Курсант Империи – 7

И наконец подоспела боль. Тупая, пульсирующая боль в затылке, которая отзывалась в висках. Я медленно открыл глаза.

Ангар выглядел как место, где недавно побывала смерть – и задержалась надолго. Повсюду лежали тела: вповалку, друг на друге, в тех позах, в которых их застала гибель. Рабочие в своих оранжевых, а теперь еще и с тёмно-красными пятнами комбинезонах, каторжане с татуировками, те самые люди, которые несколько минут назад – сколько был в отключке, я не знал, – сложили оружие. Теперь все они были мертвы.

Я попытался пошевелиться и обнаружил, что мои руки крепко связаны за спиной. Пластиковые стяжки, судя по ощущениям – дешёвое стандартное средство фиксации, которое используют все силовые структуры Российской Империи. Ноги тоже связаны, хотя и не так туго.

Рядом со мной лежали другие пленники. Я насчитал примерно около дюжины человек – те немногие, кого спецназовцы по какой-то причине решили оставить в живых. Зина слава Богу была здесь, правда с багровым синяком на скуле и закрытыми глазами, но грудь её поднималась и опускалась – живая. О, и дед Батя тоже был жив. Старик был без сознания, с кровью, запёкшейся в седых волосах на затылке. И – какая ирония – Гнус. Тот самый Гнус, которого я дважды отправлял в нокаут, теперь лежал в той же куче пленников, что и я. Этот счастливчик тоже как и я без сознания – не от руки спецназовцев, а от моего кулака, провалялся в беспамятстве всё это время.

Но самое радостное – Волконский. Он лежал в метре от меня, на боку, и его глаза были открыты. Живой, но тяжело раненый – я видел тёмное пятно на его спине, там, куда вошла плазменная сабля, – но, главное, живой. Его дыхание было хриплым, неровным, с присвистом, который не предвещал ничего хорошего, но он дышал.

Наши глаза встретились, и я увидел в его взгляде что-то похожее на сожаление.

Вокруг нас двигались спецназовцы. Часть из них методично прочёсывала ангар, проверяя тела – не затаился ли кто-то живой среди мёртвых. Другие охраняли пленников, держа нас на прицеле винтовок. Третьи находились у выходов, контролируя подступы.

А посреди всего этого стоял Ледогоров.

Полковник выглядел… живописно. Это было единственное слово, которое приходило мне в голову. Его нос, который я сломал – был неестественно распухшим и сдвинутым набок. Кровь залила нижнюю часть лица, запеклась на подбородке, запачкала воротник его рубашки и кителя. Он не пытался вытереть её – то ли из принципа, то ли потому что ему было плевать.

Он стоял буквально в нескольких метрах от нас, разговаривая по рации с кем-то – судя по обрывкам фраз, которые долетали до меня, с теми своими людьми, которые ушли в глубь комплекса. Да, точно, штурмовиков в ангаре было сейчас вполовину меньше.

– …подтвердите позицию… сколько их?.. держите периметр…

Я прислушался, пытаясь понять, что происходит за пределами ангара. Голоса в рации звучали напряжённо – не паника, нет, спецназовцы ИСБ не паникуют, – но и не та уверенная деловитость, с которой они начинали операцию. Что-то явно шло не так.

Ледогоров выругался сквозь зубы и отключил переговорное устройство. Его взгляд скользнул по пленникам – равнодушно, как смотрят на скот перед забоем – и остановился на мне. На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то похожее на признание: да, пацан, ты сломал мне нос, и да, я это запомню. Но он ничего не сказал – просто отвёл взгляд и направился к Волконскому.

Присел на корточки рядом с ним, так, чтобы смотреть в ему глаза. Так, чтобы раненый мог видеть каждую черту его лица – и распухший нос, и кровь, и улыбку, которая снова появилась на его губах.

– Ну, вот наш конфликт и подходит к своему завершению, командир, – произнёс он, и в его голосе было что-то, от чего у меня по спине пробежал холодок. – Ты вообще помнишь из-за чего он начался?

Волконский смотрел на него молча. Его дыхание стало ещё более хриплым, но глаза оставались ясными.

– А я помню, – продолжал Ледогоров, словно не ожидая ответа. – Я всё помню. Каждый момент.

– И что… – голос Волконского был слабым, с присвистом, но твёрдым. – Ты доволен?

– Доволен? – Ледогоров рассмеялся – коротко, резко, без тени веселья. – Пока нет. Но скоро буду.

Он выпрямился и обвёл взглядом ангар – вокруг тела, кровь, разрушения.

– Видишь все это? Это твоя работа, командир. Твоя ошибка. Все эти люди мертвы именно из-за тебя.

– Они мертвы потому, что приказал их убить, – Волконский сплюнул кровь. – Они сдались. А ты…

– Я просто выполнял приказ и… свой долг, – перебил его Ледогоров. – Ликвидация мятежников – это моя работа. То, чему меня учили. То, в чём ты меня когда-то упрекал.

– Это не ликвидация мятежников. – Голос Волконского окреп, в нём появилась сталь. – Это убийство безоружных людей. Тогда – детей. Сейчас – тех, кто поверил обещаниям и сдался.

Ледогоров склонил голову набок, разглядывая Волконского с выражением искреннего любопытства.

– Ты всё ещё веришь в это, да? – произнёс он. – Всё ещё цепляешься за свои благородные принципы. После всего, что случилось. После каторги, после этого… – он обвёл рукой ангар, – …безумия. Ты всё ещё думаешь, что был прав?

– Я знаю, что был прав.

– Двадцать три человека, – Ледогоров произнёс это тихо, на сдавленно. – Двадцать три десантника погибли в тот день. Из-за тебя. Из-за твоего… благородства. Это были наши товарищи и твои подчинённые.

Волконский закрыл глаза. На мгновение мне показалось, что он потерял сознание, но потом его губы шевельнулись:

– Я помню каждого. Каждое имя. Каждое лицо. И видел их во сне каждую ночь все эти годы.

– И что толку? – голос Ледогорова стал жёстче. – Они мёртвы. А те милые детишки, которых ты решил спасти – они выросли и, наверное, воюют сейчас против Империи. Или уже погибли в какой-нибудь другой мясорубке. Твоя жертва была бессмысленной.

– Нет.

Это слово прозвучало тихо, но твёрдо. Волконский открыл глаза и посмотрел на Ледогорова – прямо, без страха и уже без ненависти.

– Моя жертва означала, что я остался человеком. Что мои люди остались людьми. Мы не стали убийцами детей. И сохранили то, что делало нас… нами.

Ледогоров молчал. Его лицо – то, что было видно за кровью и опухолью – оставалось неподвижным, непроницаемым.

– А ты? – продолжал Волконский, и теперь в его голосе появилась усталая жалость. – Что ты сохранил, Игорь? Получил повышение. Сделал себе карьеру. И что? Ты счастлив? Спокойно ли ты спишь по ночам?

– Я сплю превосходно, – хмыкнул Ледогоров.

– Лжёшь. – Волконский чуть улыбнулся – одними губами, без тени веселья. – Ты врёшь мне, или себе. Но это сейчас неважно. Важно то, что ты стал… – Он скользнул взглядом по телам вокруг. – Тем, кем стал.

– Тем командиром, кто делает то, что необходимо для выполнения задания и сохранения жизней своих людей! – Ледогоров повысил голос, и я впервые увидел отчётливую трещину в его маске самоконтроля. – То, что должен был сделать ты! Если бы тогда ликвидировал этих… свидетелей – наши пацаны остались бы живы! Все двадцать три! Они бы вернулись домой, к своим семьям! Но нет – ты решил, что твои принципы важнее их жизней!

– Я решил, – голос Волконского оставался спокойным, – что есть черта, которую нельзя переступать. Даже ради выживания. Особенно ради выживания. Потому что если бы мы переступили её тогда, то мы перестали бы быть тем, кем являемся. Космодесант не убивает детей.

Тишина повисла между ними – тяжёлая, осязаемая. Даже спецназовцы, прочёсывавшие ангар, казалось, замерли на мгновение.

Я лежал, слушая этот разговор, и кусочки головоломки наконец-то складывались в цельную картину. Я видел перед собой двух людей, которые когда-то были на одной стороне – офицеров космодесанта, товарищей по оружию, может быть, даже друзей. И что-то произошло – один выбор в один момент – и их пути разошлись навсегда. Один пошёл на каторгу, сохранив то, что считал ценным. Другой пошёл вверх по карьерной лестнице, потеряв…

Я понял, они были в рейде, где-то во вражеском тылу. Их заметили. Дети. Волконский отказался их убивать и из-за этого у него возник спор с Ледогоровым. Затем, насколько я понимаю между ними произошла стычка, ну, а задание в итоге было провалено, возможно и погибли бойцы их отряда… Мда, тяжелая ноша…

– Ты знаешь, – Ледогоров присел снова, приблизив лицо к лицу Волконского. – Когда я узнал, что это ты командуешь мятежом на этом астероиде – я не мог поверить своей удаче. Десять лет я мечтал о реванше. Десять лет представлял, как встречу тебя снова. И вот – судьба сама положила тебя мне в руки.

– Это не судьба, – прохрипел Волконский. – Это твоя одержимость. Ты сделал всё, чтобы тебя назначили на эту операцию, верно?

Ледогоров не ответил, но его молчание было красноречивее любых слов.

– И ради этого… – Волконский обвёл взглядом тела вокруг, – …ты готов убить всех этих людей? Невинных людей, которые просто хотели лучшей жизни?

– Невинных? – Ледогоров расхохотался – громко, резко, и этот смех эхом разнёсся по ангару. – Где ты видишь невинных, командир? Я вижу перед собой бунтовщиков против действующей власти. Преступников. Нечисть, которая подняла оружие против Империи. – Он встал, расправил плечи. – И моя работа – ликвидировать эту нечисть. Всю, до последнего человека.

Я не выдержал.

– Судя по вашим переговорам, господин полковник, – мой голос прозвучал хрипло, но достаточно громко, – «нечисть» не очень-то хочет быть ликвидированной.

Ледогоров резко развернулся ко мне. Его глаза впились в моё лицо.

– А, наш юный глава корпорации, – произнёс он с преувеличенной любезностью. – Как самочувствие? Голова не болит?

– Болит, – признал я. – Но, судя по вашему носу, не сильнее вашего.

Это было глупо и безрассудно. Но я не мог удержаться – что-то в этом человеке вызывало у меня непреодолимое желание сделать ему больно. Хотя бы словами, раз руки связаны.

Ледогоров машинально дотронулся до своего сломанного носа и поморщился.

– Неплохо сказано, – сказал он негромко. – Так о чем это вы?

– Я слышал ваши переговоры с вашими ребятами парнями, которые, как я понял, пошли на зачистку комплекса. Судя по всему, они там… как бы это сказать… немного встряли?

Словно в подтверждение моих слов, идентификационный браслет на запястье Ледогорова замигал вызовом:

– Командир, это Денисенко. Ситуация критическая.

Ледогоров поднёс переговорное устройство к губам:

– Докладывайте.

– Мятежников слишком много, господин полковник. Они атакуют сразу с нескольких направлений одновременно. Мы еле их сдерживаем. Похоже… – голос в рации прервался треском помех, потом вернулся: – …они видели через камеры, что происходило в ангаре. И знают, что мы… в общем, что мы расстреляли тех, кто…

Ледогоров молчал, и в этом молчании я увидел то, чего не ожидал: тень сомнения. Крохотную, едва заметную, но она там была.

– И теперь они точно не собираются сдаваться, – продолжал голос в рации. – Совсем. Более того, бунтовщики дерутся как бешеные. Говорят, что лучше умрут в бою, чем позволят нам… – снова помехи, – …у нас потери, господин полковник. Четверо «двухсотых», семеро раненых. Боеприпасы на исходе. Жду ваших распоряжений.

Я посмотрел на Ледогорова, чья до этого холодная уверенность начинала сменяться озабоченностью.

– Что, полковник? – произнёс я негромко. – Не так легко «ликвидировать нечисть», когда она даёт сдачи?

Он не ответил. Просто стоял некоторое время, глядя в пустоту

Я продолжал, потому что уже не мог остановиться:

– Вы убили безоружных. И теперь те, кто ещё жив, знают, что им пощады не будет. Что сдаваться бессмысленно и единственный шанс – это драться до конца. – Я усмехнулся, хотя это стоило мне боли в затылке. – Поздравляю, полковник. Своей «гениальной» тактикой вы превратили испуганную толпу в армию смертников.

– Заткнись ты уже, – прошипел Ледогоров.

– Напоминаю, их на астероиде несколько сотен, – не унимался я. – И теперь все они идут сюда поквитаться за своих погибших товарищей. Как и вы прибыли сюда, обуреваемые примерно такими же целями.

– Я же сказал – заткнись!

Ледогоров шагнул ко мне, и на мгновение мне показалось, что он сейчас ударит. Но браслет на его руке снова затрещал:

– Командир! Они прорвали левый фланг! Нам, либо нужно подкреплении, либо…

Ледогоров чертыхнулся – громко, грязно, с использованием таких выражений, которые я не ожидал услышать от офицера ИСБ.

– Всем подразделениям, – произнёс он в рацию. – Отступайте в ангар. Повторяю: отступайте назад в ангар. Живо!

Он отключил рацию и повернулся к своим людям в ангаре:

– Готовьтесь к обороне!

Глава 3

Минуты через две-три в проём ввалились люди – не строем, не организованной колонной, а именно ввалились, как выскакивают из горящего здания те, кому посчастливилось добраться до выхода. Полтора десятка человек в чёрных полицейских «Ратниках» хлынули в ангар, некоторые волокли под руки своих раненых товарищей, замыкающие отстреливались куда-то в темноту коридора за своими спинами, посылая во мрак короткие злые очереди. Визоры шлемов у половины из них были испещрены паутиной трещин, на бронепластинах лат виднелись подпалины и вмятины, а движения выдавали ту лихорадочную торопливость, которая отделяет организованное отступление от панического бегства лишь тонкой линией самообмана в рапортах командованию.

– Закрывай! – крикнул полковник Ледогоров срывающимся на фальцет голосом. – Живее, чёрт возьми!

Двое бойцов бросились к панели управления дверями. Створки поползли навстречу друг другу – для этих ребят медленно, невыносимо медленно, словно издеваясь над людьми, которые молили их о спасении. Один из отступавших – здоровяк с залитым кровью плечом – развернулся и высадил остаток магазина в сужающийся просвет между створками. Гильзы со звоном посыпались на металлический пол, раскатываясь в стороны блестящими латунными цилиндриками. Ответные вспышки выстрелов озарили коридор за дверями призрачным светом, пули со звоном отрикошетили от смыкающегося металла, высекая снопы искр.

Створки наконец сомкнулись с глухим окончательным лязгом.

– Блокируй! Рви к чёрту замки, пока они не сообразили! – продолжал командовать Ледогоров.

Кто-то выхватил штык-нож и принялся потрошить панель управления, выворачивая её внутренности наружу с остервенением человека, которому уже нечего терять. Брызнули искры, потянуло палёным пластиком и расплавленной изоляцией, и механизм издал предсмертный писк, прежде чем окончательно умолкнуть. Теперь эти двери нельзя было открыть ни изнутри, ни снаружи – по крайней мере, не штатным способом. Нештатных способов, впрочем, существовало предостаточно. Так что я бы на месте спецназовцев не расслаблялся.

В ту же секунду снаружи ударили. Сначала пробные одиночные выстрелы – как будто кто-то проверял толщину преграды, словно постукивая костяшками пальцев по незнакомой двери. Потом пошли длинные яростные очереди, от которых металл загудел низким тревожным гулом, отдававшимся вибрацией в полу. Двери, надо признать, оказались прочными и держали. Пока ещё держали. Но в этом нарастающем гуле слышалось предупреждение – напоминание о том, что любая преграда имеет свой предел прочности.

Я окинул взглядом вернувшихся, пытаясь восстановить картину того, что произошло в глубине комплекса, и быстро прикинул расклад сил. Из пятнадцати человек минимум пятеро выбыли из строя – двоих просто уложили на пол рядом с нами, пленными, словно разница между теми и другими уже не имела никакого практического значения. Остальные выглядели немногим лучше: измотанные, опустошённые, с тем особым остекленевшим выражением в глазах, какое бывает у людей, только что заглянувших в лицо собственной смертности и не слишком уверенных, что им понравилось увиденное. Напоминаю, это был спецназ ИСБ.

Итак, у господина Ледогорова после всех его начинаний от первоначальной численности отряда осталась примерно половина. Половина элитного спецподразделения Имперской службы безопасности – убитые здесь в ангаре и там, в коридорах промышленного комплекса, или раненые настолько серьёзно, что уже не могли держать оружие. А судя по тому, как уцелевшие судорожно проверяли магазины и обменивались мрачными многозначительными взглядами, с боеприпасами у этих ребят дела обстояли ничуть не лучше.

Волконский рядом со мной издал звук, отдалённо напоминающий смешок – булькающий, хриплый, стоивший ему явного усилия:

– Не задалось, Игорюша? Что-то пошло не по плану, да? – выкрикнул он.

Ледогоров стоял в центре ангара, принимая доклады от уцелевших офицеров. Его лицо – с распухшим, неестественно свёрнутым набок носом, результатом моей работы, которой я втайне продолжал гордиться – оставалось непроницаемым, словно маска. Но я заметил, как дёрнулся мускул у него на челюсти при словах Волконского. Маленькая трещина в броне самоконтроля, крошечная, едва различимая, но я её увидел, и это принесло мне странное удовлетворение.

– Бойцов у тебя осталось мало, – продолжал Волконский. Каждое слово давалось ему с видимым усилием, словно он поднимал непомерный груз, но голос звучал ровно, почти задумчиво – так рассуждают о чём-то отвлечённом и не слишком важном. – А я своих людей знаю, Игорь. Знаю их куда лучше, чем ты можешь себе представить. Рабочие, которые сейчас находятся по ту сторону дверей и которых ты называешь мятежниками и сбродом каждую смену рискуют своей шкурой. В забоях под тоннами породы, у плавильных печей, где один неверный шаг означает превращение в облачко пепла, в открытом космосе, когда скафандр начинает травить воздух, а до шлюза ещё ползти и ползти по ледяной обшивке. Смерть для них не пугалка из детских сказок, а старая знакомая, которая может заглянуть на огонёк в любой момент и не потрудится предупредить о своем визите.

За пневмо-дверями внезапно стихло. Тишина навалилась на ангар – плотная, звенящая, осязаемо давящая на барабанные перепонки Ледогорова и его людей. Гораздо более зловещая, чем любой грохот выстрелов. Я понял, что она означает, ещё до того, как Волконский озвучил мою догадку.

– Ты наверное уже понял, что они пойдут до конца. Особенно теперь, когда видели через камеры наблюдения, что ты сотворил с теми их товарищами, кто поверил обещаниям и сложил оружие. – Волконский сплюнул кровью на металлический пол, и густая тёмная капля растеклась неровной кляксой. – Слышишь эту тишину, Игорь? Знаешь, что она означает? Это они фугасы устанавливают. Самодельные заряды из промышленной взрывчатки – той самой, которой породу в забоях дробят каждый божий день. Уж поверь мне, обращаться с ней они умеют куда лучше, чем твои столичные мальчики.

Словно в подтверждение его слов, за дверями раздался приглушённый металлический лязг. Действительно там кто-то работал методично и сосредоточенно, с уверенностью людей, знающих своё дело.

– Эти двери они вскроют через считанные минуты. А потом сюда хлынут люди, которым нечего больше терять. И которые точно знают: что пощады им от тебя не будет, сдавайся не сдавайся. Скажи мне, полковник, сколько твоему запасному шаттлу лететь с крейсера? Минут пятнадцать? Двадцать? – Волконский позволил паузе повиснуть в загустевшем воздухе ангара. Как профи он и без слов догадался о том, что Ледогоров при планировании операции обязательно обеспокоится о способе отступления. – Ты и половины этого срока не продержишься.

Я решил, что настала моя очередь внести вклад в беседу. В конце концов, если уж суждено умереть на этом проклятом астероиде, можно хотя бы напоследок полюбоваться выражением лица человека, который отдал приказ расстрелять безоружных:

– Так вот почему вы не хотели отпускать первый шаттл, господин полковник.

Теперь всё встало на свои места, как детали головоломки.

– А сейчас заперты здесь с горсткой измотанных людей, почти без патронов, а за дверью – несколько сотен очень злых и очень мотивированных шахтёров, которые прекрасно знают, как обращаться со взрывчаткой. – Затылок отозвался вспышкой боли, когда я позволил себе ехидно улыбнуться, но оно того стоило. – Есть в этом что-то закономерное, вам не кажется? Определённая симметрия возмездия.

Ледогоров медленно повернулся ко мне. На его разбитом лице появилось выражение, которое я не сразу сумел прочесть. Не злость, не раздражение – я ожидал увидеть именно их и внутренне приготовился к ответному удару, может быть, даже физическому. Но это было что-то совсем другое. Предвкушение. Холодная уверенность человека, у которого в рукаве явно припрятан козырь, и который точно знает, когда настанет идеальный момент выложить его на стол.

– Вы оба так уверены, что всё просчитали, умники, – произнёс он, и в его голосе зазвучала нотка, от которой по моей спине пробежал ощутимый холодок. – Так уверены, что знаете, чем всё это закончится?

Идентификационный браслет на его запястье ожил, мигая сигналом входящего вызова. Ледогоров поднёс его к уху, выслушал короткое сообщение – и его губы медленно растянулись в улыбке. Искренней, почти радостной улыбке победителя, который наконец дождался своего часа.

– Входите в ангар, – произнёс он в браслет. – Садитесь немедленно.

Похоже, это был пилот шаттла.

Он отключил связь и посмотрел на нас с Волконским – долгим торжествующим взглядом, смакуя момент, как гурман смакует изысканное блюдо:

– Итак, ты прав, капитан, – Ледогоров обратился к своему бывшему кому. – На «Жемчуге» изначально было два десантных челнока. Так положено по штату. Первый, как вы видел, действительно улетел с заложниками назад на крейсер. А вот второй, и тут в твоих расчетах появилась промашка, не находился все это время на корабле, а вылетел заранее и терпеливо ждал моего сигнала недалеко отсюда.

Ну, разумеется. Трубецкой. Вот о чём они договорились. А я наивно полагал, что наблюдаю за критической для полковника ситуацией и понимаю расстановку сил. Возможно, даже в этом случает смогу повлиять на происходящее. Какой же я был идиот. Запасной план, страховка на случай непредвиденных обстоятельств – то, что любой опытный командир предусматривает автоматически, не задумываясь. Профессионалы всегда просчитывают варианты на несколько ходов вперёд – в отличие от некоторых восемнадцатилетних самонадеянных идиотов, которые возомнили, будто могут переиграть людей с десятилетиями опыта за плечами.

– Всем приготовиться к эвакуации! – скомандовал Ледогоров своим людям. – Собраться в центре, живо!

Над нашими головами нарастал гул двигателей – шаттл уже входил в атмосферное поле ангара, снижаясь над посадочной площадкой.

– А что будет с нами? – Мой голос прозвучал как-то очевидно нервно под нарастающий рёв маневровых движков. – То есть с пленными?

Ледогоров даже не удосужил меня поворотом головы, следя за опускающимся челноком:

– Для вас места в салоне нет.

– Значит, всё-таки в расход, господин полковник? – В голосе Волконского не было ни страха, ни мольбы – только усталое любопытство человека, который давно смирился с возможностью смерти.

– Патроны жалко тратить. Их и так почти не осталось.

На секунду – на одну идиотскую, полную несбыточных надежд секунду – я позволил себе поверить. Может, он просто оставит нас здесь? Мятежники ворвутся, найдут своих, освободят…

– Даже меня не добьёшь? – Волконский приподнял бровь, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление.

Ледогоров подошёл к нему вплотную и присел на корточки, приблизив своё разбитое лицо к лицу умирающего врага:

– Зачем утруждаться, Дмитрий Сергеевич? Плазма прошла вдоль всего твоего позвоночника, командир. Ты и часа не протянешь, даже окажись здесь лучшие хирурги Российской Империи со всем своим оборудованием и засунули тебя в новейшую регенерирующую капсулу. – Он выпрямился, отряхивая колени и китель. – Считай это моим прощальным подарком. Умрёшь медленно, в полном сознании, с пониманием того, что всё было напрасно.

– А остальные? – Я кивнул на Зину с багровым синяком, расплывшимся на пол-лица, на деда Батю с окровавленным затылком, на всех остальных, чьих имён так и не успел узнать.

В глазах Ледогорова мелькнул странный блеск:

– Ликвидации подлежат все бунтовщики. Прямой приказ директора ИСБ, без исключений. И раз уж своими силами выполнить его я не в состоянии… – Он выдержал паузу, как будто одновременно и скорбя по своим павшим солдатам, и наслаждаясь моментом. – Найдётся тот, у кого такая возможность имеется.

– Никита Львович Трубецкой! Так?! – выдохнул я, и понимание обрушилось на меня ледяной волной, вымораживая последние остатки надежды. – Палубные орудия «Жемчуга». Вы собираетесь выжечь весь промкомплекс плазмой.

– Браво, господин Васильков, – Ледогоров чуть склонил голову, словно отдавая должное моей догадке. – Боезарядов на борту крейсера хватит, чтобы превратить этот астероид в оплавленный шлак, в мёртвый камень, плывущий в пустоте. Вместе со всеми, кто находится внутри мятежниками, всеми без исключения. Чисто, окончательно, без улик и без свидетелей. Если подумать, идеальное решение проблемы.