Одержимый. Любовь, что ломает и лечит

— Нет, — процедил он. — Я в этом участвовать не буду.

Я медленно кивнул.

Подошёл ближе.

Слишком близко.

Голос стал почти спокойным.

И от этого — страшнее.

— Будешь.

— Нет.

— Будешь, Денис.

— Да с хуя ли?!

Я усмехнулся.

Холодно.

— С того, что когда тебя вытаскивали из той истории с наркотой, это был я.

Он застыл.

Попал.

Я видел это по глазам.

— Не надо, — тихо сказал он.

— Надо.

— Не впутывай это сюда!

— Почему? Очень даже к месту. Или напомнить, кто разговаривал с твоим отцом? Кто платил? Кто сделал так, чтобы ты не вылетел к чёрту из универа и не сел на пару лет за свою тупость?

— Заткнись.

— Нет, ты послушай. Потому что память у тебя, видимо, короткая. Пока ты бухал и жалел себя, я разгребал твоё дерьмо. Молча. Без аплодисментов.

Денис сжал челюсть так, что заходили желваки.

— Ты сейчас этим торгуешь?

— Я сейчас напоминаю тебе цену дружбы.

— Это не дружба. Это шантаж.

— Называй как хочешь. Завтра в четыре ты будешь в парке.

Он смотрел на меня с такой ненавистью, что, наверное, впервые реально хотел ударить.

Но не ударил.

Потому что мы оба знали — я прав в самом мерзком смысле этого слова.

Он действительно был мне должен.

И я этим пользовался.

Грязно. Подло. Осознанно.

Денис отвернулся первым.

Глухо выдохнул.

— Ты конченый.

— Возможно.

— Нет. Не возможно. Точно.

Он направился к двери, потом остановился, не оборачиваясь.

— И знаешь, что самое мерзкое? Однажды она всё равно узнает. И тогда ты потеряешь её окончательно.

Я посмотрел на светящийся экран телефона.

На короткое:

«Я приду».

И усмехнулся.

— Нет, Денис.

Тихо.

Почти ласково.

— Вот тогда она наконец поймёт, что от меня не уходят.

Дверь хлопнула так, будто хотела снести стены.

А я остался один.

В полной тишине.

И, кажется, впервые за долгое время чувствовал себя абсолютно спокойным.

Денис Вязевцев

Денис всегда считал, что знает, где у человека дно.

Оказалось — нет.

Потому что у Артемия дна не было.

С ним вообще всё было сложно с самого начала. Люди либо тянулись к нему, либо старались обходить стороной. Середины не существовало. Он умел быть обаятельным, когда хотел. Умел смеяться так, что хотелось смеяться в ответ. Умел молчать так, что в комнате становилось холодно.

И самое херовое — он умел делать больно спокойно.

Без крика. Без истерик. С холодной головой.

Как хирург.

Только резал не тело — людей.

Денис знал это не понаслышке.

Когда-то именно Артемий вытаскивал его из такого дерьма, о котором до сих пор не хотелось вспоминать. Тогда казалось — вот она, настоящая дружба. Тот самый человек, который не бросил, когда все остальные отвернулись.

Только позже пришло понимание: Артемий никогда ничего не делает просто так.

Даже помощь у него была с привкусом долга.

Не «я рядом». А «теперь ты мой».

И, наверное, именно это пугало сильнее всего.

Он не просил благодарности. Не напоминал каждый день. Не давил открыто.

Он просто ждал нужного момента.

И всегда его находил.

Денис стоял у окна своей квартиры, смотрел на ночной город и прокручивал в голове разговор, который случился час назад.

— Завтра в четыре ты будешь в парке.

Не просьба.

Приговор.

Он тогда смотрел на Артемия и впервые поймал себя на мысли, что, возможно, дружит не с человеком.

А с чем-то гораздо хуже.

Потому что нормальные люди не делают то, что делал он с Ликой.

Нормальные люди не доводят девушку до панических атак, чтобы потом прийти в образе спасителя.

Нормальные люди не называют это любовью.

Это была не любовь.

Это была одержимость, завёрнутая в красивое слово.

И Дениса от этого тошнило.

Он видел Лику всего несколько раз. Яркая. Упрямая. Из тех, кто скорее сломает себе руку, чем позволит кому-то держать себя за горло.

И именно поэтому Артемия так переклинило.

Она не прогнулась. Не влюбилась по команде. Не стала удобной. Не выбрала его.

Артемий таких не отпускал.

Он вообще никого не отпускал.

Особенно тех, кто задевал его гордость.

Денис провёл ладонью по лицу и тяжело выдохнул.

Он должен был отказаться.

Должен был послать его к чёрту, предупредить Лику, вытащить себя из этой грязи, пока не поздно.

Но жизнь, как назло, редко работает через — должен.

Работает через «должен был раньше»

А раньше он уже сделал свой выбор.

Когда позволил Артемию помочь. Когда принял эти деньги. Когда промолчал. Когда остался рядом.

Такие вещи не проходят бесследно.

Это как цепь на шее — сначала кажется украшением, потом понимаешь, что это ошейник.

Он мог сколько угодно злиться, но факт оставался фактом:

Он был обязан.

И Артемий это прекрасно знал.

Телефон на столе завибрировал.

Сообщение.

От него.

Не опаздывай.

Денис горько усмехнулся.

Конечно.

Как будто он бы смог.

Он сел на край дивана, уставившись в экран.

В голове крутилась только одна мысль:

А что будет, когда Лика узнает?

Не если.

Когда.

Потому что такие вещи всегда всплывают.

Ложь не умирает тихо. Она обычно взрывается.

И когда это случится, осколками накроет всех.

Лику. Артемия. Его самого.

Особенно его.

Потому что быть свидетелем чужого безумия — одно.

Стать его соучастником — совсем другое.

Он уже им был.

И от этого не отмыться.

Денис закрыл глаза.

В памяти всплыло лицо Лики — настороженное, упрямое, живое.

Она ещё не знала, что завтра пойдёт не на встречу.

А в ловушку.

И хуже всего было то, что он сам откроет эту дверь.

— Чёрт!

Слово растворилось в тишине квартиры.

Он встал, подошёл к окну и снова посмотрел вниз, на пустую улицу.

Где-то там, в другой части города, Артемий наверняка сейчас был спокоен.

Даже доволен.

Как хищник, который уже знает, что добыча придёт сама.

И Денис ненавидел его за это.

За холодную уверенность. За это вечное ощущение власти. За то, что рядом с ним люди превращались либо в жертв, либо в соучастников.

Третьего не было.

Он достал сигарету, закурил прямо у окна.

Дым царапал горло.

Мысль пришла внезапно.

Простая. Честная. Страшная.

Однажды мне придётся выбирать.

Не между дружбой и правильным.

Нет.

Между Артемием и тем, кем Денис ещё пытался оставаться.

И почему-то впервые стало ясно:

этот выбор уже совсем близко.

Он стряхнул пепел и тихо, почти беззвучно сказал в пустоту:

— Прости меня, Лика.

Хотя сам прекрасно понимал — этого будет недостаточно.

Однако, только после той драки Денис впервые по-настоящему испугался Артемия.

Не тогда, когда тот сорвался на ринге. Не тогда, когда смотрел на Матвея так, будто реально готов перегрызть ему горло прямо при всех.

А после.

Когда всё закончилось.

Когда был у них разговор в больнице, после ухода Матвей.

Вот это и было страшно.

Не злость. Не ярость.А эта спокойная, больная улыбка человека, который получил именно то, за чем пришёл.

Денис тогда подошёл к нему молча. Смотрел сверху вниз и не узнавал.

— Ты совсем ебанулся?

Артемий усмехнулся.

— Только сейчас заметил?

— Не паясничай, блядь. Ты мог закончить это ещё в начале.

— Мог.

— Тогда какого хера ты стоял и ловил лицом его удары?

Тишина.

Короткая. Тяжёлая.

Потом Артемий поднял голову и посмотрел так, что внутри у Дениса что-то неприятно сжалось.

— Потому что мне нужно было.

— Что нужно?

Он пожал плечами.

Спокойно. Почти равнодушно.

— Чтобы били.

Денис тогда даже не нашёлся, что ответить.

Просто смотрел.

А Артемий отвернулся, будто сказал что-то совершенно обычное.

— Иногда внутри шумит так, что хочется либо кого-то убить, либо чтобы тебя самого размазали об стену. В тот день второй вариант показался проще.

Вот тогда Денис понял:

это уже не просто характер. Не просто тяжёлый нрав. Это что-то сломанное глубже. Что-то, что уже не чинится разговорами, алкоголем или драками.

И хуже всего — Артемию это даже нравилось.

Эта грань. Это состояние, когда человек почти падает в пропасть, но вместо страха чувствует облегчение.

Он жил там. На краю. И тащил за собой всех, кто стоял рядом.

Лику. Матвея. Его.

Особенно его.

Но настоящий холод пришёл позже.

Не после драки. После досье.

Денис до сих пор помнил этот вечер слишком чётко.

Квартира. Полумрак. Ноутбук на столе. Сигаретный дым.

И лицо Артемия, когда тот листал информацию о семье Матвея.

Тогда всё начиналось с бабушки.

Старой женщины, которая жила одна.

Уже это было мерзко.

Уже тогда Денис сказал:

— Даже не думай.

Артемий только хмыкнул.

— Расслабься. Я же не собираюсь её убивать.

— Охуенная формулировка, конечно.

— Я серьёзно.

Но потом на экране появилось другое имя.

Дарья Климова. 18 лет. Младшая сестра.

И всё изменилось.

Денис увидел это сразу.

По взгляду. По тому, как Артемий замолчал. По этой его медленной, страшной улыбке.

Вот тогда стало по-настоящему не по себе.

— Нет, — сразу сказал Денис.

Артемий не ответил.

Просто смотрел в экран.

Как будто уже что-то решал.

— Ты меня слышишь вообще?

Тишина.

— Артемий.

Он наконец откинулся на спинку дивана и тихо, почти задумчиво произнёс:

— Родители души в ней не чают.

У Дениса внутри всё оборвалось.

— Нет.

— Матвей тоже.

— Нет.

— Представляешь, как быстро он слетит с катушек, если что-то случится с его маленькой принцессой?

— Я сказал нет, блядь!

Он резко встал.

Настолько резко, что стул с грохотом отлетел назад.

— Ты совсем конченый?! Это ребёнок!

— Восемнадцать.

— Да мне насрать. Это его сестра!

— Именно.

— Ты слышишь себя вообще?!

Артемий медленно поднял взгляд.

Спокойный. Ледяной. И от этого ещё хуже.

— А он слышал себя, когда лез к Лике?

— Не смей это сравнивать!

— Почему?

— Потому что это, сука, не одно и то же!

Денис уже почти орал.

— Одно дело — ваши мужские разборки. Морды друг другу бить, ненавидеть, хоть поубивайте друг друга — мне плевать. Но лезть к девчонке, которая вообще не при делах? Ты в своём уме?!

Артемий усмехнулся.

Коротко. Холодно.

— А мне нравится, как ты всё ещё пытаешься найти во мне границы.

— Потому что они должны быть!

— Нет, Ден. Это у тебя они есть. У меня — только цель.

И вот тогда Денис понял страшную вещь.

Артемий уже не мстил.

Он не пытался вернуть Лику. Не боролся за справедливость. Не защищал чувства.

Он просто искал новую точку боли.

Куда надавить. Кого сломать. Чью жизнь пустить под откос, чтобы внутри стало хоть немного тише.

Это была уже не любовь. И даже не ненависть. Это была пустота, которая требовала жертв.

И Даша просто оказалась удобной мишенью.

В тот вечер Денис впервые подумал:

Если я не остановлю его сейчас — однажды кто-то реально не вернётся домой.

И, наверное, самое страшное было в другом.

Он не знал, боится ли Артемия.

Потому что человек, который так спокойно выбирает чужую боль, рано или поздно перестаёт замечать свою.

А потом — уже поздно.

Глава 12. Лика

Я стояла перед зеркалом уже минут десять и всё ещё не могла заставить себя выйти из комнаты.

На кровати валялись вещи — чёрное платье, джинсы, свитер, рубашка. Будто от выбора одежды зависело, насколько сильно я облажаюсь сегодня.

Это было смешно.

И отвратительно.

Я смотрела на своё отражение и злилась. На себя. На свою слабость. На то, что вообще собираюсь туда идти. На то, что жду. Потому что это выглядело именно так — будто я собираюсь на чёртово свидание. С человеком, которого никогда не видела. С человеком, который появился в самый страшный момент. С человеком, которому я почему-то позволила стать слишком важным.

— Какая же ты дура, Лика — тихо выдохнула я, опираясь ладонями о туалетный столик.

Зеркало не спорило. Оно вообще в последнее время было самым честным собеседником.

Телефон на кровати снова завибрировал.

Я вздрогнула.

Сердце мгновенно ударилось о рёбра.

Саша.

Конечно.

Я несколько секунд просто смотрела на экран, будто от этого сообщение могло исчезнуть само.

Саша М: «Ты придёшь?».

Всего два слова. А ощущение — будто меня взяли за горло.

Я закрыла глаза.

Почему мне так страшно?

Почему мне так хочется туда пойти?

Почему эти две вещи существуют одновременно?

Это ненормально. Это всё ненормально. Но ещё ненормальнее было то, что за последние две недели именно его сообщения стали единственным местом, где мне становилось чуть легче дышать.

Я ненавидела это.

Ненавидела себя за это ещё сильнее.

Пальцы сами потянулись к экрану.

Лика Д: «Да. Скоро выйду».

Отправить.

Готово.

Назад дороги будто больше не было.

Я резко отбросила телефон на кровать, словно он мог обжечь.

— Блеск, — пробормотала себе под нос. — Просто великолепно. Ещё чуть-чуть — и начну выбирать свадебное платье.

Смешно не было.

Совсем.

Я натянула джинсы и тёмный свитер — максимально просто, максимально нейтрально, чтобы хотя бы самой себе не врать, что это что-то другое. Это не свидание. Это просто встреча. Просто разговор. Просто человек, который обещал помочь. Просто.

Ложь.

Я это знала. И всё равно собиралась.

Снизу послышался голос мамы и звон посуды. Потом — смех отца. Обычный вечер. Нормальный. Домашний. Безопасный. И именно это вдруг ударило сильнее всего. Потому что если я сейчас спущусь вниз и скажу:

Пап, мне страшно.

— он отменит весь этот мир. Он найдёт. Он решит. Он защитит. Я знала это. Всегда знала.

Но проблема была в том, что я не могла.

Не могла сказать. Потому что тогда пришлось бы объяснять всё. Про сообщения. Про страх. Про фотографии. Про Артемия. Про то, как глубоко я в этом увязла. А главное — пришлось бы признать, что я не справилась сама.

Гордость — отвратительная вещь.

Особенно когда она похожа на саморазрушение.

Я медленно спустилась вниз. Отец сидел на кухне с ноутбуком, что-то просматривал, мама ставила чайник. Самая обычная картина. Самая опасная. Потому что именно в такие моменты хочется всё разрушить признанием. Отец поднял на меня взгляд. И сразу нахмурился.

— Ты куда?

Вот и всё.

Один вопрос.

И внутри уже всё посыпалось.

— К Ане, — соврала я слишком быстро.

Папа смотрел внимательно. Слишком внимательно. Он всегда чувствовал.

Всегда.

— Вечером?

— Да.

Пауза.

Мама обернулась.

— Лик, ты точно в порядке? Ты в последнее время сама не своя.

Я улыбнулась.

Той самой улыбкой, которой люди прикрывают внутренние катастрофы.

— Всё нормально, мам.

Ложь номер двести семьдесят три.

Отец медленно закрыл ноутбук.

Вот это уже было плохо.

— Лика.

Тихо.

Спокойно.

Но именно так он говорил, когда видел больше, чем я хотела показать.

— Если тебя кто-то обидел.

Господи.

Не надо.

Только не сейчас.

Потому что ещё секунда — и я действительно всё расскажу.

Я резко перебила:

— Пап, правда, всё хорошо.

Он встал. Подошёл ближе. Положил ладонь мне на плечо. Тёплую. Надёжную. Настоящую.

— Ты же знаешь, что можешь сказать мне всё?

Вот.

Вот он — тот самый момент.

Точка невозврата.

Скажи.

Сейчас.

Просто скажи.

Но вместо этого я только кивнула. Потому что трусость иногда выглядит как сила.

— Знаю.

И снова соврала.

Отец долго смотрел на меня. Будто понимал. Будто уже знал, что я всё равно пойду туда, куда не должна. Но не остановил.

Только тихо сказал:

— Возвращайся не поздно.

Я сглотнула.

— Хорошо.

Мама поцеловала меня в щёку.

— Напиши, как дойдёшь.

— Угу.

И вот тогда стало совсем тяжело. Потому что любовь — это иногда худшее чувство. Она делает тебя виноватой ещё до того, как ты совершила ошибку.

Я вышла из дома. Холодный воздух ударил в лицо. Небо затянуло серыми тучами. Город жил своей жизнью — машины, люди, свет окон, чьи-то разговоры. А у меня было ощущение, будто я иду не в парк. А на собственную казнь.

Телефон в кармане казался тяжелее кирпича. Шаги — слишком громкими. Сердце — слишком живым. Я шла и думала только об одном:

Если это ошибка, пусть она станет последней. Потому что сил на новые у меня уже не осталось.

Дорога до парка заняла, наверное, минут пятнадцать. И каждую из них мне хотелось развернуться.

Серьёзно.

Просто остановиться посреди улицы, послать всё к чёрту и вернуться домой. Под плед. Под защиту стен. Под папино «я разберусь». Под мамин чай с мёдом, будто от этого можно вылечить всё, включая чужую одержимость.

Но я продолжала идти. Потому что страх тоже бывает разным. Есть тот, от которого бежишь. А есть тот, который загоняет тебя прямо в пасть зверю, потому что неизвестность страшнее. Сегодня был именно такой.

Парк встретил меня влажным воздухом, запахом сырой земли и редкими прохожими, которые спешили домой, не замечая чужих катастроф.

Озеро было впереди. Спокойное. Тёмное. Слишком тихое.

Я остановилась у входа, крепче сжимая телефон в кармане.

16:02.

Он уже должен быть здесь.

Или...

А если это правда ловушка?

Если за следующим деревом стоит тот, кто две недели дышал мне в затылок?

Если я сейчас просто сама пришла к своему кошмару?

Гениально, Лика. Просто премия Дарвина в сфере эмоциональной тупости.

Я нервно усмехнулась себе под нос и сделала ещё шаг. Потом ещё. Каждый шаг отдавался где-то под рёбрами. Я оглядывалась слишком часто. Прислушивалась к каждому шороху. К каждому чужому голосу. Каждому движению. Паранойя уже не казалась чем-то преувеличенным. Она стала нормой.

И вот тогда я увидела его.

У лавки у воды.

Высокий силуэт.

Тёмная куртка.

Руки в карманах.

Он стоял ко мне спиной.

Сердце резко ударило сильнее.

Вот он.

Саша.

Настоящий.

Живой.

Не буквы на экране.

Не голос в голове.

Человек.

И почему-то именно в этот момент мне стало страшнее всего.

Потому что переписка — это иллюзия контроля.

А реальность — нет.

Я остановилась в нескольких шагах. Он будто почувствовал. Медленно обернулся. И я сразу поняла: что-то не так. Слишком не так. Это был не тот человек, которого я представляла и который был на фото.

Вообще не тот.

Парень. Незнакомый. Чуть старше. Светлые волосы. Напряжённый взгляд. И в этом взгляде было что-то такое.

Неуверенность.

Будто он сам не хотел здесь быть.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. И тишина между нами стала почти осязаемой.

Он первым нарушил её.

— Лика?

Голос тоже чужой.

Совсем.

У меня внутри всё похолодело.

— Ты Саша?

Он на секунду замялся. Слишком заметно. Слишком подозрительно. И этого хватило.

Этого, блядь, хватило.

Я сделала шаг назад.

— Нет.

Он быстро поднял руки, будто успокаивая.

— Подожди, Лика—

— Нет.

Голос сорвался.

Я уже чувствовала это. То самое. Опасность. Настоящую. Живую. Не в телефоне. Здесь. Сейчас.

— Кто ты такой?

Он тяжело выдохнул, провёл рукой по затылку.

— Это сложно объяснить.

— О, прекрасно. Просто прекрасно. — я нервно усмехнулась, отступая ещё на шаг. — Я прихожу на встречу с человеком, который две недели изображал из себя моего спасителя, а он говорит мне, что это сложно объяснить?

— Я не хотел, чтобы это выглядело так—

— А как ты хотел?! — голос сорвался выше. — Как романтическая комедия для психически нестабильных?!

Он поморщился.

— Послушай—

— Нет, это ты послушай. Кто. Ты. Такой.

Каждое слово — отдельно. Как пощёчина.

Он посмотрел куда-то мимо меня.

И именно это было самым страшным.

Не на меня.

За меня.

Будто ждал чего-то.

И тогда я поняла.

Нет.

Нет-нет-нет.

Холод пробежал по позвоночнику.

Я медленно обернулась.

И ещё до того, как увидела — я уже знала. Просто знала. Это чувство невозможно перепутать. Когда воздух становится тяжелее. Когда тело понимает опасность раньше мозга. Когда инстинкт орёт: беги. Но поздно. Слишком поздно.

Он стоял чуть поодаль, у дорожки между деревьями.

Будто всегда там был.

Будто всё это время просто наблюдал.

Руки в карманах пальто, расслабленная поза, лёгкий наклон головы — со стороны можно было бы подумать, что это случайная встреча.

Если бы не глаза. Господи. Эти глаза. Тёмные. Спокойные. И абсолютно страшные. Не ярость. Не крик. Хуже. Полное, холодное спокойствие человека, который заранее знал, чем всё закончится.

Артемий.

У меня будто выбило воздух из лёгких.

Нет.

Нет.

Нет.

Пожалуйста, только не это.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то медленно, с хрустом ломается.

Все эти дни.

Все сообщения.

«Я рядом».

«Ты не одна».

«Я помогу».

Меня не спасали. Меня вели. Как идиотку. Как послушную, наивную дуру. Как добычу. И самое страшное — я сама пришла.

Сама.

Ногами.

Добровольно.

Меня затошнило.

— Ты.

Голос предательски дрогнул. Я ненавидела это. Ненавидела, что он это видит. Что ему это нравится. А ему нравилось. Я видела. По едва заметному движению губ. По этому мерзкому спокойствию. По тому, как он смотрел. Будто вскрывал.

— Какая трогательная встреча, — произнёс он тихо, почти мягко. — Я даже немного растроган.

Я резко повернулась к парню рядом.

— Ты совсем больной?!

Тот — Саша, или кем бы он ни был — отвёл взгляд.

И этого было достаточно.

Он знал.

Конечно, он всё знал.

— Лика, я—

— Не смей со мной разговаривать!

Голос сорвался на злость. На ту самую, которая появляется, когда страх становится слишком большим.

— Не смей вообще открывать рот.

Артемий тихо усмехнулся.

Этот звук хотелось стереть из мира.

— Не будь так строга. Денис просто хороший друг. Иногда людям приходится помогать тем, кого они любят.

Я перевела взгляд на него.

Медленно.

Очень медленно.

— Ты больной.

— Возможно.

— Нет, блядь, это констанция факта, ублюдок.

Я сделала шаг вперёд.

Меня трясло.

От злости.

От унижения.

От желания либо ударить его, либо разрыдаться прямо здесь.

— Ты следил за мной.

— Да.

Спокойно.

Без оправданий.

Без стыда.

Просто да.

И от этого стало ещё хуже.

— Ты присылал эти фотографии.

— Да.

— Ты писал мне с левого аккаунта.

— Да.

— Ты специально довёл меня до состояния, в котором я боялась выйти из дома.

Он чуть склонил голову.

И ответил так же спокойно:

— Да.

У меня перехватило дыхание.

Потому что монстры в книгах хотя бы притворяются людьми.

А этот — даже не пытался.

— Зачем?

Вот оно. Главный вопрос. Самый тупой. Самый страшный.

Зачем.

Он смотрел на меня долго. Так долго, что захотелось заорать. А потом сделал шаг ближе. Один. Медленный. Неторопливый. Как будто точно знал, что я не убегу. И я не убегала. Потому что тело будто забыло, как это делается.

— Потому что ты всё время убегаешь, Кошка.

Тихо.

Почти ласково.

От этого хотелось блевать.

— От разговоров. От правды. От меня.

Ещё шаг.

— А я терпеть не могу, когда от меня бегут.

— Ты не в себе.

— Возможно. Но ты всё равно здесь.

Он был уже слишком близко. Слишком. Я чувствовала его запах. Чувствовала этот чёртов контроль, который он всегда тащил за собой, как оружие.

— Ты пришла ко мне сама.

— Я пришла не к тебе.

— Нет? — его голос стал тише. — А к кому тогда?

Я сжала челюсти.