Курсант Империи – 7

Дмитрий Коровников

Курсант Империи – 7

Глава 1

Плазменные клинки столкнулись в последний раз, и этот звук – треск перегруженных энергоячеек, вой сервоприводов брони, хриплое дыхание двух людей, вложивших в удар всё, что у них осталось, – этот звук навсегда врезался мне в память. Я видел, как бело-голубое пламя встретилось с бело-голубым пламенем, как брызнули в стороны подобно каплям расплавленного металла, и понял: вот он, момент истины. Момент, к которому вела вся эта безумная схватка.

Волконский сейчас не просто парировал выпад противника – он направил его. Движение было настолько тонким, что я едва уловил его суть: вместо того чтобы принять силу удара на себя, он позволил сабле Ледогорова скользнуть вдоль штыка, увлекаемой собственной инерцией. Полковник, вложивший в этот замах всю ярость, внезапно обнаружил, что бьёт в пустоту, что его тело следует за клинком, который уже не встречает сопротивления.

Всего доля секунды – ничтожный промежуток времени, за который сердце не успевает даже сократиться. Но в бою между двумя мастерами, посвятившими жизнь искусству убивать, этой доли секунды хватило с избытком.

Приклад винтовки врезался Ледогорову в солнечное сплетение – короткий, жёсткий удар, вложенный с точностью хирурга. Звук получился глухим, как если бы кто-то ударил кулаком по куску сырого мяса. Полковник мгновенно согнулся пополам, и его глаза выпучились от боли и неверия. Воздух вырвался из его лёгких судорожным хрипом.

Но Волконский ещё не закончил. Пока его соперник пытался втянуть воздух в опустевшие лёгкие, а его мозг отчаянно пытался осмыслить происходящее, цевьё винтовки описало короткую дугу и ударило по запястью. Движение было почти небрежным, но результат оказался эффективным: пальцы Ледогорова разжались, и он лишился оружия. Сабля отлетела далеко в сторону, чуть не задев стоящего рядом штурмовика, который в последний момент успел отскочить.

Ледогоров рухнул на пол на колени, словно марионетка, у которой обрезали нити.

Лицо полковника – багровое, перекошенное от боли и чего-то более глубокого, более разрушительного – было обращено к Волконскому. Тот стоял над ним с занесённой винтовкой, и штык всё ещё светился, отбрасывая на лицо победителя мертвенные блики. В этом освещении Дмитрий Сергеевич казался не человеком, а ангелом смерти, явившимся свершить приговор.

Я затаил дыхание, да и весь ангар затаил дыхание вместе со мной. Мятежники и спецназовцы – все они застыли в ожидании финального удара. Тишина была такой плотной, что я слышал собственное сердцебиение и тихое потрескивание плазменного штыка.

Волконский почему-то медлил.

– Добей меня.

Голос Ледогорова прозвучал хрипло и надломленно. Но в нём точно не было мольбы – ни капли мольбы, ни намёка на страх. Только злость и вызов.

– Давай же, – продолжал он, и его губы скривились в горькой улыбке. – Закончи то, что недоделал. Тогда у тебя не хватило духу – может, сейчас хватит?

Волконский молчал. Плазменное сияние штыка превращало его лицо в маску из света и тени, за которой невозможно было прочесть ни единой эмоции.

– Ты ведь этого хочешь, – Ледогоров говорил всё быстрее, словно каждое слово было оружием, которое он метал в своего победителя. – Я видел твои глаза тогда, на Сарагосе-7, когда ты понял, что я сделал. Ты хотел меня убить. Ведь так? Ты же мечтал об этом все эти годы. Так сделай это сейчас. Или ты всё тот же трус, который прячется за благородными словами?

Это была провокация. Грубая, отчаянная провокация человека, который понимает, что проиграл, но не может с этим смириться.

Секунда прошла в молчании. Потом ещё одна. Целая вечность, спрессованная в несколько ударов сердца.

А потом Волконский деактивировал штык.

Бело-голубое сияние погасло с тихим шипением, словно кто-то задул свечу, и ангар мгновенно погрузился в полумрак обычного освещения.

– Нет, – произнёс Волконский, и его голос был спокоен. Только я, стоявший достаточно близко, мог различить в нём едва уловимую хрипотцу – след напряжения, которое он так тщательно скрывал. – Я не сделаю тебе такого подарка.

Ледогоров дёрнулся, словно от удара.

– Хочешь умереть героем? – продолжал Волконский, и теперь в его голосе появилась усталость. – Мучеником, павшим от руки кровожадного бандита? – Он медленно покачал головой. – Нет. Этого ты точно не получишь. Ты будешь жить, Игорь. Жить и помнить, что снова проиграл. Что я – тот кого ты ненавидел и презирал все эти годы, стоял над тобой с оружием – и пощадил тебя. Не из страха. Не из слабости. А потому что ты этого не стоишь.

Он отступил на шаг, опуская винтовку стволом вниз, и в этом простом движении было что-то окончательное – как точка в конце длинного, измотавшего обоих предложения.

По толпе прокатился вздох – странный звук, в котором смешались облегчение и разочарование, надежда и страх. Спецназовцы переглядывались за визорами шлемов, и я видел, как один из них, судя по всему один из офицеров, опустил ствол винтовки, расслабив плечи. Это движение не укрылось от других: ещё двое последовали его примеру. Пальцы на спусковых крючках штурмовиков разжались, позы стали менее напряжёнными. Угроза не исчезла, но острота момента прошла.

Мятежники тоже переглядывались – каторжане с рабочими, рабочие с теми немногими, кто ещё держал оружие. В их взглядах читался один и тот же вопрос: что теперь? Чем всё это закончится?

Ледогоров по-прежнему стоял на коленях, не пытаясь подняться. Его плечи были опущены, голова склонена, и я видел, как мелко дрожат его руки – последствия не удара или напряжения, но чего-то более глубокого. Унижения. Всепоглощающего унижения человека, который всю жизнь считал себя лучше других и вдруг обнаружил, что это не так.

Волконский повернулся к рядом стоящему молодому спецназовцу, который тоже опустил оружие. Боец непроизвольно отшатнулся, рефлекторно вскидывая ствол, но Волконский лишь протянул ему своё оружие. Рукоятью вперёд, как полагается при передаче. Как делают люди, которым нечего скрывать.

– Держи. Она мне больше не понадобится.

Тот замер в нерешительности. Его взгляд метнулся к Ледогорову – всё ещё стоящему на коленях, – потом к винтовке, потом обратно к Волконскому.

– Бери, боец, – голос Волконского смягчился. – Война закончилась.

Штурмовик взял оружие больше машинально, почти бессознательно – просто потому, что кто-то протягивал, а он был приучен принимать.

– Теперь я готов ответить за всё, что сделал.

Голос Волконского изменился – окреп, набрал силу, зазвучал так, как, наверное, звучал когда-то давно, когда он командовал штурмовыми подразделениями космодесанта. Теперь он обращался ко всем, кто мог его слышать.

– Ответить за то, что поднял людей на мятеж. За то, что командовал обороной этого объекта. За каждую каплю крови, которая была пролита – и нашей, и вашей. Я готов предстать перед законом и принять любой приговор.

Он сделал паузу, обводя взглядом толпу. Я следил за его глазами и видел то, что видел он: каторжан с их татуировками – людей, которых жизнь научила не доверять никому. Рабочих в замасленных комбинезонах – измождённых, напуганных. Спецназовцев в их грозных «Ратниках». Раненых, которые стонали в углах.

– Но я прошу вас, – продолжил он, обращаясь к мятежникам, – не продолжать сопротивление. Хватит, ребята. Хватит смертей и крови. Мы пролили её достаточно для одной ночи, для одного проклятого астероида.

Я видел, как люди реагируют на его слова. Дед Батя – старик с натруженными руками – медленно опустил штурмовую винтовку. Зина стояла неподвижно, прижав ладонь ко рту, и по её щекам катились слёзы – может быть, от облегчения, а может быть, от горя по тем, кого она не смогла спасти. Парень тот – моего возраста смотрел на Волконского так, как смотрят на святых: с благоговением и надеждой.

– Вы хотели, чтобы нас услышали, – Волконский продолжал, и каждое его слово падало в тишину ангара, как камень в глубокий колодец. – Хотели, чтобы те, кто наверху – руководство компании и имперские чиновники, – обратили внимание на наши проблемы. На условия, в которых мы работаем. На гроши, которые нам платят.

Где-то в толпе кто-то сказал «да» – тихо, едва слышно, но в этой тишине звук разнёсся отчётливо.

– Так вот – мы этого добились.

Волконский повернулся ко мне, и наши глаза встретились. В его взгляде не было требования, не было даже просьбы – только ожидание. Он как бы передавал эстафету. Перекладывал на мои плечи бремя, которое нёс последние часы.

– Вот этот молодой человек, – он указал на меня, и сотня пар глаз мгновенно обратилась в мою сторону, – новый глава корпорации «Имперские Самоцветы». Он прилетел не для того, чтобы нас наказать. Он прилетел, чтобы разобраться. И он дал мне слово, которому я решил поверить, – что всё изменится.

На меня уставилась без малого сотня лиц, включая спецназовцев, – усталых, испуганных, надеющихся. Все ждали.

Я шагнул вперёд.

– Дмитрий Сергеевич прав. Я видел, как вы живёте. Эти жуткие бараки, в которых вас держат, – клетушки, где нельзя выпрямиться в полный рост. Видел условия, в которых вы работаете, как вас кормят, как вас лечат, как с вами обращаются. – Я сделал паузу. – И я обещаю вам – клянусь – что больше такого на предприятиях моей корпорации не будет. Никогда.

Слова выходили потоком, словно я репетировал эту речь всю жизнь, хотя импровизировал на ходу. Но это были правильные мысли. Искренние. То, что я действительно в данный момент чувствовал.

– Условия труда изменятся – кардинально, до неузнаваемости. Зарплаты вырастут – не на жалкие проценты, а так, чтобы вы могли жить, а не выживать. Чтобы вы могли содержать семьи, откладывать на будущее, чувствовать себя людьми, а не расходным материалом. Страховки будут выплачиваться полностью и без задержек. Семьи погибших и все пострадавшие на производстве получат достойные компенсации – не подачки, а настоящие деньги. – Я обвёл взглядом рабочих, пытаясь встретиться глазами с каждым из них. – И те, кто был вынужден участвовать в мятеже под давлением обстоятельств, не понесут наказания. Даю слово, что сделаю для этого всё возможное.

Волконский смотрел на меня, и в его глазах я увидел надежду и теплоту. Может быть, веру в то, что мир способен меняться к лучшему.

– Александр Иванович, – его голос был негромким, но в тишине ангара каждый услышал каждое слово, – поклянись. Что это не просто красивые слова, которые забудутся, как только ты вернёшься в свой уютный мир?

Несколько наивная просьба от человека, который слишком много раз видел, как обещания нарушаются. Но сейчас у него осталось только это.

– Клянусь. И если я нарушу это обещание – пусть моё имя станет синонимом предательства.

Согласен, слишком пафосно, но и момент соответствовал.

Мы стояли друг напротив друга – бывший офицер космодесанта, превратившийся в каторжника и лидера мятежа, и я, восемнадцатилетний наследник корпорации. Два человека из разных миров, которых судьба столкнула в этом ангаре.

Волконский протянул мне руку.

Я принял её без колебаний – крепко, твёрдо, не отводя взгляда. Его ладонь была жёсткой, мозолистой – ладонь человека, который десять лет выгребал породу в шахтах, держал оружие, боролся за жизнь. Моя в сравнении с его – гладкой, мягкой, ладонью человека, которого всю жизнь, за исключением последних пары недель, оберегали от физического труда.

Но в этот момент различия не имели значения. Имело значение только рукопожатие – древний жест доверия, скреплявший соглашения задолго до того, как люди придумали письменность.

– Хорошо, – сказал Волконский.

Он повернулся к толпе, не выпуская моей руки:

– Вы всё слышали. Он дал слово – при вас, при мне, при всех. Теперь опустите оружие. Сдавайтесь. Всё закончилось.

Тишина повисла над ангаром – долгая, звенящая тишина ожидания.

А потом дед Батя шагнул вперёд.

Медленно, тяжело, опираясь на винтовку, как на костыль, – его старые ноги давно уже отказывались служить так, как раньше. Он подошёл к спецназовцу и протянул ему свою винтовку.

– На, сынок. Забирай. Устал я от неё. Тяжёлая, зараза, да и толку от неё, там всего–то два патрона осталось… – Он просто махнул рукой.

Спецназовец принял оружие.

За дедом потянулись и другие. Как ручейки, сливающиеся в реку.

Зина вышла на открытое место, подняв руки, – без оружия, но демонстрируя, что не представляет угрозы. Её медицинская сумка по-прежнему висела на плече; она не расставалась с ней даже теперь. Парень моего возраста положил пистолет на пол и толкнул его ногой в сторону спецназовцев – жест был почти небрежным. Рабочие выходили один за другим, складывая трофейное и самодельное оружие в растущую кучу. Некоторые – молча, с каменными лицами. Другие – с явным облегчением. Третьи – чуть ли не со слезами на глазах.

Даже каторжане начали сдаваться. Они бросали оружие с демонстративной небрежностью, сплёвывали, матерились вполголоса – привычка, которую не выбьешь никакими обстоятельствами, – но всё-таки сдавались. Волконского они уважали и боялись.

Из-за импровизированных укрытий начали выходить оставшиеся повстанцы.

Те, кто до сих пор прятался за контейнерами и переборками. И кто вёл огонь по спецназу до последнего. Самые отчаянные – человек восемь, с глазами загнанных волков, которым некуда больше бежать. Они выходили медленно, настороженно, готовые в любую секунду снова нырнуть в укрытие. Их пальцы всё ещё лежали на спусковых крючках. Но они выходили один за другим, из темноты на свет.

Я почувствовал облегчение. Неужели всё закончилось. Наконец-то.

Волконский стоял рядом со мной, и впервые за всё время нашего знакомства на его лице было выражение, которое я мог бы назвать покоем. Покой человека, который сделал всё, что мог, и теперь готов принять любые последствия.

Он повернулся к Ледогорову.

Полковник всё это время оставался на коленях, даже не пытаясь подняться. Он смотрел на происходящее остекленевшим взглядом – как человек, наблюдающий за собственным кошмаром со стороны.

– Игорь.

Голос Волконского стал почти мягким. Он протянул полковнику руку, которую минуту назад пожал я. Ту руку, которая могла бы нанести смертельный удар, но вместо этого предлагала помощь.

– Вставай.

Ледогоров медленно поднял глаза. В них было что-то тёмное, глубокое и опасное – как омут, затягивающий неосторожного путника.

– Давай, – продолжал Волконский, и в его голосе зазвучала нотка почти отеческого терпения. – Поднимайся. Война закончилась. И наша с тобой старая ссора – тоже. Пора её похоронить. Я знаю, о чём говорю. Я тащил её десять лет.

Ледогоров даже не пошевелился.

Его лицо оставалось неподвижным – застывшая маска, за которой происходило что-то страшное, необратимое. Я видел, как дёргается мускул на его щеке – мелко, нервно, словно под кожей билась заключённая в ловушку птица. Видел, как пульсирует жилка на виске – быстро, лихорадочно, отсчитывая секунды до какого-то внутреннего взрыва.

И тогда я понял по его глазам – по тому, как они на долю секунды скользнули в сторону, к его офицерам, стоявшим поодаль в своих бронескафах. По едва заметному движению головы – не кивок даже, а тень кивка, призрак движения, который мог заметить только тот, кто ждал.

А я ждал. Сам не знаю почему, но ждал.

Ледогоров не мог смириться с поражением. А главное, не мог позволить своему кровному врагу избежать возмездия – снова попав в тюрьму и на суд. Потому что тогда это будет не его месть. Тогда система – безликая, равнодушная – отнимет у него единственное, ради чего он жил последние годы.

– Волконский!

Крик вырвался из моего горла раньше, чем я успел осознать, что кричу. Раньше, чем успел подумать. Чистый инстинкт – тот самый инстинкт, который спас мне жизнь на Новгороде-4 и который теперь отчаянно пытался спасти чужие.

Но было слишком поздно.

Офицеры Ледогорова – трое или четверо, я не успел сосчитать – уже поднимали оружие. Их движения были синхронными, отточенными, как у марионеток, управляемых одной рукой. Они поняли безмолвный приказ своего командира – потому что были обучены понимать его с полуслова. Потому что были верны ему до конца, до последней капли крови.

Стволы винтовок разворачивались к толпе – к мятежникам, которые только что сложили оружие. К рабочим, которые поверили и которые сдавались. Которые в данную секунду были беззащитны.

– Огонь! – голос одного из офицеров разрезал тишину ангара. Голос, лишённый эмоций, лишённый колебаний.

– Продолжить операцию! – вторил ему другой, обращаясь к своим подчиненным. – Огонь на поражение!

Мир вокруг меня замедлился до невыносимой скорости.

Я видел, как Волконский разворачивается – слишком медленно, слишком поздно, с пустыми руками, которые уже не держали оружия. Видел, как расширяются глаза деда Бати, как открывается его рот в беззвучном крике. Видел, как Зина инстинктивно прикрывает руками голову – бессмысленный жест, который не спасёт от пуль. Видел, как каторжане, только что вышедшие из укрытий с поднятыми руками, понимают – с ужасающей, кристальной ясностью – что их сейчас уничтожат.

Ледогоров по-прежнему стоял на коленях посреди ангара. И на его губах играла улыбка.

Первые выстрелы разорвали воздух – оглушительные, ослепительные и несущие смерть…

Глава 2

Грохот выстрелов слился в единый оглушающий рёв, от которого заложило уши и затряслась грудная клетка. И сквозь этот рёв – крики. Десятки криков, сливающихся в один нечеловеческий вопль ужаса, боли и отчаяния.

Рядом со мной упал человек. Рабочий, что минуту назад сложил оружие, поверив нашим словам. Он рухнул лицом вниз, и на его спине расплывалось тёмное пятно. Он даже не успел закричать.

Я бросился на пол, повинуясь инстинкту, который уже спасал мне жизнь на Новгороде-4. Очередь прошла над моей головой так близко, что ещё сантиметр – и мои мозги украсили бы переборку.

Вокруг творился ад. Спецназовцы Ледогорова двигались сквозь толпу с пугающей эффективностью – как волки сквозь стадо овец, которые сами пришли на бойню. Они не целились – в этом не было необходимости. Они просто стреляли в массу безоружных людей, и каждый выстрел находил жертву. Штурмовые винтовки грохотали, вспыхивали плазменные штыки, приклады с хрустом опускались на головы и спины несчастных.

Дед Батя – я увидел его краем глаза – попытался бежать. Старик, который минуту назад сдал своё оружие со словами «устал я от неё», теперь ковылял к ближайшему выходу, отчаянно загребая ногами. Спецназовец нагнал его в три шага, и приклад винтовки обрушился на затылок старика. Дед упал и больше не двигался.

Зина что-то кричала – я не слышал слов сквозь грохот выстрелов, но видел, как она бросилась к раненому, который корчился на полу. Она успела сделать два шага, прежде чем боец в «Ратнике» сбил её с ног ударом бронированного локтя. Женщина отлетела к переборке и осталась лежать.

Парень – тот самый, из столовой – рванулся к куче сложенного оружия. Безумный, самоубийственный рывок через открытое пространство, под перекрёстным огнём. Он почти добежал и коснулся пальцами приклада ближайшей винтовки. А потом сразу три пули ударили ему в грудь одновременно, и его тело отбросило назад, на ту самую кучу оружия, до которой он так и не дотянулся.

Каторжане – те, что минуту назад сдавались с тихими ругательствами и демонстративным презрением – теперь умирали с тем же матом на губах. Некоторые пытались сопротивляться голыми руками, бросаясь на спецназовцев с яростью обречённых. Бронескафы штрумовиков превращали эти попытки в жалкое зрелище: кулаки разбивались о бронепластины, тела отлетали от ударов усиленных сервоприводами конечностей. Другие пытались бежать – к выходам, к укрытиям, куда угодно, лишь бы прочь от этой бойни. Некоторым это даже удавалось: я видел, как пара десятков человек нырнули в дверной проём и исчезли в глубине комплекса.

Волконский. Он конечно же не бежал и не пытался спасти свою жизнь. Ближайший спецназовец даже не успел понять, что происходит. Волконский оказался рядом с ним в два шага – плавно, быстро, с особой грацией. Его рука нырнула под визор полуоткрытого шлема, нащупала горло и сжала. Сдавленных хрип бойца потонул в грохоте выстрелов, но я его услышал – или, может быть, представил, что услышал.

Спецназовец упал, и Волконский подхватил его винтовку ещё до того, как тело коснулось пола.

Двое других бойцов развернулись к нему одновременно. Они были в «Ратниках», он – в рабочем комбинезоне. Они были вооружены, он – только что подобранной винтовкой. Они были моложе, сильнее и быстрее. У них было всё, у него – ничего, кроме десятилетий опыта и абсолютного безразличия к собственной смерти.

Волконский начал с ними танец.

Я видел много боёв в своей жизни – не так много, как хотелось бы думать, в основном на экране, но достаточно, чтобы отличить хорошего бойца от отличного. Волконский был чем-то за пределами этих категорий. Он снова двигался так, словно знал наперёд, куда полетит каждая пуля, куда опустится каждый удар. Приклад винтовки встретил бронированный кулак первого спецназовца, отведя удар в сторону, а штык-нож, который Волконский активировал одним движением большого пальца – нашёл щель в бронескафе под мышкой. Боец взвыл и отшатнулся, хватаясь за рану.

Второй атаковал сверху – классический удар прикладом, рассчитанный на то, чтобы проломить череп. Волконский нырнул, пропуская удар над головой, и его собственный приклад врезался в колено противника – туда, где сочленение бронескафа было наиболее уязвимым. Хруст металла и крик боли слились воедино.

Но Волконский был один, а их было двое. И даже раненые, даже на одной ноге, спецназовцы оставались опасными противниками. Первый, зажимая рану подмышкой, всё ещё держал винтовку. Второй, припав на повреждённую ногу, выхватил пистолет.

У этих двоих не было шансов. Но… Тут появился Ледогоров.

Полковник вскочил на ноги – когда именно, я не заметил – и теперь буквально вырос в нескольких метрах позади Волконского. Его правая рука вновь сжимала плазменную саблю – ту самую, которую Волконский выбил у него в поединке, но которую кто-то из бойцов, видимо, вернул своему командиру.

– Сзади! – я заорал так громко, как только мог, но мой голос потонул в грохоте выстрелов.

Или, может быть, Волконский его услышал, но не успел среагировать. Или не захотел – потому что повернуться назад означало подставить спину двум спецназовцам. А возможно, потому что он знал, что это конец, и просто принял его с достоинством, которое было ему свойственно.

Через секунду плазменная сабля прошла лезвием вдоль всей его спины.

Волконский вскрикнул и дёрнулся – всем телом, как человек, которого ударило током. Винтовка тут же выпала из его рук, а колени подогнулись. Он медленно, почти плавно, словно в замедленной съёмке, упал лицом вниз, раскинув руки.

Ледогоров победно возвышался над ним, всё ещё держа саблю. На его губах играла улыбка – та самая, которую я видел секунду назад, когда он отдавал приказ открыть огонь. Улыбка человека, который наконец-то получил то, чего жаждал.

Я не помню, как преодолел расстояние между нами. Не помню, как вскочил на ноги и бросился, как увернулся от штыка одного из штурмовиков, который прошел в сантиметре от моего плеча. Всё это было где-то на периферии сознания, за пределами того, что я мог контролировать. Я просто двигался – на чистом адреналине и чистой ярости, на желании сделать этому человеку максимально больно.

Полковник увидел меня в последний момент. Он попытался развернуться, поднять саблю для защиты – но я уже был слишком близко. Мой кулак врезался ему в лицо прежде, чем он успел завершить движение.

Удар получился надо сказать хороший. Нет, даже не хороший, а великолепный. Витаминные восстановительные комплексы и неделя тренировок на Новгороде-4, а ещё настоящая ненависть – всё это вложилось в один удар, который пришёлся точно в переносицу полковника Ледогорова.

Хруст ломающегося хряща был громким даже на фоне непрекращающейся стрельбы.

Сабля вылетела из его руки – я выбил её вторым ударом, даже не думая о том, что делаю. Ледогоров отшатнулся, хватаясь за лицо, и между его пальцами потекла ярко-красная кровь.

Я на радостях замахнулся было снова, готовый бить до тех пор, пока от этого лица не останется кровавое месиво, – и тут что-то тяжёлое ударило меня сзади.

Походу, приклад винтовки. Должно быть, один из тех спецназовцев, которых ранил Волконский. Или кто-то другой – в этом хаосе было уже невозможно разобрать, кто есть кто, меня успокоил. Боль вспыхнула в затылке – яркая, ослепительная, – а потом мир вокруг меня мгновенно потемнел и исчез…

Сознание возвращалось неохотно, словно не желая показывать мне то, что ждало по ту сторону темноты. Сначала появились звуки. Приглушённые голоса, лязг металла, чьё-то тяжёлое дыхание. Потом пришли запахи. Гарь, кровь, пот. Знакомая комбинация, от которой к горлу подкатывала тошнота. Или может это от того, что меня выключили?