Верные

В любом споре всех примиряет высший общий авторитет.

Механизм боевого братства: от любви к отцу – к любви друг к другу

Именно этот механизм, по Фрейду, объясняет феномен боевого братства. Горизонтальные связи между солдатами являются производными от вертикальных связей каждого из них с командиром. Фрейд подчёркивает: связь каждого солдата с командиром является причиной их связи друг с другом. Они становятся «сотоварищами», потому что идентифицируют себя друг с другом через общую сыновнюю любовь к своему вождю. Все мы любим нашего батюшку-командира – значит, мы все братья.

Этот психоаналитический подход позволяет утверждать, что великие полководцы, такие как А.В. Суворов, интуитивно, гениально, но главное на основе глубокой личной веры использовали данный психоэмоциональный механизм. Его знаменитая модель отношений с войсками «отец – дети» была не просто красивой метафорой, а мощнейшим инструментом формирования групповой сплочённости. Суворов сознательно культивировал образ заботливого, но строгого отца: ел с солдатами из одного котла, помнил имена ветеранов, лично вникал в их нужды и при этом обращался к ним «детушки» и «чудо-богатыри».

Эта отеческая забота формировала глубочайшие либидинальные связи, превращая армию в семью, где солдаты были готовы умереть не столько за абстрактную империю, сколько за своего «батюшку-Суворова». Не за царя, не за медали, а за него лично. Потому что он их любил, и они это чувствовали. И отвечали ему той же любовью.

Паника как распад либидинальных связей

Фрейдовская модель также даёт исчерпывающее объяснение феномену паники в войсках. С точки зрения психоанализа, паника – это не следствие преувеличенной опасности, а результат распада либидинальных связей, удерживающих массу вместе. Панический страх возникает тогда, когда солдаты теряют веру в своего вождя и, как следствие, теряют эмоциональную связь друг с другом. Оставшись в одиночестве перед лицом угрозы, каждый начинает преувеличивать её и спасаться в одиночку. Фрейд приводит хрестоматийный пример:

«Типический повод для возникновения паники очень похож на то, как он изображён в пародии… Там воин кричит: «Полководец потерял голову», и после этого все ассирияне обращаются в бегство. Утрата вождя в каком-либо смысле, разочарование в нём вызывают панику, хотя бы опасность не увеличилась».

Этот анализ имеет огромное практическое значение для современных боевых действий. В условиях СВО роль непосредственного командира взвода, роты, но всё же более – командира батальона и командира бригады (полка) как «отца» для своих бойцов многократно возрастает. Его личное мужество, справедливость, забота о подчинённых напрямую формируют те самые фрейдовские либидинальные связи, которые превращают подразделение в монолитный и морально устойчивый коллектив.

И наоборот: трусость, безразличие или некомпетентность командира мгновенно разрушают эти связи, приводя к распаду боевого духа и панике, даже при отсутствии критической угрозы. Но что ещё хуже – вызывают раздражение, презрение и даже ненависть к своему командиру. А когда солдаты презирают своего командира, армия перестаёт быть армией. Превращается в толпу.

Есть еще один довольно-таки мерзкий механизм управления массой людей. Это – страх. Мы чаще это наблюдаем в ВСУ, когда неумелый командир или гордец, опираясь на своих соратников, нукеров и приближенных сеет различными способами в рядах военнослужащих страх и ужас возможной мгновенной расправы. Да, такой метод есть, но он носит кратковременный эффект и очень опасен, как для самого командира и его нукеров, так и для государства в лице вооруженных сил. Как показывает практика, такие командиры чаще атеисты, лишенные совести, или принадлежат к неким не традиционным религиям и сектам, а порой и просто сатанисты. Итак, страх в итоге создает коллектив, но такой, который в итоге ненавидит конкретного командира, породившего данную мини систему, так что остается дело времени, когда коллектив в итоге выхлестнет, так или иначе свою ненависть…

Таким образом, психоаналитическая модель, несмотря на свою специфическую терминологию, вскрывает универсальные и вневременные законы психологии воинского коллектива. Законы, которые работали при Суворове, работают и сейчас.

Военно-религиозный институт: от теории к практике

Для системного научного анализа многогранной взаимосвязи армии и религии недостаточно рассматривать их как два отдельных, пусть и взаимодействующих, социальных института. В отечественной военной социологии наиболее адекватной теоретической рамкой стала концепция, предложенная и разработанная В.И. Веремчуком, – понятие «военно-религиозного института».

Автор определяет его как специфическую социальную структуру, исторически возникающую на пересечении военной службы и религии, основанную на универсальной социокультурной традиции и служащую удовлетворению объективных потребностей личности, воинского коллектива и общества в духовно-нравственном обеспечении военной деятельности. Данный институт не является простой суммой армейских и церковных структур, а представляет собой уникальный синкретический (то есть слитный, объединяющий разное) феномен, обладающий собственными функциями, нормами и механизмами воспроизводства.

Структура военно-религиозного института: четыре уровня

Согласно модели В.И. Веремчука, данный институт имеет сложную, многоуровневую структуру:

• Личностный уровень: здесь военно-религиозный институт формирует духовный мир и ценностно-мотивационное ядро личности военнослужащего (и командира). Это усвоение системы убеждений, которая помогает обрести смысл деятельности, справиться со страхом смерти и выработать моральные рамки для применения насилия. Именно на этом уровне формируется тот тип воина, которого А.В. Суворов называл «чудо-богатырём» – носителя высших идеалов веры и Отечества. Не просто солдат, а воин-христианин (или воин-мусульманин, воин-буддист).

• Организационный уровень: здесь происходит создание и функционирование конкретных военно-религиозных организаций и ролей, классическим примером которых является институт военного духовенства. В армии А.В. Суворова и на флоте Ф.Ф. Ушакова каждый полк и корабль имел в штате священника, который был неотъемлемой частью воинского коллектива. В современной российской армии этот уровень представлен Управлением по работе с верующими военнослужащими и спонтанно возникающими на передовой практиками, такими как обустройство блиндажных часовен. То есть формальные структуры плюс живая практика.

• Институциональный уровень: тут происходит формализация военно-религиозных отношений через систему правовых норм, уставов и доктринальных документов. В Российской империи это были «Воинские артикулы» Петра I и текст присяги, являвшейся священной клятвой. В современных ВС РФ этот уровень представлен Федеральным законом «О статусе военнослужащих» и приказами Министра обороны, регламентирующими деятельность помощников командиров по работе с верующими военнослужащими. То есть законы, приказы, регламенты.

• Социетальный (общественный) уровень: на высшем уровне военно-религиозный институт выполняет функции, выходящие за рамки армии. Он обеспечивает легитимацию (оправдание, признание законности) военной деятельности в глазах населения, укрепляет связь армии и народа, способствует формированию национальной идентичности. Ярчайшим примером является канонизация Церковью выдающихся воинов (Александр Невский, Фёдор Ушаков), создающая мощный общенациональный символ. В современных условиях этот уровень проявляется в том, как духовные лидеры страны осмысляют цели СВО, а такие проекты, как Главный храм Вооружённых сил, становятся зримым символом единства армии, народа и веры. То есть символы, ритуалы, общенациональные смыслы.

Использование концепции военно-религиозного института в качестве основной методологической рамки данного исследования позволяет перейти от простого описания разрозненных фактов к их системному социологическому анализу и выявлять не только явные, но и латентные (скрытые) функции религиозного фактора. Не просто «батюшка приехал, помолились, уехал», а понимание того, как это всё работает как система.

Современный анализ роли военного духовенства выходит далеко за рамки его традиционного понимания как пастырской службы. Как отмечает Э. Бартлз-Смит, международное гуманитарное право (МГП) предоставляет религиозному персоналу статус некомбатанта (то есть невоюющего лица), однако такой юридический взгляд неполноценен, поскольку игнорирует активный моральный аспект их служения и тот мощный эффект «усилителя силы» (force multiplier), который они оказывают на комбатантов. По закону священник – не воин. Но по факту – он усиливает войско. Парадокс.

«Промежуточное пространство» и двойная лояльность

Военные священники занимают уникальное, амбивалентное положение, которое в социологии описывается как «промежуточное пространство» (interstitial space). Они находятся на стыке двух социальных институтов – армии и религиозной организации. Эта двойная лояльность (командиру и церковной иерархии) и двойной статус (офицер и священнослужитель) наделяют их уникальным функционалом, позволяя выполнять диалектически связанные функции:

• Первая функция. Военная поддержка: Священник способствует повышению боевого духа, сакрализует воинский долг, помогает бойцам справиться со страхом. В армии А.В. Суворова полковые священники были обязаны находиться с войсками во время сражений, вдохновляя их личным примером. Священник не прячется в тылу – он идёт с солдатами, рядом с ними, показывая: я с вами, Бог с вами.

• Вторая функция. Гуманитарное сдерживание: Священник действует как мощный «сдерживающий механизм». Опираясь на абсолютный моральный авторитет религиозного закона, он поощряет соблюдение этических норм ведения войны, призывает к милосердию по отношению к пленным и мирному населению, противодействует излишней жестокости. Адмирал Ф.Ф. Ушаков, известный гуманным отношением к пленным, черпал эту норму из своего христианского мировоззрения, активно поддерживаемого флотским духовенством.

• Третья функция. Сдерживание как дополнительная опция: Священник при определённом статусе может сдерживать неограниченную ярость командира, которому согласно уставу в боевой обстановке представлена практически неограниченная власть. В бою командир – почти бог. Он может приказать что угодно. И если он сорвался, озверел, потерял человеческий облик – кто его остановит? Подчинённые боятся. Вышестоящие далеко. Остаётся священник. Который может сказать: остановись, ты переходишь грань. И командир, если он верующий, остановится. Потому что перед Богом он не командир, а такой же грешник.

Миссия священника: управление диалектическим напряжением

Именно в этом внутреннем напряжении между военной поддержкой («помочь победить») и гуманитарным сдерживанием («помочь остаться человеком») и заключается сложность и уникальность миссии военного священника. В условиях СВО эта двойственная роль проявляется особенно ярко. С одной стороны, они повышают боевой дух:

– Когда батюшка с нами, как-то спокойнее. Он молится за нас, и мы знаем, что наше дело правое. Это даёт уверенность.

С другой стороны, они проводят кропотливую работу по профилактике моральной травмы и ожесточения. В сложной, ежедневной боевой обстановке, когда мирные законы практически не действуют и отходят на второй план, страсти командиров культивируются и становятся неуправляемыми самим человеком. Роль духовника трудно переоценить. Слишком много соблазнов и искушений. Редко кто задумывается, что будет после войны, что за многое придётся отвечать, в том числе и перед законом и судом человеческим. Тем более данное утверждение верно в век социальных сетей.

Свидетельства с передовой: как это работает сегодня

По свидетельствам всех священников, бойцы сегодня хотят, чтобы там были с ними батюшки. Многие из бойцов первый раз в жизни исповедуются и причащаются. Некоторые крестятся на передовой: у меня есть достаточное количество свидетельств, фото и видео. Многие, приехав домой в отпуск, венчаются.

Один священник рассказывал, что порой на передовой за 10 дней он исповедует и причащает до 500 человек. Это говорит о многом. Представьте себе: в боевых условиях, на первой линии, от блиндажа к блиндажу переходит священник. И в этих условиях в столь краткий промежуток времени 500 человек изъявляют желание приступить к Таинствам. Нам, находящимся в другой обстановке, трудно представить состояние бойца. Но если при этом невероятном физическом и психологическом напряжении воин желает исповедаться и причаститься, то это говорит о сильнейшей внутренней потребности – увидеть священника, услышать Слово Божие и принять Святые Таинства.

Институт военного духовенства, возрождённый в ВС РФ в 2009 году, постоянно доказывает свою высокую эффективность. Однако его работа всё ещё часто носит характер личной инициативы, а не системного элемента боевого управления. Дальнейшее развитие этого института и его полная интеграция в структуру морально-психологического обеспечения является важнейшим направлением повышения духовной мощи российской армии.

Глава 4. Историография проблемы: эволюция роли религии в отечественных вооружённых силах

Три исторических этапа: от правды через ложь обратно к правде

Анализ современного состояния проблемы был бы неполным без критического осмысления историографии. То, как в разные эпохи рассматривалось религиозное мировоззрение выдающихся полководцев, является точным индикатором доминирующей идеологии. Это не просто история науки, это история того, как власть переписывает историю под себя. Как неудобные факты замалчиваются. Как герои превращаются в картонные фигуры, лишённые живой веры. Как вообще культ героев подменяется культом павших. И как потом, когда идеология меняется, приходится всё восстанавливать заново – по крупицам, по обрывкам, по тому, что не успели уничтожить.

Исследование религиозности А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова прошло три характерных этапа. И каждый из них – как зеркало своей эпохи.

Первый этап: дореволюционный (конец XIX – начало XX веков)

Для дореволюционной историографии было характерно фактологическое, но поверхностное освещение религиозности военачальников. Ведущие военные историки того времени – Н.Н. Головин, А.Ф. Петрушевский и другие – были людьми добросовестными, честными, профессиональными. Они не врали. Они не замалчивали. Они добросовестно фиксировали все проявления благочестия А.В. Суворова: как он молился перед боем, как носил власяницу (грубую рубашку из конского волоса под мундиром, которую носили монахи для умерщвления плоти), как соблюдал посты, как читал Священное Писание, как спал на сене вместо кровати.

Однако – и это важно понять – они трактовали всё это как личную черту, не связывая напрямую с военно-стратегической деятельностью. Религиозность Суворова подавалась как неотъемлемая черта личности, но не как ключ к пониманию его полководческого гения. Логика была такая: да, Суворов был глубоко верующим человеком. Но это его личное дело. А побеждал он не потому, что верил в Бога, а потому, что был гениальным тактиком, мастером манёвра, знатоком военного дела. Вера – отдельно, война – отдельно.

Почему так? Потому что это была эпоха позитивизма, рационализма, веры в науку. Религия воспринималась как пережиток прошлого, который постепенно отомрёт по мере просвещения народа. Образованные люди того времени (а военные историки были людьми весьма образованными) считали неприличным всерьёз обсуждать религию как фактор военной стратегии. Это казалось ненаучным, несерьёзным, архаичным. Поэтому они фиксировали факты – но не делали выводов. Видели – но не понимали.

Второй этап: советский (1917 – конец 1980-х годов)

Советский этап характеризовался полным идеологическим замалчиванием данной проблематики. Если дореволюционные историки хотя бы фиксировали факты (пусть и не понимая их значения), то советские их просто замалчивали, так как приоритетной была концепция научного коммунизма.

В рамках марксистско-ленинской доктрины религия рассматривалась как «опиум для народа» – инструмент эксплуатации, средство одурманивания масс, пережиток тёмного прошлого, который необходимо искоренить. Партия строила светлое будущее, а религия тащила назад, в средневековье. Поэтому всё, что было связано с религией, зачастую либо замалчивалось, либо представлялось в негативном свете.

В работах таких видных советских военных историков, как П.А. Жилин и Л.Г. Бескровный, религиозность А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова либо игнорировалась полностью, либо подавалась как «дань времени», не имеющая никакого отношения к их прогрессивной военной мысли. Логика была такая: А.В. Суворов и Ф.Ф. Ушаков были великими полководцами. Они служили России. Значит, они – наши герои. Но они жили в отсталую эпоху, когда все были религиозными. Поэтому они тоже были религиозными – но это случайность, внешняя оболочка, которая не имела отношения к их гениальности. А гениальными они были потому, что были прогрессивными военными мыслителями, материалистами в душе, предтечами советского военного искусства.

Был создан «стерильный» образ А.В. Суворова – гениального материалиста, который якобы понимал объективные законы войны, применял передовую тактику, заботился о солдатах (это да, это признавали). А его «Наука побеждать» была редуцирована (сведена, упрощена) до набора тактических приёмов: «пуля – дура, штык – молодец», «быстрота и натиск», «глазомер, быстрота, натиск». Всё остальное – все молитвы, все ссылки на Бога, все религиозные наставления – просто вычёркивалось из текста или замалчивалось в комментариях.

Результат? Несколько поколений советских офицеров и историков выросли, не зная правды о А.В. Суворове. Они знали его как великого полководца, но не понимали, что́ делало его таким. Они видели следствие, но не понимали причину. Это всё равно что изучать дерево, срубив его корни. Внешне вроде дерево, а на самом деле – мёртвая палка.

Третий этап: постсоветский (с 1990-х годов по настоящее время)

Развал СССР привёл к кардинальному пересмотру взглядов. Вместе с падением коммунистической идеологии рухнули и её запреты. Архивы открылись. Цензура исчезла. Церковь вышла из подполья. И начался ренессанс (возрождение) интереса к этой теме.

Исследования таких учёных, как В.Д. Овчинников и А.Е. Савинкин, впервые за многие десятилетия обратились к анализу православного мировоззрения полководцев как к системообразующему фактору их военного искусства. Не как к «личной особенности», не как к «дань времени», а как к ключу, без которого невозможно понять их гениальность.

Ключевым событием стала канонизация адмирала Ф.Ф. Ушакова Русской Православной Церковью в 2001 году. Это было признание того, что военный подвиг может быть святым подвигом. Что можно быть и воином, и святым. Что служба Отечеству может быть служением Богу. Канонизация легитимизировала (узаконила, сделала приемлемым) в научном сознании возможность рассматривать военачальников как носителей духовного подвига.

Однако на этом этапе возникла другая крайность. Если советские историки вычёркивали религию из истории А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова, то некоторые постсоветские авторы впали в другую крайность – начали превращать их в иконы, в безгрешных святых, лишённых человеческих слабостей. В некоторых работах научный анализ стал подменяться агиографией (житием святых), а критический подход – апологетикой (восхвалением, защитой от любой критики).

А.В. Суворов и Ф.Ф. Ушаков из живых людей со своими достоинствами и недостатками, со своими сомнениями и борьбой превратились в картонные фигуры, всегда правильные, всегда безупречные, всегда знающие ответы на все вопросы. А это тоже ложь. Другая ложь, противоположная советской, но всё равно ложь. Потому что и А.В. Суворов, и Ф.Ф. Ушаков были живыми людьми. Верующими – да. Глубоко верующими – да. Но живыми. Со своими страданиями, со своими сомнениями, со своими падениями и подъёмами.

При этом советское наследие никуда не делось, к сожалению, так же прибавилось и западное лжеучения уровня русофобии. Так со слов одного военачальника, им в академии некий уважаемый преподаватель вполне четко объяснил, что у царей не было талантливых полководцев, вот поэтому из А.В. Суворова и сделали легенду – так что «А.В. Суворов, это всего лишь царский пиар-проект». И вот тут задумаешься – кто засел в этой военной академии? Бывший советский? Это скорее навряд ли – скорее это офицер-преподаватель, воспитанный на западных либеральных ценностях, который успешно транслирует некие «лжеценности», лишая наш народ опыта и практики побед прошлых столетий.

Задача современной науки – выработка сбалансированного подхода, преодолевающего как советское замалчивание, так и постсоветскую идеализацию. Нужна правда. Не приукрашенная, не искажённая, не подогнанная под идеологию. Правда о том, какими были А.В. Суворов и Ф.Ф. Ушаков на самом деле. Какую роль играла вера в их жизни и в их военном искусстве. Как они молились, как воспитывали солдат, как относились к врагам, как переживали поражения и победы.

Именно такой подход мы и пытаемся реализовать в данной работе. Не замалчивать неудобные факты. Не идеализировать. Не превращать живых людей в мраморные статуи. А показать их такими, какими они были – с их верой, с их силой, с их человечностью.

Первые российские военные социологи: забытые пророки

Современное изучение роли религии в армии было бы невозможно без обращения к теоретическому фундаменту, заложенному первыми российскими военными социологами на рубеже XIX–XX веков. Эти люди жили и работали в период глубокой трансформации армии – когда появилось нарезное оружие, когда меняется тактика, когда массовые армии призывников заменяют небольшие профессиональные войска. И в этих условиях они обратились к анализу «нравственных сил» как ключевого фактора победы.

Технологии меняются. Вооружение совершенствуется. Тактика эволюционирует. Но человек остаётся человеком. Со своими страхами, со своими надеждами, со своей потребностью в смысле. И эти русские офицеры-учёные понимали: в конечном счёте войну выигрывает не тот, у кого лучше пушки, а тот, у кого крепче дух.

Генерал Г.А. Леер: священный долг как основа воинской дисциплины

Генерал Г.А. Леер, один из создателей русской военной науки, называл важнейшим средством воспитания солдата «сознательное исполнение своих обязанностей согласно чувству священного долга». Обратите внимание на слово «священного» – не просто долга, а именно священного. Для Леера долг был сакральным (святым) обязательством перед Богом, Царём и Отечеством. Эта триада (Бог – Царь – Отечество) была мировоззренческой основой Русской императорской армии.

Солдат служит не просто потому, что его заставили. Не просто потому, что боится наказания. Он служит потому, что это его долг перед высшими силами. Он присягал. Он дал клятву перед Богом. И нарушить эту клятву – значит не просто дезертировать, а совершить грех, предать святыню. Это совершенно другой уровень мотивации. Из страха можно сбежать. Из-под принуждения можно вырваться. Но от священного долга не убежишь – он внутри тебя.

Военный психолог Н.И. Маслов: религия как механизм психологической защиты

Военный психолог Н.И. Маслов пошёл дальше, выделяя религиозность как фактор, «примиряющий его (солдата) со смертью, давая ему надежду на получение небесного венца». Маслов впервые в отечественной науке описал то, что сегодня называется позитивным религиозным копингом – использование веры для совладания со стрессом.

В этих обстоятельствах иррациональное (то, что нельзя объяснить разумом – вера в Бога, в загробную жизнь, в Божью защиту) выступает в качестве механизма психологической защиты, способствующей самосохранению психики человека. Иррациональная вера, которая выступает в форме «солдатского» фатализма (убеждённости, что всё предопределено), смягчает действие острейших стрессов, притупляет страх за собственную жизнь, отдавая её в руки неких сверхъестественных сил (рока, судьбы, Бога и т.д.). Это как бы «разгружает» психику, освобождая её от избыточных эмоций для рациональных решений и действий.

Логика простая: если я верю, что моя жизнь в руках Бога, то я перестаю судорожно за неё цепляться. Если я верю, что меня хранит ангел-хранитель, то я не трачу энергию на панику. Если я верю, что после смерти меня ждёт рай за верную службу, то я не боюсь умереть. И эта вера освобождает мозг для того, чтобы делать своё дело – стрелять, маневрировать, выполнять приказы. Не думать о смерти, а думать о задаче.

Генерал А.Е. Снесарев: христианская храбрость против животной отваги