Закон «белых мелочей»

– Мне тридцать, я сижу за этими бумажками и понимаю, что обманулся. Я шел туда, куда мне говорили идти ты, отец, общество. По вашему мнению, изучая право и экономику, я непременно должен был преуспеть, и даже мой демарш, когда я на время бросил университет и уехал в этнографическую экспедицию в Вологодскую губернию, ничего не дал, меня снова вернули на прежний, правильный путь.

– Так что в этом не так? – не понимала Анна и вдруг во взгляде мужа прочла, что своим вопросом и искренним недоумением еще больше отдалилась от супруга.

– А я не хочу преуспевать, я хочу быть счастливым, – ответил ей Василий зло. – А я несчастен, глубоко несчастен. Очень точно я это понял сегодня.

Анна хотела спросить, что же произошло сегодня, но, подумав, промолчала.

– Я был на выставке импрессионистов, – продолжил Василий, видимо, ему и самому хотелось высказаться. – Среди прочих чудесных картин я встал напротив одной и долго, очень долго не мог отвести от нее взгляд. Это была картина Клода Моне «Стог сена». Ты знаешь, смутно чувствовалось мне, что в этой картине нет предмета. С удивлением и смущением замечал я, однако, что картина эта волнует и покоряет меня полностью. Она проникла в меня и так врезалась в мою память, что стоит сейчас перед глазами, точная до мельчайших подробностей. Человек, который создал ее, не просто расписал холст, он подарил ее миру, на века. Пройдут столетия, его уже и не будет на этом свете, а то, что он принес в этот мир откуда-то из другого измерения, будет жить и очаровывать людей. Более того, сегодня я явственно ощутил, как от картин, настоящих картин исходит необъяснимая музыка, я слышал ее. Она лечит, бередит сознание, осветляет мысли, а главное, она дает человеку почувствовать, каждому человеку, понимаешь, что он один единственный на этом свете и второго такого просто нет и никогда не будет. Это открытие страшно и прекрасно одновременно. А я? Что я? Что я оставлю здесь на земле после себя?

Вопрос прозвучал неожиданно, потому как Анна была уверенна, что Василий разговаривает сам с собой. Она не знала, какой ответ сейчас успокоит супруга и словно онемела. Положение спасло то, что они уже подъехали к Большому театру. Он празднично светился, приглашая зайти внутрь, и потому все эти грустные рассуждения здесь казались лишними и почти бредовыми.

Супруги Кандинские молча прошли на свои места, словно пытаясь забыть неприятный разговор. В Большом сегодня давали премьеру, оперу Рихарда Вагнера «Лоэнгрин».

Во время представления Анна то и дело поглядывала в сторону супруга и вновь его не узнавала. Василий, и ранее любивший оперы, теперь же был погружен в нее полностью, и когда прозвучали аплодисменты и зал в порыве встал, чествуя артистов, он продолжил сидеть, точно пораженный молнией.

До самого дома супруг был безмолвен и ответил ей лишь на один вопрос о том, понравилась ли ему опера.

– Это было осуществление моей сказочной Москвы.

Наутро, уволившись из типографии, Василий Кандинский, оставив супругу вместе с его старой жизнью в Москве, уедет сначала в Санкт-Петербург учиться живописи у Антона Ашбе, а в 1900 году в Мюнхенскую академию художеств. Убежденный в душе, что он тоже рожден для чего-то большого, как Моне и Вагнер.

Глава 2

Что в детективах главное? По мне так загадка, условия которой известны всем, а не только писателю. Всё должно быть по-честному, а кто первым придет к финишу, будет зависеть только от способностей каждого. С тем лишь отличием, что если первым это сделает читатель, то писатель будет считаться проигравшим. Хотя нет, писатель будет проигравшим в обоих случаях.

О писательстве

– Вы манипулятор, Василий Васильевич, – сказал Эрик безэмоционально, наблюдая за огромным черным котом Зои Саввичны, нагло расположившимся на столе, – и мне надо этому у вас поучиться.

Они сидели на веранде старого дома и пили чай из настоящего старого самовара. Чай был, к слову, отвратительный. Несмотря на пузатый раритет, разговор у мужчин не клеился.

Эрик понимал, почему: он был до сих пор обижен на полковника. После их разговора 31 декабря Василий Васильевич просто-напросто исчез из его жизни, как будто и не было пенсионера-наставника. Эрик ходил каждый день в университет и по инерции, без огонька преподавал студентам историю. Продолжал работать с Алькой, которая все так же изображала ведьму, ведущую беседы с умершими родственниками, рассказывая от их имени просчитанное Эриком нехитрое будущее вопрошающих. Это занятие и вовсе не увлекало, но приносило постоянный и неплохой доход.

В общем, приехав из холодного города Зима, он погрузился в свою обычную жизнь, с одним лишь отличием: теперь рядом не было мамы.

Конечно, Эрик постоянно ждал звонка полковника, не решаясь нарушить свое строгое правило никогда не просчитывать собственное будущее. По простой логике вещей Василий Васильевич просто обязан был позвонить, и он верил в это.

Эрик даже перестал каждый вечер принимать холодную ванну и задерживать дыхание на одиннадцать минут и одну секунду, боясь, что однажды его озарит против воли и он точно узнает, что Василий Васильевич больше не объявится.

Пока это не было известно доподлинно, оставалась хоть какая-то надежда. Надежда узнать, кто он на самом деле: чудо природы или все же творение рук человеческих.

Записка матери, которую он нашел после ее смерти, говорила о многом и ни о чем одновременно. Она писала, что в институте, где создавали сверхчеловека на закате Советского союза, по итогу родилось трое детей. Он помнил ту записку наизусть и часто мысленно перечитывал, но ничего путного из нее извлечь так и не смог.

«Привет, мой дорогой сыночек. Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет. Ведь ты никогда не достаешь новогодние игрушки сам. Сердце у меня начало шалить, и потому я решила перестраховаться – вдруг уйду, не успев рассказать тебе всю правду.

В начале восьмидесятых годов я, молодая лаборантка института, была приглашена в секретную лабораторию. Там группа СНИР пыталась создать сверхчеловека. К 85 году из всех программ учеными было отобрано три набора генов и три женщины, которые станут их суррогатными матерями. Мне достался ты, и, когда жизнь забилась у меня под сердцем, я уже не думала ни о каких экспериментах, ты был мой ангел. Все проходило в строжайшей тайне, поэтому дети должны были быть с документами и родителями. Так ты и стал моим сыном. В 85 году родилось три прекрасных ребенка – ты, конечно же, самый лучший, – два мальчика и одна девочка, и начались проверки ваших способностей. Все могло бы быть прекрасно, великие умы бились над вами, они хотели, чтобы в светлом советском будущем вы изобрели чудодейственные лекарства и совершили другие научные открытия для нашей Родины. Но все изменилось, финансирование уходило, а ученые ужасались тому, что происходит в стране. И вот однажды наш главный профессор, ответственный за проект Кузьма Петрович – кстати, отчество у тебя от него, – совсем сошел с ума. Разбудил меня, всучил документы и выгнал из института со словами: «Вы все должны исчезнуть, иначе ими захотят воспользоваться американские спецслужбы». Я послушалась и ушла, благо мне было куда идти, квартира родителей стояла пустой, они жили за городом на даче. На следующий день я узнала, что здание, где находился наш исследовательский институт, взорвалось – утечка газа, как сказали пожарные, и все, кто находился внутри, погибли. Я не знаю, выгнал ли он так же других матерей, больше я о них ничего не слышала.

Хоть и кричал мне вдогонку Кузьма Петрович, чтобы я никому о тебе не рассказывала, но, думаю, ты вправе знать правду. Единственное – при жизни молчала, потому что не справилась бы, если бы ты меня возненавидел. Поверь, я хотела как лучше, я правда верила, что мы создаем людей будущего, и, мне кажется, у нас получилось. Ты самый умный, самый чудесный человек на этой земле. Спасибо тебе, без тебя моя жизнь была бы серой и безрадостной.

Люблю тебя всем сердцем.

Несмотря на все мои признания, ты мой сын навсегда.

Будь счастлив, Эрик».

Вопросов со временем становилось все больше.

Где был этот институт? Тогда, сорок лет назад, после пожара выжили только Эрик с матерью? Какие эксперименты проводились над детьми? Это было до зачатия, на генном уровне или уже после? Что намешано в их генах? Почему во сне он видит бассейн и как он и еще двое детей плавали под водой? И самое главное, что такое СНИР?

Эрик абсолютно ничего не нашел на просторах интернета и понимал, что в этом случае может быть два объяснения. Либо мать перед смертью сошла с ума, либо это до сих пор засекречено, и вот тут мог помочь только полковник, который игнорировал Эрика уже полгода.

С остальными членами группы, с которыми они волей случая работали в городе Зима[1], Эрик виделся постоянно, но смутными предположениями по поводу своего происхождения не делился. Нет, он не стеснялся этого, ему было все равно, что скажут другие, ведь Эрик знал, что он лучший. Просто он сам слабо верил предсмертной записке матери, уж слишком фантастически все звучало, а значит, говорить и не стоило.

Раз в месяц по выходным они с Юлием ездили к Зое Саввичне на чай, это стало доброй традицией, которая ни разу не нарушалась за полгода. На уютных посиделках под солнечным абажуром Кай-Юлий, как прозвал его Эрик, иногда пробалтывался, что встречается с полковником и что тот устроил его в охранную фирму на работу. В ФСБ Юлия так и не восстановили, уж очень он проштрафился тогда, и даже триумф их команды не помог исправить ситуацию.

Майор, которому Юлий дал в морду за насмешки над своим именем, оказался злопамятным и имел много высокопоставленных друзей, а начальство, что обещало восстановление после успешного раскрытия дела, не хотело скандалов. После их вояжа в город Зима вылезла некрасивая история с братом генерала, и этого было достаточно, чтоб хвататься за свое кресло и не высовываться, тем более, ради какого-то там двадцатишестилетнего старлея Юлия Царькова. Конечно, полковник успокаивал Кая и сетовал, что слово офицера теперь ничего не значит, но тому от этого не легчало, и, работая охранником, он каждый раз наведывался к Василию Васильевичу с вопросом, нет ли какой-нибудь достойной работы.

Эрик же старался уйти от разговоров о полковнике, считая себя преданным им, но в глубине души продолжал ждать телефонного звонка.

И он прозвучал, причем неожиданно. Так нарочито буднично происходят события, которых ты очень сильно ждешь. Ты ими живешь, предвкушаешь, мечтаешь, обдумываешь, как себя поведешь при этом, что и кому скажешь, а на деле же они случаются так обыденно, что ты не успеваешь ни почувствовать радость, ни отреагировать, как планировал.

«Привет, Эрик, – сказал тогда полковник так, словно они попрощались несколько дней назад. – Есть работа».

«У меня экзамены, я не могу бросить студентов в период сессии», – ответил ему Эрик спокойно и даже немного заискивающе, за что тут же очень разозлился на себя, ведь он так долго готовил речь, которую произнесет при встрече, и вот все напрасно.

Но в глубине души Эрик знал, почему так себя ведет, он ждал заветных новостей о группе СНИР и потому не спешил ругаться с полковником.

«А у меня есть для тебя информация по вопросу, который ты мне задал 31 декабря. И передать ее тебе я смогу в обмен на согласие поучаствовать в проекте, который мне предстоит сделать с тобой или без. Хотя еще рано говорить о твоем участии, не факт, что ты сможешь пройти отбор». – Василий Васильевич немного помолчал, ожидая ответа, но не получив его, добавил: «Мне правда нечего было сказать тебе раньше. Это информация не просто так мне досталась. Предлагаю поверить на слово».

Тогда Эрик почувствовал, что профессор говорит правду, хотя, может быть, просто хотел в это верить.

«Для меня нет слов «не сможешь», – ответил он Василию Васильевичу вместо согласия, – есть только «не хочешь». Я достаточно компетентен в любой сфере, нужно лишь правильно поставить задачу и по уровню сложности определить время на подготовку».

«Ты должен попасть в группу реставраторов. Они сейчас как раз ищут консультанта историка-искусствоведа».

«Тема?» – деловито уточнил Эрик.

«Кандинский, – ответил полковник и тут же уточнил: – У тебя нет времени на подготовку, отбор уже завтра».

«Я готов, – Эрик старался говорить равнодушно, но нотка надменной самоуверенности все же проскочила в его голосе. – Считайте, я уже принят».

И он, как всегда, оказался прав.

В университете тоже все удалось решить быстро, и уже через два дня они с Василием Васильевичем ехали на скромной машине полковника в город Райский Воронежской области. Там уже месяц, по словам Василия Васильевича, жил Юлий, а Эрик все гадал, куда же пропал этот болтун. Обычно каждую пятницу он сидел на ступеньках у двери и дожидался, когда вернется из университета Эрик, чтоб сыграть в карты и выпить красного вина, но вот уже месяц место у двери пустовало, что сначала радовало, но потом стало даже огорчать Эрика.

Лето только-только вступило в свои права, а цветы на городских клумбах Райского уже хвастали своими оттенками и запахами.

Это был милый провинциальный городок, коих тысячи в матушке России. С узкими улочками, обрамленными деревьями с пышными кронами, как глаза красавицы в опушке густых ресниц. С невысокими зданиями, иногда и вовсе одноэтажными и простыми архитектурно, но самое главное, с живущими здесь открытыми и даже немного наивными людьми, которых не успел испортить прогресс. Здесь по-прежнему ходили в гости без приглашения и по вечерам пили чай обсуждая последние новости.

Хотя наниматели Эрика дали четкую инструкцию прибыть сегодня в гостиницу, где ему был уже забронирован номер, они с Василием Васильевичем сначала поехали к Юлию. Полковник поселил того в небольшом, но красивом деревянном доме старой постройки с верандой и немного запущенным садом, что было даже в плюс, потому что полностью перекрывало видимость соседям.

По тому, как по-хозяйски вел себя здесь Василий Васильевич, было понятно, что он если не проживает здесь с Каем, то уж точно частенько наведывается. А наличие толстого черного кота по кличке Бегемот говорило, что и Зоя Саввична тоже в деле.

– Ты не прав, я не манипулятор, – ответил Василий Васильевич, отпивая ужасный чай из кружки так, словно бы ничего вкуснее не пил в своей жизни. – Я прагматик. Я считаю, что во всем и всегда должен быть смысл. Поэтому то досье, которое мне удалось все-таки найти, на минуточку, до сих пор засекреченный проект СНИР, – кстати, расшифровывается он как «союз научных институтов России», – отдам я тебе только после окончания нашей работы, чтоб ты не отвлекался. Мне стоило больших трудов достать эту информацию. Причем мне дали только прочесть, но, слава богу, у меня еще пока хорошая память, я тут же дома для тебя воспроизвел на бумаге.

– Почему такая секретность? – спросил Эрик, стараясь скрыть радость.

– Наша страна до сих пор стыдится того инцидента, – ответил полковник. – И не потому, что делала что-то нехорошее, о моральной стороне создания сверхчеловека можно спорить часами, а у наших структур, как ты понимаешь, с моралью вообще разговор короткий: все, что нужно стране, все в пределах нормы.

– Тогда почему? – настаивал Эрик.

– Потому что проиграли. Весь этот невидимый фронт – шпионы, разведчики, государственные тайны и так далее, придумали не мы. Ещё во времена Древнего Рима император Октавиан настраивал систему разведки. Ранее новость приносил один курьер, это было долго, и скорость его к концу пути очень сильно падала. Чтоб быстрее получать новости из дальних провинций, были обустроены станции по всем дорогам, где курьеры менялись. Далее на станциях появились упряжки с животными, и скорость доставки новостей из дальних мест увеличилась в разы, это помогло ему во многих сражениях и битвах. Позже он понял, что так же можно не просто отслеживать границы и врагов, но и контролировать настроения собственного народа, чтоб не допустить бунтов.

– Если мы пойдем так подробно от Октавиана до Горбачева, – усмехнулся Эрик, – то, боюсь, мне этот вопрос будет уже неинтересен.

– Почему?

– Потому что я умру. Вы забыли, что я историк, и про разведки разных стран я могу вам сам рассказывать часами. Например, что секретная служба MI6 была создана писателем Даниэлем Дефо – автором «Робинзона Крузо». Его девизом было, что ложь и шпионаж – это всегда творчество. Он настаивал на мысли, что информация – это оружие. Что бы управлять государством надо знать, о чем шепчутся в тавернах и считал, что писатель и шпион – это схожие профессии. Может закончим введение и перейдем ближе к вопросу?

Полковник довольно хмыкнул и снова глотнул невкусный чай. Духота отпускала, где-то в саду чирикали птички и их разговор казался чем-то инородным в этом спокойном, почти идеальном мире. Любопытный сосед из дома напротив подошел к забору и махнул им рукой в знак приветствия.

– Понимаешь, скорее всего, там было создано что-то по-настоящему стоящее, – вздохнул с досадой Василий Васильевич, не подхватив шуточный тон. Было видно, что его это тоже цепляло за живое. – Я почти в этом уверен, но девяностые с предателями у власти, управляемыми нашими врагами, желающими развалить всё стоящее, что создавала тогда страна, уничтожили проект. Нет, не физически, они действовали тоньше – создали вирус саморазрушения, заразив нас им, и тогда мы сделали это собственными руками. Именно этого сейчас стыдится контора, того, что проиграла тогда этот бой, потому и не любит об этом вспоминать. Ты заметил, Эрик, что когда мы побеждаем, будь то конкурс чтецов в пятом классе или олимпиада по математике в десятом, даже когда марафон одолеваем дворовый, не важно, в чем, эти события остаются в нас навсегда. Но стоит нам проиграть, то постепенно память старается стереть эти эпизоды, постоянно сглаживая их. И вот, лет через двадцать, вы уже по-настоящему уверены, что и не сильно-то и проиграли тогда, да и вообще можете об этом больше никогда и не вспомнить. Вот ты знаешь, стар я стал и, наверное, испытал это на себе. Семья у меня была, недолго, конечно, но была. Сын, Володя, маленький такой, щекастый, лысый. Видел я его редко, одно помню, он постоянно смеялся, заливисто так, что хочешь не хочешь, а улыбнешься ему в ответ. Жена ушла, когда он еще совсем маленький был, грудной. Она моложе меня намного была, как вообще такая вышла-то за меня, красивая, молодая, за сорокалетнего холостяка, живущего исключительно работой, непонятно. Хотя и на этот вопрос ответ я знаю, спас я ее однажды, вот она и включила романтику, не разобравшись, что к чему, да долго не выдержала. Вот когда она уходила к новому избраннику, я написал отказ от родительских прав, рассудив так, что мальчонке не нужно разрываться меж двух пап, а молодой муж вполне может стать ему настоящим отцом.

– И что, ни разу больше не виделись? – спросил Эрик, не понимая на самом деле, зачем Василий Васильевич ему всё это рассказывает.

– Нет, – ответил он с явным сожалением. – И вот тут возвращаюсь к вопросу памяти. Она мне всё объяснила, сейчас подтерев острые углы, мол, я не так уж и виноват, а в принципе даже очень благородно поступил, о малыше думал. Чтоб ему хорошо было. Она меня жалеет, эта моя память, не дает сгореть от стыда, что бросил родного сына без денег, без отцовского участия. Что ни разу даже не поинтересовался, где они, что с ними. А последние слова, брошенные в свою сторону женой, и вовсе почти забыл. Ты знаешь, а ведь я захотел его увидеть, ну, сына, стал искать, и найти не могу, даже через знакомства. Последние сведения, это когда она после развода меняла фамилию на девичью и сыну свою дала, всё. Дальше, как корова языком слизала, ни ее, ни сына. Но ведь так не бывает. Стал я на ту ситуацию смотреть как полицейский, и всё сразу странно стало видеться. Тот человек, что пришел с ней на развод, кто он? Почему она не вышла за него? А может, она его привела для меня? Ведь слова «ненавижу, исчезни из нашей жизни» просто так не произносятся. Неужели я был настолько плохим мужем? Вот тебе и память, крутит нами как хочет, многое подтирает, а многое перевирает.

– Но в моем случае всё подтерла не память.

– Здесь нет, но делали это люди, у которых она тоже есть.

По тропинке к дому шли Зоя Саввична и грязный небритый Юлий. Борода ему не шла, возможно, потому что она была у него медного, неестественного оттенка. С ней он становился похожим на подростка, которому на утренник наклеили бороду пирата и забыли снять, потому он и выглядел комично.

– Эрик, – улыбнулась как всегда ехидно Зоя Саввична, – видеть вас одно удовольствие, а не видеть – другое. То-то я чувствую, в воздухе цветами запахло.

– Какими? – уточнил Юлий, плетясь за ней и принюхиваясь.

– Нарциссами, – ответила Зоя Саввична и обняла поднявшегося ей навстречу Эрика. – Рада тебя видеть, зазнайка.

– И я, – сказал Юлий, дождавшись очереди, тоже обнял Эрика крепко и от души, несколько раз перекладывая руки, пока тот не стал отбиваться.

Эрик не любил тактильного контакта и обнимался только с двумя людьми: Зоей Саввичной и Юлием, потому что им невозможно было противостоять. Даже подруга детства Алька никогда не прикасалась к Эрику, зная эту его особенность.

– Ну вообще-то, это мой дом, – возмутился Юлий, когда поднялся на веранду. – Нет, я, конечно, гостеприимный человек, но вот шарить по чужим шкафам это неприлично, от вас, полковник, я в принципе такого не ожидал. Вы мое самое большое разочарование за сегодня, а поверьте, у вас было много конкурентов. Вот Эрик да, он на многое способен, если бы он так сделал, но вы… – бубнил недовольно Юлий.

– Я тоже рад тебя видеть, – сказал Эрик со вздохом. – Хотя выглядишь ты паршиво, да и пахнешь тоже. Перегар что, натуральный? Тебе бабуля давно не напоминала о твоей непереносимости алкоголя? Ты завтра не встанешь!

– Я работаю на совесть, – огрызнулся Юлий понимая, что Эрик говорит правду. – Чем это у вас так воняет, я даже через свою маскировку это слышу, – продолжал он возмущаться и махать руками.

Василий Васильевич не обращал на него внимания, а Эрик еле заметно улыбался – он точно понял, что скучал по этому ненормальному рыжему обормоту.

– Вы что? – вдруг вскрикнул Юлий, округлив глаза, и было видно, что теперь он не рисуется, а возмущен на самом деле. – Запарили в чай полынь, что бабулечка мне дала с собой на удачу? – он тряс в воздухе железной банкой из-под чая. – Ну как вы могли-то? Как я теперь без удачи? Всё, можно возвращаться домой. Всё! Пропала операция! Никаких тебе шпионов!

На этих словах Эрик вместе с Василием Васильевичем прыснули набранным как раз в рот напитком прямо на молодого человека, и оттого он стал выглядеть еще несчастнее.

– Да ну вас, – махнул рукой обиженно Юлий, – я в душ.

– Ну вы, мальчики, даете, – засмеялась Зоя Саввична, поправив на своей голове белый платок, завязанный как в сказках, концами вверх, – мне, конечно, с детства тетя Песя говорила, что на халяву известь творог, но вы все же переборщили. Полынь – дело такое, с ней аккуратно надо.

Она взяла на руки кота и стала нежно гладить его, и казалось, что животное просто терпит поглаживания, для того, чтоб хозяйка получила удовольствие. Колкая и язвительная Зоя Саввична рядом с этой животиной превращалась в заботливую и любящую.

– Как всё прошло? – смущенно спросил Василий Васильевич, стараясь перевести тему.

– Ну, – протянула она и, положив кота обратно на стол, закурила, – тот, чью полынь от сглаза вы сейчас выпили…

– Почему от сглаза? – непонимающе уточнил Эрик, прислушиваясь к своему организму и тайно радуясь, что выпил совсем немного, – он ведь сказал, на удачу.

– Бабуля нашего Юлика – прима Малого театра, а артисты, они такие суеверные. Это они так говорят, что на удачу, на самом деле давно известно, что полынь отпугивает всякую нечисть. Одно могу сказать вам, чтоб немного сгладить ваш проступок: значит, вы все же не черти, иначе бы вас порвало. – Она гортанно хохотнула. – Хотя еще не вечер. А теперь от вашего, надо сказать, гнилого поступка вернемся к делу. Юлий бросил даме в сумку наш одноразовый жучок, к завтрашнему дню, когда она пойдет на завод, он превратится в тыкву, а за это время заберется к ней в телефон.

– Слишком приметно, – по-деловому прокомментировал Юлий, вернувшись в этот момент на веранду с полотенцем на голове и в банном халате, – не надо было бы в тыкву.

– Юлик, не тупи, – скривилась как от лимона Зоя Саввична, – это аллегория, он ни во что не превратится, а просто перестанет работать, и охрана его не обнаружит, то есть ты или твой напарник, когда будете проверять ее на жучки при входе в лабораторию. На данный момент, – она взглянула на экран своего смартфона, – девушка заселилась в гостиницу и находится в номере. В телефон он еще не пробрался, нужно время. Сейчас пока закачивает через блютуз червя. Вот что за люди, двадцать первый век, все твердят, отключайте блютуз и вайфай, когда не пользуетесь. Хотя нам такая глупость только на руку.