Закон «белых мелочей»

– С кем-то контактировала? – спросил Василий Васильевич.

– Никаких контактов, кроме официанта в уличном кафе и девушки на ресепшен отеля, не было. С ними она говорила только по делу. Сейчас Тамара Верховцева в номере отеля, молчит, а там работает телевизор.

– Или просто ее сумка находится в номере, – предположил Василий Васильевич.

– Кай, – спросил Эрик, – а ты часто смотришь телевизор?

– Да-а-а, – Юлий так растерялся, что даже забыл как обычно обидеться на Кая, – никогда не смотрю.

– А эта Тома примерно его ровесница, – продолжил Эрик. – Они в большинстве своем не смотрят телевизор, всю информацию потребляют из смартфона, ну или еще компьютера. Поэтому телевизор в номере – это больше подозрительно, чем оправдано.

– Давайте подобьем наш пассив. Завтра начинается работа над реставрацией картины, и собирается вся команда. Сегодня приехал последний член реставрационной группы, Тамара Верховцева. До этого, вчера, прибыли и проживают в той же гостинице Матвей Беляш, Агнесса Матушкина, Антон Котляров.

– А ты знаешь, что Юлий нагородил сегодня, не то чтобы я сейчас сдаю его, но да. Зачем – то представился чужим именем, наврал про развод, – как бы между делом сказала Василию Васильевичу Зоя Саввична.

– Вы подслушивали? – оскорбился Юлий.

– Не тупи, – сморщилась Зоя Саввична, – у тебя был ее жучок. Я слышу всё, что происходит вокруг него.

Юлий от осознания округлил глаза и, замолчав, юркнул с веранды в дом, как нашкодивший кот.

Было видно, как Василий Васильевич сдержался, чтоб не заорать, и, выдохнув, почти спокойно сказал:

– Троим жучки подложил я, просто сегодня ездил за Эриком, и пришлось послать Юлия. Строго-настрого предупредил, чтобы никакой импровизации и что ты, Зоя, подхватишь его у автовокзала, но этот придурок, как всегда, проявил инициативу.

– Между прочим, я читал, что чем больше фактов, тем больше тебе верят, – выглянул из комнаты Юлий, видимо решая, пронесло или еще подождать.

– Где читал? В детективах, которые пишут люди, даже примерно не знающие, что такое оперативная работа? – рыкнул Василий Васильевич. – Завтра она тебя увидит, как Юлия Царькова, и всё, будем надеяться, что не пойдет к начальству разбираться.

– Начальство меня любит, – опять высунулся Юлий. – Скажу, в выходной позволил себе лишнего, девушка понравилась, вот и веселился.

– Да хватит уже выглядывать, заходи, – дозволил Василий Васильевич. – Итак, продолжим, Юлий у нас работал почти месяц охранником на проходной.

– Но меня повысили, – гордо заметил тот, выйдя из комнаты, видимо решив, что гроза миновала. – И с завтрашнего дня поставят на вход в «Дом картины», так называется отдельный корпус завода, отданный под лабораторию. Расту, так сказать, не по дням, а по часам, и всё в нужную сторону. А почему?

– Потому что ты обаятельный, – продолжил Эрик за него.

– Именно, – подтвердил Юлий и засиял, как начищенный самовар. – И еще отходчивый.

– Поддерживаю, – хмыкнула Зоя Саввична. – Я бы за бабкину полынь убила.

– Так вот, – услышав вновь про свой промах, полковник продолжил. – С помощью Юлия мы будем точно знать, не проходил ли внутрь кто-то посторонний, чтоб спокойно разрабатывать людей из команды реставраторов. Других дверей в корпус нет, ни очевидных, Юлий осматривал, ни на плане эвакуации. Далее, Эрик у нас прошел отбор в состав реставрационного совета как консультант.

– Сам, – добавил он, взглянув на Юлия. – Без протекции.

– Надо сказать, я был удивлен, – вставил Василий Васильевич, – что ты такой знаток Кандинского.

– Я уже говорил вам, что я уникум. Человеческий мозг в принципе – это компьютер и запоминает всё, к чему прикасается. Поэтому читающий человек, он сам по себе кладезь знаний. Наш мозг раскладывает всё по полочкам, и есть лишь одна разница между мной и вами: я умею быстро находить нужную мне полочку и доставать оттуда информацию. Более того, я умею сообщать все полочки меж собой и не забываю к ним дорогу, как это делаете вы. И, как в математическом уравнении, если я знаю все исходные данные, то могу вычислить дальнейшее развитие событий с точностью девяносто семь процентов. Здесь уже главное исходная информация, её наличие и правдивость.

Эрик не стал говорить, что у него есть еще один дар, озарение, предвиденье, он сам не мог сказать, что это и как его назвать. Пришел он к нему благодаря одному несчастному случаю. Однажды провалившись под лед и пробыв под холодной водой одиннадцать минут и одну секунду, это зафиксировали его часы, он в точности увидел свое ближайшее будущее.

Далее он стал проводить эксперименты и понял, чтобы ему увидеть будущее, надо не просто пробыть под холодной водой такое же количество времени, но и знать все исходные данные просчитываемого события. Для себя он определил свой феномен так, чтобы вдруг не вдаться в мистику, которую он категорически отрицал: в его мозг, как в персональный компьютер, вводятся все, абсолютно все, даже на первый взгляд не имеющие никакого значения факты, он, перегружаясь этой информацией, требовал резкого охлаждения и затем выдавал просчет, ну или по-другому можно сказать, предсказание будущих событий. Но вот об этой своей способности он не любил распространяться, слишком это смахивало на шарлатанство или даже мистику, и поверить в это среднестатистическому обывателю было сложно.

– Как мы, простые смертные? – продолжила вместо Эрика Зоя Саввична. – Я скучала по твоему патологическому нарциссизму и по легкой тошноте от нее. Как говорила моя тетя Песя, ничто так не унижает мужчину, как его влюбленность в собственное отражение, – сказала она с нотками скуки, продолжая выпускать дым кольцами в старый беленый потолок веранды.

Эрик покраснел, что было ему несвойственно, и замолчал. Зоя Саввична, наверное, единственная, кто мог вогнать его в краску.

– Эрик и госпожа Белоцерковская прошли отбор в команду реставраторов, – продолжил подводить итог Василий Васильевич, не обращая внимания на их разговоры, как на что-то незначительное. Все знали, что кредо полковника – во всем должен быть смысл, а смысла в этих перепалках он не видел. – Эрик как консультант по Кандинскому, а Зоя Саввична специалист по составлению компьютерного макета картины, в том виде, какой она была изначально, а значит и как она должна выглядеть после реставрации. Вот сто лет тебя знаю, Зоя, но не предполагал, что ты это умеешь.

– Талантливый человек талантлив во всем, – хохотнула своим грубым голосом Зоя Саввична и подмигнула Эрику: – Правда, мальчик?

– Надеюсь, своего конкурента ты не убила, – заметил Василий Васильевич буднично. – Парень молодой был, жалко его.

– Не говори глупостей, – протянула своим низким голосом Зоя Саввична. – Я как Бегемот, мухи не обижу. Знаешь, Василий, он их ловит на окне и так аккуратненько придавливает. Чтоб улететь не могли, но в живых остались.

Огромный черный кот словно бы поняв, что разговор идет о нем, свысока, в принципе, как все кошки, посмотрел на людей, демонстрируя им свое величие.

– Добрейшей души животное, даже страшно теперь спать ложиться с ним в одном доме, – произнес полковник, с опаской взглянув на кота. – Вдруг не захочет, чтоб и я улетал. Итак, наши вводные. Мы предполагаем, по крайней мере, есть такая информация, что в группе есть человек, работающий на германскую разведку. Если так, то он попытается быстро всё провернуть, не выдав себя. Первое и главное задание – узнать, кто он, второе – что ему нужно, и третье – нам надо его в этом опередить. Вернее, не так. То, за чем он охотится, должно быть у нас у первых.

– Ну такое себе, – засомневался Юлий, с наслаждением поглаживая кота Зои Саввичны, а тот с очень недовольной мордой позволял ему это делать. – Иди туда, не знаю куда, найди то, не зная что.

– Кстати, в сети нет ничего интересного по этой картине Кандинского. Она была создана предположительно в 1916 году, автор обозначил её как «№ 206». В рабочих книжках Кандинского есть об этом запись, они хранятся в архиве Помпиду. Картина поступила в Воронеж по распоряжению заведующего отдела ИЗО Наркомпроса Штеренберга в июне 1920 года в Воронежские Свободные Государственные мастерские, в конечном итоге, в 1928 году была передана в Воронежский Губернский музей, ныне краеведческий, а в 1933 году в составе художественной коллекции была передана только что учрежденному Воронежскому областному музею изобразительных искусств, ныне – ВОХМ имени Крамского. До последнего считалось, что в июле 1942 года картина в числе не эвакуированной части музейной коллекции погибла в оккупированном Воронеже. Ничем не примечательное полотно, и зачем оно иностранной разведке, не понятно.

– А есть предположение, кто этот негодяй? – спросил Юлий. – Или мы будем всех пытать? Василий Васильевич, ну раз мы работаем на разведку, может нам приспособление, как у Джеймса Бонда, дадут, например, сыворотку правды, я подолью каждому по очереди, и мы всё расследовали, вуаля.

– Я знаю, Юлик, почему тебя не взяли в ФСБ, – сказала Зоя Саввична немного свысока.

– Из-за его ужасной бороды? – предположил Эрик, улыбаясь. – Сбрей срочно этот ужас, с ней ты выглядишь маргиналом.

– Так и задумывалось, это маскировка, я вживался в роль Вити, – обиделся Юлий. – Мой Витя не может быть без бороды.

– Твоего Вити вообще не должно было быть, – все же рявкнул на него Василий Васильевич, видимо, вспомнив, что толком не отчитал того за самодеятельность.

– Борода, конечно, убиться дверью, как говорила моя тетя Песя, но дело не в этом. Ты чересчур наивный для своего возраста, в двадцать семь лет пора уже знать, что сыворотку правды можно только вколоть, а борода твоя не придает ни возраста, ни статуса, поверь мне, – беспощадно пояснила Зоя Саввична, улыбаясь. – Да и незаконно это.

– Борода? – удивился Юлий.

– Сыворотка правды, – засмеялась Белоцерковская.

– Нет, ну ведь немного бомжеватого вида борода придает? – спросил Юлий с надеждой.

– Тут даже с перебором, – согласилась Белоцерковская, – но твой Витя не бомж, он охранник, это, как говорила моя тетя Песя, две большие разницы.

Было видно, что Юлик сильно огорчился. В нем было столько энергии, он так сильно хотел стать уникальным членом группы, под стать Эрику или Зое Саввичне, что иногда перебарщивал с фантазией.

– Зачем мы внешней разведке? – спросил Эрик серьезно, перебив шутливый тон группы. – они могли бы подключить ФСБ или другие структуры. Да что там, без объяснений забрать картину у этого хозяина таблеток, и всё. А уже их спецы поработали бы с ней на славу.

– А ты подключи свою знаменитую логику? – предложил Василий Васильевич.

– Ну, тут один вывод приходит в голову: они не доверяют себе, то есть предполагают, что в их структурах крот, и не хотят раскрыть своего агента там, – без запинки ответил Эрик.

– Поэтому им нужны профессионалы, но не причастные к структурам. Юлий проработал в конторе полгода и был уволен за драку, Зоя Саввична давно уже на пенсии, а ты и вовсе гражданский. Кстати, завтра первый день, когда группа реставраторов соберется в лаборатории, не забудьте сделать вид, что вы друг друга не знаете. Юлий послужит единственной с вами связью, а сейчас давайте пробежимся по вашим новым коллегам и тому, что мы о них знаем. Не надейтесь увидеть там шпионов и расколоть их местным колоритом.

– Например, тостами, которые могут понять только русские. «За нас, за вас, за северный Кавказ», – засмеялась Зоя Саввична. – Это же анекдот просто.

– Ну мало ли, – усмехнулся Василий Васильевич, глядя на Юлия, – может, у кого ума хватит. Тот, кто работает на BND, обычный русский человек, просто завербованный. Он учился в нашей школе, знает анекдоты и тосты. Матерится, возможно, покруче вашего. Чем его взяли? Тут масса вариантов: деньги, власть, шантаж, испуг и даже, возможно, идеологические принципы и преданность некой идее. Кроме вас еще четыре человека в составе реставрационной группы и повар с охранником.

– Нам объявили режим работы охраны такой: днем вдвоем, когда двери открыты. Когда же на ночь двери будут закрываться хозяйкой, то по одному. Оплата за это двойная.

– Итак, шесть человек, и каждый связан так или иначе с Германией, – продолжил рассуждать Василий Васильевич.

– Да, – подтвердил Юлий, – даже у сменщика моего друг детства в Германии живет. Он с ним каждый день говорит по телефону. Я прослушал, ничего особенного, но, может, так шифруются. Хотя мы-то до картины не будем допущены, поэтому я бы на него сильно не ставил.

– Мы встретили всех. Каждому поставили жучок и слушаем, а также проникли к ним в телефон. Никто здесь ни с кем из местных не контактировал, как и между собой, хотя все заселены в одну гостиницу. В телефонах внешний порядок. Кстати, у нас появилась возможность устроить еще и горничную, жаль, поздно, – посетовал полковник.

– Да, – перебил его Юлий радостно, – это всё я и мое врожденное обаяние. Катька, которая была уже принята на должность, скоропостижно влюбилась и укатила из города. Я сказал Даяне Николаевне, мол, у меня есть сеструха, работала горничной в отеле в Москве, может хоть завтра приступить. Она вроде согласилась. Я ей очень импонирую. Говорит, я положительный.

– И это с твоей бородой и перегаром? – усмехнулась Зоя Саввична. – Боюсь предположить, кто у нее тогда отрицательный.

– Ты молодец, конечно, но не успеем подобрать кандидатуру. Скажешь завтра: «Отказалась сеструха», – остудил его пыл полковник.

– У меня есть кандидатура, – поднял руку Эрик.

Василий Васильевич, сообразив, о ком он говорит, кивнул и произнес:

– Ну, звони.

Эрик взял телефон и вышел на крыльцо. Пока в трубке шли гудки, с веранды он услышал:

– Чай нормальный будете? – примирительно спросил отходчивый Юлий. – Или полыни вполне напились?

Когда же Эрик услышал наконец родное «Привет, ботан», улыбнувшись, сказал:

– Привет, Алька, срочно выезжай в Райский, есть дело на миллион.

Глава 3

У каждого автора есть свой стиль, своя манера, да что там, свой кодекс писателя. В него заносятся все «допустимо» и «табу», все «обязательно должно быть» и «это я не пишу». Записывается все это невидимыми чернилами в тетрадь под названием «душа автора» и никогда не нарушается. Если же вдруг, гонясь за модой или трендами, автор нарушит свой кодекс – книга автоматически провалится.

О писательстве

У нее на лбу был наклеен стикер с числом «13».

Тринадцать!

Уже?

Даяна давно не реагировала на это, но все равно мурашки бежали по коже.

Тогда, когда все только началось, она бы выскочила на перекрестке и подбежала к женщине в соседней машине. Вытащила бы ее из-за руля и начала бы трясти, крича: «Кто тебя послал?» Женщина наверняка бы ничего не поняла, а когда бы до нее дошло, что Даяна имеет в виду, она бы сняла этот стикер со лба и начала смеяться, объясняя, что работает учителем в школе, они с детьми играли в какую-то игру, а потом она просто о нем забыла.

Да, скорее всего, так бы и было, но Даяна не выскочит на перекрестке и не будет как сумасшедшая добиваться какой-то неведомой правды. Она поверила, поверила, что ее ведет судьба, что именно она должна все это сделать. И эти люди, которые периодически появляются с числами в неподходящих местах, ничего не знают, они лишь статисты провидения, пешки Бога.

Итак, уже тринадцать, и если учесть, что числа обратного отсчета появляются раз в месяц, то у нее осталось совсем немного времени.

На экране смартфона высветилось «муж».

Тоже пешка, подумала Даяна, одна из многих, и каждая пешка мнит себя ферзем. Думает, что это она все решает, а на самом деле все они лишь расходный материал, который должен исполнить свою задачу.

– Да, любимый, – ответила добродушно Даяна, словно у нее и не было всех этих мыслей в голове.

– Ты где? – сказал он так, что она сразу поняла: что-то случилось, при том очень плохое.

– Ну, сегодня группа реставраторов встречается, еду на завод, в дом картины. Нужно составить план, по которому мы будем работать, дать указания, всех заселить.

– Во сколько встреча? – уточнил муж сухо, но за этой сухостью чувствовалось, как он сдерживается, чтоб не заорать на нее.

– В десять, – ответила Даяна, одновременно обдумывая, что же она могла такого натворить, что ее вполне управляемый чувством вины супруг-изменник вдруг преобразился.

– Я приеду, – заявил он грубо.

– Зачем? Я все решу сама, – вырвалось у Даяны, и она тут же пожалела о своих словах.

– А ты не забыла еще, что это мой завод, что это я спонсировал восстановление собора, что это мои рабочие нашли картину? – с каждым сказанным словом его спокойный тон улетучивался, а тон повышался. – Что это я выбил и оплатил реставрацию этой мазни и что эта долбаная лаборатория была построена на мои деньги?

Слово «мазня» – единственное, что ее задело и подействовало как пощечина. Даяне сразу стало физически плохо. Она, как гадюку, бросила смартфон на заднее сиденье своей машины. Из него еще доносились какие-то звуки, но их было уже не разобрать. В голове же стучало одно: она не может дать ему сейчас все испортить.

Даяна Островская остановила машину, вышла и стала глубоко дышать, чтоб успокоиться, попутно вглядываясь в стеклянную витрину. Там отражалась красивая тридцатипятилетняя женщина азиатской внешности, с раскосыми глазами и широкими скулами. Ее точеной фигуре могла позавидовать любая двадцатилетняя, а стати и достоинству во взгляде – даже принцесса Уэльская. Она любила смотреть на себя, особенно будучи полностью раздетой. Для этого подходило огромное зеркало в ее спальне. Даяна садилась перед ним на пол и, прикрывшись своими длинными черными волосами, представляла себя китайской принцессой, живущей несколько тысяч лет назад, и иногда ей это удавалось. Все вокруг исчезало, и вот уже она ощущала невероятную свежесть, принесенную ветром с гор Хэндуаньшань. В такие моменты она чувствовала себя самой красивой и самой счастливой. Но стоило вернуться в реальность, и грудная жаба обиды снова душила ее. Вот чего ему не хватало? Хотя это был риторический вопрос, на который она знала ответ: ему не хватало детей, а их она ему дать не могла. Она успокоилась, дыхание ее выровнялось, и Даяна уже хотела садиться обратно в машину, как увидела проходящего мимо парня-доставщика. В одной руке он нес букет цветов, а в другой целый ворох ярких шаров, среди которых явно выделялись надувные цифры, почему-то черного цвета, что никак не сочеталось с остальным разноцветием.

– Стой! – крикнула Даяна громко, и парень от испуга встал как вкопанный. – Куда идешь?

– Кафе «Достоевский», доставка, – отчитался он перед первой встречной, видимо, от неожиданности.

– Почему второй раз за день цифры, почему так быстро? – Она уже разговаривала сама с собой, а парень все стоял, не в силах понять, чего от него хочет эта сумасшедшая и можно ли ему идти дальше.

Даяна села в машину и испуганно смотрела на удаляющегося, временами оглядывающегося доставщика с цифрой двенадцать.

Надо обязательно все успеть. Она обязана это сделать.

Мюнхен 1910 год

Василий устал, они с Габриэль возвращались с пленэра, который опять не принес ему удовлетворения. Все эти дома, деревья – все это было не живое, в них не было того, что так поразило его в картине Моне. В них не ощущалось свечения и музыки.

Мастерская встретила тишиной и запахом масляной краски. Габриэль, видя настроение Василия, молча ушла в комнату, служившую им спальней.

Они встречались с ней уже восемь лет и понимали друг друга без слов. Сейчас Василий был очень расстроен своей нереализованностью в живописи. Урожденная немка, Габриэль оставалась сдержанной и скупой на слова. В первую очередь она была художницей, а уж потом женщиной, которая должна поддерживать своего мужчину.

Вот чего не скажешь о милом друге и соратнике – Марианне Веревкиной. Вот где видна вся глубина русской женщины. Марианна была тоже неплохим живописцем, но она так верила в гений своего мужа Алексея Явленского, что даже на время перестала писать сама, чтоб посвятить всю себя его таланту и помочь ему раскрыться. Габриэль, конечно, на это была не способна в силу своего характера и происхождения. Более того, она еще и ругала Василия за его постоянное недовольство собой, предлагая радоваться тому, что у него получается, то есть, если перевести на его язык, смириться с тем, что он не гений.

А он не хотел мириться, он знал, что чувствует цвета, он их слышит, как музыку. Каждая линия и цвет – это ноты, а картина – это симфония. Его увлечение музыкой было не случайным: он знал, что обладает синестезией, редким даром, позволяющим «слышать» цвета. Например, желтый он ассоциировал со звуком фанфар, а синий – с глубоким звучанием виолончели. Именно поэтому он так расстраивался, глядя на свои картины. Видя ноты, слыша музыку, он понимал, что в его картинах она не складывалась в симфонию.

Василий сел в кресло и стал осматривать свою мастерскую: столько картин, столько бездушных картин, вот зачем они все? Может быть, он ошибся, и он не избранный? И его участь – всегда быть десятым номером?

Вдруг его взгляд остановился на картине, которая стояла прислоненная к стене, Василий не видел ее полностью, лишь подрамник и холст под небольшим углом, но картина его заворожила. Это была незнакомая, неописуемо прекрасная картина, пропитанная внутренним горением. Залюбовавшись в начале, сейчас Василий разозлился.

– Элла! – крикнул он зло. Василий называл так Габриель, когда нервничал. – Ты кого-то приводила к нам в мастерскую?

– Не кричи, – Габриэль вышла из комнаты, уже переодетая в домашнее. – Твои обвинения невозможны. Это ты приводишь сюда всех подряд, я не имею такой привычки.

– Ну вот же, стоит чья-то картина, – сказал Василий уже не так громко, он осознал, что сейчас в нем кричала зависть к таланту человека, написавшего эту картину, и ему тут же стало стыдно.

Габриэль подошла к картине, на которую показывал Василий, взяла ее в руки и развернула к нему лицевой стороной. Чудесный эффект симфонии и гениальности тут же померк. Это была всего лишь его картина с очередным мюнхенским городским пейзажем.

Мысль, что цвет и форма могут сами по себе вызывать сильные чувства даже без узнаваемых образов, обрушилась на него как холодный душ. Картина не обязательно должна показывать реальность, она должна пробуждать внутренние переживания зрителя. Реализм формы – вот что мешает его картинам превращаться в симфонию, за этой пресловутой формой человек не видит музыки, не видит нарисованные им ноты.

Не произнеся ни слова, боясь расплескать это озарение, Василий взял чистый холст, акварель и стал писать. Душа рвалась из груди, как будто боялась новых открытий, но она все же была счастлива. Впервые ему нравилось то, что он делал, первый раз он понимал, что он делает, впервые точно знал, что избранный. Наконец он писал симфонию в цвете.

Глава 4

Научить писательству невозможно. Можно научить писать без ошибок. Как говорил один знакомый автор: «Можно показать шаблон и рассказать о каких-то правилах, но научить писать книги нельзя. Это все-таки дар, и он либо есть, либо его нет».

Другое дело, многие могут просто не знать о наличии такой способности в своей базовой комплектации и так за всю жизнь не попробовать что-то написать, постоянно мучаясь от этого. Я решилась попробовать только в сорок лет, но тут главное слово – решилась.

О писательстве

Эрик почему-то переживал. Это не было на него похоже, и потому он прислушивался к своим мыслям, стараясь понять, что его так беспокоит.

– Добро пожаловать в «Дом картины», ваши документы, пожалуйста, – попросил его Юлий строго, делая вид, что они не знакомы. Но, когда Эрик протянул ему свой паспорт, тот все же не удержался и подмигнул товарищу.

Другой охранник в это время сканировал чемодан и проверял багаж на прослушку. Это был тот самый коллега Юлия, имеющий друга в Германии и беседующий с ним каждый день. У Эрика не было таких закадычных друзей, и он смутно мог представить, как можно разговаривать с кем-то каждый день. Когда-то он так делал с мамой, но это другое, маме он был благодарен и свою благодарность всячески демонстрировал. Юлий и Зоя Саввична были больше соратниками, и встреч раз в неделю в компании было даже более чем достаточно. Вот о чем можно разговаривать каждый день со взрослым, пятидесятилетним мужиком, живущим на другом конце земли? Не детство же свое вспоминать, это, как минимум, скучно.

Эрик еще раз осмотрел коллегу Юлия. Обычный мужчина, нет, таких называют мужичок, с пузиком, редеющей шевелюрой и взглядом добряка. К разговорам с другом образ очень подходил. Эрик вскользь все же прослушал вчера их болтовню, хотя Василий Васильевич сказал, что уже проделал это более тщательно и смысла в этом не было, но… Эрику нужно было составить собственное мнение.