вывести его из этого ледяного спокойствия. Хотела хоть раз увидеть, как ломается он.

— Ты серьёзно считаешь, что это что-то меняет? — продолжила я. — Что после этого я вдруг посмотрю на тебя иначе? Влюблюсь в твою красивую психопатию? Господи, да тебя лечить надо.

Он сделал ещё шаг.

Совсем близко.

Слишком.

— Нет, Кошка. Я не хочу, чтобы ты влюблялась.

Тихо.

Опасно.

— Я хочу, чтобы ты перестала делать вид, что тебе всё равно.

Сердце предательски дёрнулось.

Нет.

Нет.

Не смей.

— Мне всё равно.

— Врёшь.

— Ненавижу тебя.

— Вот это уже честнее.

Я сжала кулаки.

— Ты думаешь, это победа? Думаешь, если я злюсь, значит ты выиграл?

— Нет, — он наклонился чуть ближе, и голос стал почти шёпотом. — Победа была в тот момент, когда ты написала: «Я приду».

Удар.

Прямо в солнечное сплетение.

Жестокий.

Точный.

Потому что он был прав.

И я это знала.

Я ненавидела, что он это знал тоже.

Глаза предательски защипало.

Нет.

Только не здесь.

Только не перед ним.

Я резко отвернулась, но он поймал меня за запястье. Не больно. Но крепко. Так, что стало ясно — отпустит только тогда, когда сам решит.

— Отпусти.

Тихо.

Слишком тихо.

— Посмотри на меня.

— Отпусти.

— Лика.

Вот это было хуже всего. Не грубость. Не давление. А то, как он произнёс моё имя. Будто имел на это право. Будто действительно был тем человеком, которому я писала ночами.

Господи.

Какая же я дура.

Я резко повернулась к нему.

— Что тебе ещё от меня надо?!

Всё.

Голос сорвался.

Эмоции тоже.

Я больше не держала лицо.

И, наверное, именно этого он и ждал.

— Что?! Чтобы я признала, что ты сломал мне психику? Что мне страшно? Что я две недели боялась собственной тени? Что я ждала твоих сообщений как последняя идиотка?!

Горло жгло. Слова летели сами. Грязные. Настоящие.

— Или тебе приятно слышать, что я, как дура, верила каждому твоему «я рядом»? Что мне становилось легче от твоего «спокойной ночи»? Что я, блядь, привыкла к тебе?!

Тишина. Даже ветер будто стих. Я тяжело дышала. Почти задыхалась. И понимала: всё. Сказала. Всё, что нельзя было говорить. Особенно ему. Особенно так.

Денис где-то сбоку будто вообще перестал существовать. Мир сузился до нас двоих. До его руки на моём запястье. До моего унижения. До его взгляда. А он смотрел так, будто именно это и хотел услышать. Медленно. Очень медленно. Он провёл большим пальцем по внутренней стороне моего запястья. Почти невесомо. Но от этого прикосновения по позвоночнику прошёл холод.

— Вот, — тихо сказал он. — Теперь честно.

Я перестала дышать.

— Ненавижу тебя, — прошептала я.

Он наклонился к самому уху.

И ответил почти ласково:

— Нет, Кошка.

Пауза.

Удар сердца.

И потом:

— Это было бы для тебя намного проще.

Я замерла.

Буквально.

Будто тело просто отказалось двигаться после этих слов. Потому что он был прав. И я ненавидела его за это сильнее, чем за всё остальное. Если бы это была только ненависть — было бы проще. Чище. Понятнее. Можно было бы собрать себя по кускам, назвать его ублюдком и вычеркнуть. Но проблема была в том, что между страхом и злостью жило что-то ещё. Что-то мерзкое. Что-то, чему я не хотела давать имя. И он это видел. Конечно, видел. Артемий всегда смотрел туда, куда остальные боялись даже поворачивать голову.

Я резко выдернула руку.

На этот раз он отпустил. Специально. Потому что знал — поздно. Уже поздно.

— Заткнись, — выдохнула я.

Голос дрожал.

Я ненавидела эту дрожь.

— Просто заткнись.

Он молчал.

И это было ещё хуже.

Потому что тишина рядом с ним всегда звучала громче любых слов.

— Ты не имеешь права так говорить, — продолжила я, уже тише. — После всего этого. После того, что ты сделал. После этих фотографий. После этой этой больной игры.

Он чуть наклонил голову.

— А что именно я сделал, Лика?

Я нервно усмехнулась.

— Серьёзно?

— Нет, правда. Давай честно. Я заставил тебя отвечать мне? Заставил ждать сообщений? Заставил прийти сюда?

Каждое слово — как лезвие.

Спокойное.

Точное.

Без повышения голоса.

И от этого ещё страшнее.

— Ты манипулировал мной.

— Да.

— Ты специально доводил меня.

— Да.

— Ты хотел, чтобы я зависела от этого общения.

— Да.

Он даже не спорил.

Не оправдывался.

Просто признавал.

Как приговор.

— Тогда какого чёрта ты сейчас пытаешься сделать из меня виноватую?!

Впервые за весь вечер в его глазах что-то вспыхнуло.

Не ярость.

Хуже.

Что-то тёмное.

Глубокое.

Личное.

— Потому что ты всё время ведёшь себя так, будто я появился из ниоткуда.

Он сделал шаг ближе.

И теперь в голосе уже не было той ленивой холодности.

Только сталь.

— Будто между нами ничего не может быть. Будто ты не смотрела. Не чувствовала. Не провоцировала.

Я покачала головой.

— Нет. Не смей. Не смей сейчас перекладывать это на меня.

— Почему? Потому что неудобно?

— Потому что это неправда!

— Правда.

Тихо.

Жёстко.

— Ты знаешь это.

Я рассмеялась.

Нервно.

Почти истерично.

— Что я знаю? Что ты психопат с комплексом бога?

— Что я смотрел только на тебя.

Сердце пропустило удар.

Чёрт.

Нет.

Нет.

— И ты отвечала.

— Потому что ты не оставлял выбора!

— Ложь.

Ещё шаг.

— Выбор был всегда.

— Нет!

— Был.

Он смотрел прямо в глаза.

И в этот момент мне хотелось либо ударить его, либо поцеловать, чтобы он наконец замолчал. И от второй мысли стало так страшно, что меня почти затрясло. Господи. Нет. Нет. Нет. Я отступила. Он заметил.

— Вот этого ты боишься на самом деле, да?

— Замолчи.

— Не меня. Не моих методов. Не всей этой грязи.

Ещё тише.

Ещё ближе.

— А того, что где-то глубоко ты всё понимаешь.

Слёзы подступили резко.

Злые.

Горькие.

Унизительные.

— Пошёл ты.

Он усмехнулся.

Но без радости.

Словно сам устал от этого разговора.

— Уже давно.

Я вытерла щёку слишком резко. Чёрт. Нет. Не плакать. Только не перед ним. Но он всё равно увидел. И на секунду что-то изменилось. Едва заметно. Будто он сам пожалел, что зашёл так далеко. Всего на секунду. Потом снова исчезло.

— Ты чудовище, — прошептала я.

Он смотрел долго.

Очень долго.

А потом ответил так тихо, что это ударило сильнее крика:

— Я знаю.

И вот это было страшнее всего. Не отрицание. Не оправдание. А принятие. Он знал. И всё равно не останавливался.

Я сделала шаг назад. Потом ещё один. Мне нужно было уйти. Сейчас. Иначе я просто останусь здесь навсегда — в этом разговоре, в этом взгляде, в этой чёртовой зависимости, которую сама себе боялась признать.

— Всё.

Голос почти шептал.

— Всё, Артемий. Хватит.

Он не двигался.

Только смотрел.

— Ты не умеешь останавливаться, да?

Я сглотнула.

— А ты не умеешь уходить.

Он слабо усмехнулся.

И сказал:

— Потому что ты всё равно вернёшься.

Потому что ты всё равно вернёшься.

Эти слова стали последней каплей. Что-то внутри меня просто лопнуло. С громким, болезненным треском. Я резко повернулась не к нему — к Денису. К этому молчаливому соучастнику. К человеку, который сидел напротив меня, писал мне, слушал мои истерики, читал мои ночные сообщения, знал, как мне страшно — и всё равно привёл меня сюда. К человеку, которому я тоже, блядь, поверила.

— А ты? — голос сорвался. — А ты что?

Денис будто только сейчас вспомнил, что он вообще здесь. Он стоял чуть в стороне, напряжённый, с таким лицом, будто сам хотел провалиться под землю.

Мало.

Мне было мало.

— Ты сидел и спокойно смотрел, как он это делает? — шаг вперёд. — Читал всё это? Отвечал мне? Смотрел, как я схожу с ума?

— Лика, я—

— Не смей.

Ещё шаг.

— Не смей произносить моё имя так, будто у тебя есть на это право.

Он тяжело выдохнул, провёл рукой по лицу.

— Я не хотел—

— Но сделал.

— Да.

— Потому что он попросил?

Я почти выплюнула это. Денис сжал челюсть. И молчание стало ответом. Я коротко рассмеялась.

Господи.

Какая же я идиотка.

— Нет, серьёзно? — голос дрожал уже не от страха, а от чистой ярости. — То есть он просто сказал «прыгай», и ты такой — с какой крыши, брат?

— Всё не так.

— А как?!

Я сорвалась.

Окончательно.

— Как это, блядь, не так?! Ты смотрел, как человек ломает мне психику, и просто что? Стоял рядом? Поддакивал? Делал вид, что это нормально?!

— Лика—

— Ты хоть раз хотел сказать правду?!

Денис посмотрел на меня так, что на секунду мне даже стало противно от самой себя. Потому что там была вина. Настоящая. Живая.

Но мне было уже всё равно.

Поздно.

Слишком поздно для раскаяний.

— Хотел, — тихо сказал он. — Каждый день.

Я усмехнулась.

— Но позвоночник так и не отрос?

И вот тогда Артемий, до этого молча наблюдавший, лениво вмешался:

— У него не было выбора.

Я резко обернулась.

— О, конечно. Конечно, у бедного Дениса не было выбора. Пистолет к виску? Угроза смерти? Или просто катастрофическая нехватка характера?

Голос дрожал.

Меня трясло.

— Ты не понимаешь, о чём говоришь, — спокойно сказал Артемий.

— Нет, это ты не понимаешь — я шагнула к нему. — Ты хотя бы честный в своей мерзости. А он? Он строил из себя спасателя!

Денис резко выдохнул:

— Хватит.

Тихо.

Но впервые — жёстко.

Я перевела на него взгляд.

— Что?

Он смотрел прямо. Без привычного ухода в сторону. Без попытки сгладить.

— Я сказал — хватит.

На секунду повисла тишина.

А потом я ударила его. Резко. Сильно. Ладонь обожгло сразу. Звук пощёчины прозвучал в пустом парке почти оглушающе. Денис даже не дёрнулся. Только медленно отвернул голову, сжал челюсть и закрыл глаза на секунду. Не защищался. Не оправдывался. Просто принял. И от этого стало ещё хуже.

— Этого мало, — прошептала я.

Голос сломался.

— Этого, блядь, так мало.

Я смотрела на него и понимала, что плачу.

Уже открыто.

Без попыток скрыть.

— Я рассказывала тебе, что мне страшно.

Тихо.

Слишком тихо.

— Я писала ему ночами. Я думала, что Саша настоящий. Что он хороший. Что он просто человек, который не хочет, чтобы мне было больно.

Слёзы душили.

— А ты просто сидел рядом с ним.

Денис открыл глаза.

И впервые в его голосе не было ни защиты, ни оправдания.

Только усталость.

— Да.

Одно слово. И оно убило сильнее всего.

Да.

Не «прости».

Не «я виноват».

Просто да.

Потому что ничего уже не исправить.

Я закрыла лицо руками на секунду, пытаясь собрать себя обратно. Безуспешно. А потом почувствовала на себе взгляд Артемия. Тяжёлый. Тихий. Опасный.

Я медленно опустила руки. Посмотрела на него. Красные глаза. Разбитое внутри что-то. И абсолютная ненависть.

— Знаешь, что самое страшное?

Он молчал.

— Не то, что ты сделал.

Пауза.

— А то, что какая-то часть меня всё равно хочет, чтобы тем человеком был ты.

Тишина.

Мёртвая.

Страшная.

Я видела, как на секунду у него изменилось лицо. Едва заметно. Почти незаметно. Но я увидела. Попала. Туда, куда нельзя.

И именно поэтому закончила:

— И я ненавижу себя за это больше, чем тебя.

После этого я развернулась.

И пошла.

Не оглядываясь.

Потому что если бы оглянулась — я бы не ушла.

Артемий

Мотор ещё какое-то время работал на холостых, тихо вибрируя под ладонями.

Я не глушил машину. Не включал музыку. Не двигался вообще. Просто сидел, уставившись в лобовое стекло, за которым ночной город расплывался мутными огнями.

На душе до сих пор горело. Не от удара. Нет. Лика ударила его не сильно. Но дело было не в силе. Дело было в том, как она это сделала. Без страха. Без колебаний. С ненавистью. Настоящей. Живой. Горячей.

Вот так честнее.

Не эти её игры. Не фальшивые улыбки. Не спектакли с Матвеем. Не вечное «мне всё равно». А это. Пощёчина. Слёзы. Дрожащий голос. И взгляд, в котором было всё — ярость, страх, отвращение.

Настоящая.

Наконец-то.

Я откинул голову на подголовник и закрыл глаза.

Перед глазами снова она. Заплаканная. С дрожащими губами. С этим надломом в голосе:

Ты чудовище.

Я усмехнулся уже открыто.

Да.

И?

Будто это новость.

Будто я сам этого не знаю.

Люди почему-то всегда хотят, чтобы чудовища были заметны сразу. Чтобы с рогами, с клыками, с предупреждающей табличкой на лбу.

Удобно.

Но самые страшные всегда выглядят нормально. Хорошо воспитаны. Правильно улыбаются. Знают, когда открыть дверь. Когда сказать нужные слова. Когда стать именно тем, кого ты хочешь увидеть. Я этому научился слишком рано. Потому что в моём доме чудовище носило дорогие часы, идеально выглаженные рубашки и фамилию Коршунов. А потом все удивлялись, почему сын вырос таким же.

Я достал сигареты, закурил, медленно выпуская дым в приоткрытое окно.

Денис сказал сегодня: Ты перегнул.

Нет. Перегибают случайно. А я всё делал намеренно. Каждое сообщение. Каждую фотографию. Каждое её вздрагивание от уведомления. Каждую бессонную ночь. Каждую секунду, когда ей становилось страшно. Я хотел этого. Потому что страх — честный. Когда человеку страшно, он перестаёт врать. Себе. Другим. Тебе. Страх сдирает маски лучше любой любви.

А любовь?

Любовь — это вообще самая лживая херня из всех возможных. Люди называют любовью удобство. Привычку. Одиночество. Желание принадлежать хоть кому-то.

Смешно.

Любовь — это когда ты не можешь уйти. Когда тебя ломает от чужого имени. Когда чужое дыхание важнее собственного. Когда готов уничтожить весь мир за один взгляд. Вот это любовь.

Всё остальное — детский сад.

И Лика.

Она этого ещё не понимает. Думает, что ненавидит меня. Думает, что может выбрать кого-то другого. Матвея. Спокойствие. Нормальную жизнь.

Нет.

После меня — не бывает нормально.

Я уже внутри.

В её страхе. В её мыслях. В её привычке проверять телефон. В её бессоннице. В её дрожащих руках. В каждом взгляде через плечо. Это уже не вытравить. Я оставил там след. Глубоко. Навсегда. И самое страшное — однажды она сама это поймёт. Поймёт, что даже ненависть — это тоже привязанность. Что даже когда она проклинает меня — она всё равно думает обо мне. А значит, я уже победил.

Я стряхнул пепел в окно.

Матвей.

Вот кто действительно смешон.

Он до сих пор думает, что это про него. Что он герой. Что он защищает её.

Нет.

Он просто временная декорация. Шум между сценами. Он не понимает главного. Это никогда не было борьбой за девушку. Это всегда было про власть. Про контроль. Про право быть тем, кто остаётся последним. И я остаюсь. Всегда.

Я снова вспомнил её лицо. Её голос. Её слёзы.

И тихо, почти ласково, произнёс в пустоту:

— Ты ещё вернёшься ко мне, Кошка. Не потому что любишь. Не потому что простишь. А потому что я — единственный, кто никогда не уйдёт.

Я затушил сигарету. Завёл машину сильнее, сжал руль и посмотрел на своё отражение в тёмном стекле. Иногда мне казалось, что я давно уже не человек.

И, если честно, меня это совершенно не пугало.

Я знал, где его искать.

Ночь уже давно перевалила за полночь. Город выдохся, затих, спрятался за окнами квартир и редкими фарами машин на пустых дорогах.

Матвей всегда заканчивал поздно — либо спортзал, либо очередная встреча, либо бессмысленные попытки играть во взрослую жизнь. У таких, как он, всегда одинаковый маршрут: амбиции, показуха и уверенность, что они всё контролируют.

Смешно.

Я припарковался напротив его дома и остался в машине. Не спешил. Закурил. Опустил стекло. Смотрел на подъезд.

Тишина. Редкие прохожие. Чужие окна. Чужие жизни.

И где-то внутри — почти приятное спокойствие.

Не злость. Нет. Злость — это для слабых. Для тех, кто бьёт сразу. Для тех, кто не умеет ждать.

А я умел.

Я ждал.

Потому что самое вкусное — не удар. Самое вкусное — момент перед ним, когда человек ещё не понимает, что уже проиграл.

Через двадцать минут он появился.

Вышел из машины, хлопнул дверью, устало провёл рукой по затылку. Обычный вечер. Обычная жизнь.

Почти.

Я вышел из машины медленно, захлопнул дверь и сделал шаг вперёд.

Он заметил меня не сразу. А когда заметил — остановился.

Вот оно.

Этот короткий момент. Когда лицо ещё спокойное, но в глазах уже вспыхивает понимание. Неожиданность. Раздражение. Напряжение.

Красиво.

Я сделал затяжку и спокойно кивнул:

— Вечер добрый.

Матвей смотрел молча. Слишком долго.

Потом усмехнулся — криво, без радости.

— Ты, блядь, серьёзно? Решил ко мне домой приехать?

Я пожал плечами.

— А что такого? Соскучился.

— По ударам соскучился? Это можно быстро организовать.

Я тихо усмехнулся.

— Вот за это ты мне и нравишься. Сразу с порога — как настоящий мужчина. Без лишнего дерьма.

Он сделал шаг ближе.

— Чего тебе надо, Коршунов?

Я стряхнул пепел на асфальт.

— Поговорить.

Матвей рассмеялся. Коротко. Жёстко.

— После всего, что ты устроил, ты приехал поговорить?

— Да.

— Ты больной.

— Это не новость.

Он смотрел на меня так, будто реально выбирал — ударить сейчас или дать мне договорить. Правильный выбор был бы ударить. Но он всё ещё пытался быть хорошим человеком.

Ошибка.

— Слушай внимательно, — голос у него стал ниже. — Ещё раз подойдёшь к Лике, ещё раз появишься рядом с ней, ещё раз устроишь хоть что-то похожее — я тебя закопаю. И мне будет абсолютно плевать, кто твой отец и сколько у него денег.

Я улыбнулся. Почти искренне.

— Вот. Уже лучше.

— Не улыбайся мне.

— А то что?

Он резко подошёл вплотную.

— А то я тебе челюсть сломаю.

Я даже не шелохнулся. Только посмотрел ему прямо в глаза.

— Ты сейчас думаешь не о Лике.

Он напрягся.

Попал.

— Ты сейчас думаешь о том, как бы я не оказался рядом с твоей сестрой.

Тишина.

Мёртвая. Тяжёлая.

Вот теперь — да.

Вот теперь разговор начался.

Матвей медленно отступил на полшага. Не от страха. От осознания.

Голос стал ледяным:

— Даже не смей.

Я склонил голову набок.

— Что именно?

— Даже. Блядь. Не смей. Впутывать Дашу.

Я усмехнулся.

— Почему? Она милая. Вежливая. Умная. Мне понравилась.

Удар.

Резкий. Чистый. Без предупреждения.

Голова дёрнулась в сторону, вкус крови мгновенно растёкся по языку.

Я медленно провёл большим пальцем по губе. Посмотрел на кровь. Улыбнулся.

— Вот теперь верю.

Матвей дышал тяжело. Ярость в нём уже не пряталась.

— Я тебя убью.

— Нет. Не убьёшь.

— Проверим?

— Нет, не проверим. Потому что если со мной что-то случится — я сделал шаг ближе и почти шёпотом добавил: — некоторые очень неприятные вещи начнут происходить уже без моего участия.

Он смотрел так, будто действительно хотел свернуть мне шею прямо здесь.

Я продолжил спокойно:

— Ты же умный мальчик. Понимаешь, о чём я.

— Ты конченый ублюдок.

— Да, все свои лучшие качества я знаю, не удивил.

— Если ты хоть пальцем—

— Да не ори ты так, — перебил я лениво. — Я же не сказал, что собираюсь её трогать. Я просто сказал: береги её. Такие девочки плохо переживают чужую грязь. Особенно когда брат сам эту грязь к ним приводит.

Он сжал кулаки.

— Это между нами.

— Уже нет.

Я сделал ещё шаг, теперь между нами почти не осталось воздуха.

— Ты полез не в своё. Ты влез туда, где тебя не должно было быть. Ты решил, что можешь трогать моё и остаться целым.

Я усмехнулся, глядя ему прямо в глаза.

— Но так не бывает.

— Лика не твоя.

И вот тут улыбка исчезла.

Совсем.

Я посмотрел на него спокойно. Слишком спокойно.

— Вот в этом, Климов, твоя главная ошибка.

Он молчал.

И я сказал тихо, почти ласково:

— Ты до сих пор думаешь, что речь о любви. А я говорю о принадлежности.

У него на лице мелькнуло что-то новое. Не страх. Хуже.

Понимание.

Я отступил, достал сигареты и прикурил.

Разговор был закончен.

— Спокойной ночи, — бросил я, направляясь к машине. — И правда, присматривай за сестрой.

— Артемий.

Я обернулся.

Он стоял неподвижно, весь натянутый, как струна.

— Если с ней хоть что-то случится, я сожгу твою жизнь дотла.

Я кивнул. Спокойно.

— Удачки.

И уехал, оставив его стоять посреди ночи — с ненавистью, страхом и впервые настоящим пониманием того, с кем он связался.

После разговора с Матвеем внутри было странно тихо — не спокойно, нет. Просто так бывает после драки, когда адреналин уже выгорел, а вместо него остаётся только пустота. Глухая. Тяжёлая.

Я ехал к Денису без звонка. Как всегда.

Он открыл дверь почти сразу, будто и не спал. В серой футболке, с сигаретой в руке, с этим своим взглядом человека, который заранее знает, что сейчас услышит что-то хреновое.

Его глаза сразу зацепились за мою губу. Разбитую. Потом — за костяшки. Сбитые. Потом — за лицо.

И он медленно выдохнул.

— Блядь. Что на этот раз?

Я молча прошёл мимо него в квартиру, скинул ключи на тумбу и направился на кухню, будто это был мой дом.

Он закрыл дверь сильнее, чем нужно.

— Артемий.

Я достал из холодильника воду, сделал глоток прямо из бутылки.

— Не начинай.

— Нет, я, сука, как раз начну.

Голос у него был уже на грани.

Я поставил бутылку на стол и наконец посмотрел на него.

— Ну?

Денис подошёл ближе.

— Ты был у Матвея?

Молчание. Этого хватило.

Он коротко усмехнулся — зло, без капли веселья.

— Конечно! Конечно, ты был у него. Потому что просто сломать Лике психику тебе уже мало, да? Надо ещё добить всех вокруг?

Я устало провёл рукой по лицу.

— Не драматизируй.

И вот это стало последней каплей.

— Не драматизировать?! — он резко повысил голос. — Ты, блядь, серьёзно сейчас?! Ты полез к его сестре, Артемий! Девчонке семнадцать лет!