Два дня неизвестности

Стыд

– И тебе не стыдно? А должно быть стыдно. Как же тебе не стыдно? Не должно так быть. Посмотри на себя, всем стыдно, а тебе не стыдно, или все же стыдно, но ты скрываешь? Не понимаю я тебя. Смотрю и не могу понять, как ты живешь. И тебе не стыдно?

– Не знаю.

– Он не знает. Послушайте его, он не знает, а кто знает? Кто должен знать? Достоевский твой?

– Он не мой.

– Да и фиг с ним, просто Пушкина жалко. А этого психопата не жалко, всю кровь мне в школе свернул. Каторжник. Шел я как-то по Казанской к Фонарному, смотрю, на угловом доме написано, что тут жил Родион Раскольников. Я три раза сплюнул. И не стыдно им убийце памятные доски вешать. Я не тупой и понимаю, что это из художественного произведения, но какая разница. Прикинь, если бы на доме в Риме была бронзовая доска «в этом доме жил Ганнибал Лектор».

– Ну и жил себе лектор, какая разница.

– Ой, господи. Ничего не знает и не стыдно. Давай серьезно поговорим. Напрягись, сосредоточься, просто ответь ясно. Когда тебе последний раз было стыдно?

Вдали над рекой поднимался дым. Засунув руки в карманы, у открытого окна стоял мужчина немного старше средних лет. Он смотрел на дым и не волновался. Дым – это привычная картина. Там за рекой стоит завод, он производит металл. А может, химическое волокно, а если не волокно, то производит что-то ещё. Не может быть столько дыма от производства хлеба или сигарет. Фрол не бывал на хлебозаводе, но несколько раз проезжал мимо. Он бывал на канифольно-терпентинной фабрике и на фабрике им. Урицкого, где менял у грузчиков водку на сигареты. Водку ему давали соседки, они получали её по талонам, а сигареты были дефицитом. Старушки много курили.

– А ты не знаешь, что они там делают?

– Где?

– Там за рекой.

– Не знаю.

– Да и ладно. Мы о тебе говорим. Вспомнил?

– Что?

– Я спросил, когда тебе последний раз было стыдно.

На балконе эконом-студии на восемьдесят втором этаже стояла раскладушка. Запрокинув руки за голову, на ней лежал человек во всем черном. Это был лысеющий блондин с серыми припухшими глазами, которые скрывали очки в толстой роговой оправе. Он щелкал тыквенные семечки и аккуратно складывал кожуру в банку из-под бездымного пороха «Сокол».

– Стыд – это не проходящее состояние, – сказал он, цыкнув зубами в попытке вытащить прилипший к зубу кусок зернышка тыквенной семечки. И ещё раз цыкнул. – Если честно, то мне и сейчас стыдно. Посмотри, – мужчина поднял ногу и показал её Фролу. – Я в говно наступил. Мне стыдно, что неизвестный насрал в лифте. Ты не представляешь, как там воняет. А ты высоко забрался.

– Не о том ты говоришь. Это болонка Обамы. Знаю я, как там воняет, это не первый раз. Но к сути. Ты общими словами не отделаешься, давай на чистоту.

– Принеси воды.

– Зачем?

– Туфлю помою.

– Ходи так, уже высохло.

– Не могу, неудобно.

– Перед кем тебе неудобно?

– Перед собой.

– О, как интересно получается. В грязных ботинках тебе неудобно, а с грязной совестью нормально.

Фрол вынул правую руку из кармана. Сегодня он подготовился к встрече. Надел клетчатую рубашку, брюки клеш и розовые носки, купленные на распродаже Дольче Габбана, устроенной китайцами на корейском рынке по случаю пожара на складах «Валиэксперса». Носки были необыкновенно обворожительные, тугая резинка не оставляла следов, пятка не протиралась при стирке, мелкие белые цветочки на розовом фоне горели как звездочки в созвездии американского флага. Очень ему нравились эти носки, они подходили к образу. Он отдал за них грампластинку с речью Андропова. На конверте на шести языках было написано: «Юрий Владимирович Андропов – советский государственный и политический деятель, руководитель СССР в 1982—1984 годах. Генеральный секретарь ЦК КПСС (1982—1984), Председатель Президиума Верховного Совета СССР (1983—1984). Председатель Комитета государственной безопасности СССР (1967—1982). Секретарь ЦК КПСС по идеологии в 1982 году и секретарь ЦК КПСС (1962—1967), член Политбюро ЦК КПСС с 1973 года (кандидат с 1967 года). Депутат Верховного Совета СССР 3-го и 6—10-го созывов. Герой Социалистического Труда (1974), кавалер четырёх орденов Ленина (1957, 1964, 1971, 1974)».

Он надел эти носки для этого бессовестного источника, вырядился, чтобы сделать свою работу. Ему надо выяснить, есть ли у этого типа совесть. Это был один из нескольких информаторов, назначенных ему службой государственного контроля, где Шмаков Андрей Борисович под кодовым именем Фрол подрабатывал куратором.

– Так значит не стыдно за разбитое стекло?

– Не было такого.

– Так за что тебе стыдно?

Мужчина привстал на локтях, посмотрел через затемненные стекла очков в глаза Фролу и с выразительной серьезностью сказал:

– За бесцельно прожитую жизнь. Извините.

И, упав на раскладушку, многозначительно замолчал.

– Да уж, – протянул Фрол и погладил информатора по голове. – Не печалься. Давай запустим БЛА, взорвем этот завод к ядреной фене. От него столько сажи, небо синего не видно. А хочется неба.

– Ты не знаешь, почему аванс задерживают? – резко спросил информатор.

– Выходные, в понедельник начислят, – Фрол потянулся вправо и, отодвинув шторку, взял спрятанный за ней бинокль. – Хочешь посмотреть?

– Что я там не видел? – буркнул он в ответ.

– Кажется мне, что там кто-то подает сигналы? Надо новый бинокль купить. Этот я в театре украл, стыдно до сих пор.

– Верни, не мучайся, я тебе в следующий раз подзорную трубу принесу, если зарплату повысят.

– А что обещали?

– Пока не обещали, но когда-нибудь это должно произойти. Ты где семечки покупаешь, хорошо успокаивают.

– Бабы глухонемые в электричке торгуют. Наверное, подсыпают добавку. Сам я не щелкаю, а хомяки за обе щеки хомячат.

И мужчины непринужденно засмеялись. Потом помолчали, Фрол смотрел то на свои носки, то вдаль на дым, мужчина в черном смотрел в потолок. Примерно через три четверти часа, уходя, информатор сказал:

– Стыдно-то как, – и громко хлопнул дверью.

Люди перестали умирать

Самые суровые мужики работают на кладбище. Они каждый день видят горе. Вечером переодевшись, сняв фуфайки и сапоги, они садятся в новые «Москвичи» и едут к своим семьям. Те, у кого нет семей, идут в свою холостяцкую берлогу.

Бригадир могильщиков Василий Тудакин раз в неделю устраивал для своих ребят тимбилдинг. Он называл его – разгрузочный день. Мужики сходились не в пивной, а у Тудакина в гараже. На перевернутом водочном ящике раскладывали закуску, наливали по полному стакану водочки и выпивали. А потом долго разговаривали, спорили, ругались, мирились, орали, махали руками, некоторые даже соскакивали с места. Особенно любил подпрыгивать из-за стола Артур. Не сиделось ему на перевернутом ведре.

– Да, ёшин кот, – возмущался он, нависая над товарищами.

– Сядь, – просил Василий. – Не толпись, бро.

– Спокуха, начальник, – отвечал Артур и садился.

Третьим в бригаде был умудренный опытом старый матрос Воронин. К сорока годам он многое прошел, служил по контракту, сидел по хулиганке, работал рыбаком в океане, а когда остепенился, приехал в родной город, взялся за ум и пошел копателем на кладбище. Этим вечером орали за политику.

– Тебе чо мало? – спросил Воронин.

– Не, ну на круг-то получается столько же, – ответил Артурчик.

– У тебя есть, что предъявить, бро? – нагнулся к нему Василий.

– Бригадир, да ты чо.

– Тогда, о чем базар? – отрывая голову кильки, уточнил Воронин.

– Вы чо не видите, одних молодых привозят, – не успокаивался Артур.

– Тенденция, однако, – осадил его бригадир.

– Время такое, – подытожил Воронин и налил по сто грамм.

– Будем, – поднял стакан бригадир Тудакин.

– Будем, – ответили копатели и выпили.

– Сука, – вдруг выругался Артур. – Ну вы, чо не видите, стариков не хоронят, одна молодежь.

– За молодых больше на лопату кидают. Я не пойму, тебе это как ё… – и Воронин осекся, в коллективе старались не материться. Бригада боролась за звание «Отличники культурного поведения в быту и на работе».

Два терапевта, надев шапки, пошли на ближайшую сопку. Один полбутылки лелеял в кармане, другой приберег плавленый сырок. Люди они были интеллигентные и слушали русский рок. Один терапевт работал в областной больнице, другой принимал на дому и, как мог, облегчал людям страдания, чаще выезжал к запойным ставить капельницы.

На вершине сопки стояли качели. Согнав влюбленных, приехавших из соседнего села провести романтический вечер в городе, доктора привычно расположились и собрались уже выпить, как из-за тучи, блестя лопастями, вылетел самолет, в котором они не узнали личный лайнер известного банкира.

– Низко пошел, – заметил доктор Исаак Израилевич Зурбаган.

– К плохой погоде, – пошутил доктор Александр Александрович Тимошкин.

– Погода в этом году прекрасная, – поддержал разговор Исаак Израилевич.

– Грех жаловаться, – покачав рано поседевшей головой, согласился Александр Александрович.

– Был у меня случай, коллега, – начал Зурбаган.

– Прошу не начинайте, дорогой Исаак Израилевич, – прервал его Тимошкин.

– Как хотите, интереснейший случай, – сделав большой глоток коньяка из горлышка, Исаак Зурбаган попытался заинтересовать товарища.

– Закусывайте, доктор, – Тимошкин протянул коллеге сырок и, приняв бутылку, произнес. – Ваше здоровье.

– Благодарю, дорогой.

– И вы очень любезны.

Они раскачивались на качелях, смотрели на дорогу, уходящую мимо гаражей в чистое поле, выпивали, закусывали и вели светскую беседу.

– Картошку выкопал?

– Какой невероятный урожай, почти двадцать ведер с сотки. Три дня копал, сначала свои восемь соток, потом тестя шесть.

– Как тесть?

– Удивительно крепкий, бегает. Как ваши?

– Благодарю за заботу, молодцом старики.

– Да уж, продолжительность жизни заметно увеличилась.

– И качество медицинского обслуживания.

– За это, уважаемый коллега, надо выпить.

И они продолжили качаться, пока не кончилась бутылка, потом спустились с сопки, прошли вдоль гаражей, вышли на центральную улицу и расстались на перекрестке. Один пошел домой, другой на дежурство. Подходя к приемному покою, Зурбаган увидел, как подъехала скорая помощь, санитары вынесли носилки, накрытые окровавленной простынкой.

– Не ко мне, – успокоил себя Исаак Израилевич и вошел в больницу.

Раньше в его отделении больше половины коек занимали пенсионеры, как говорит статистика – люди возраста дожития. Но за двадцать один день, что Зурбаган вернулся из отпуска и занял место исполняющего обязанности заведующего терапевтического отделения центральной клинической больницы, стариков в отделении стало заметно меньше. Обычно они умирали или их отправляли домой, чтобы не портили показатели, и спокойно доживали последние дни дома, но теперь они почему-то стали выздоравливать. Если бы это можно было списать на качество современной медицины, то Исаак Израилевич возрадовался бы и благодарил Бога. Но он стал замечать, что новые старики не поступают. На первом рапорте он доложил главврачу, что у него освободилось три койки, через день – пять коек, а через две недели у него было всего пол-отделения, и всё молодые хроники. Это наблюдение не давало ему покоя, но с кем из коллег он не начинал разговор, ему отвечали:

– Уважаемый Исаак Израилевич, качество медицины растет, заметно увеличилась продолжительность жизни. Отстаньте уже.

Анатолий Петрович, полных семьдесят шесть лет, стал нормально ходить в туалет. Соседка его Глебовна много лет жаловалась на колени, а вчера он видел, как она руками, без швабры, мыла пол на лестничной площадке.

– Доброе утро, Валентина Глебовна, – сказал он ей, перешагивая ведро.

– И тебе не хворать, – ответила старушка шестидесяти шести лет. Сегодня шестьдесят шесть лет – это не возраст, но Валя пятьдесят из них проработала в шахте.

– Как самочувствие? – поинтересовался Петрович, он иногда по-соседски помогал женщине. Мог по дороге купить молока или хлеба на базаре, там было на пять копеек дешевле. Валентине хватало пенсии на еду и квартплату. Она не жаловалась. Жила с достоинством ветерана труда.

– Нормально, соседушка, – улыбнулась Валентина, – начала настойку пить и как будто помолодела. Смотри, пол помыла.

– Дай Бог всемилостивый вам здоровья, – поклонился ей Анатолий Петрович, игриво шлепнув бабенку по заднице. И, засвистев мелодию «А я иду, шагаю по Москве», шмыгнул в свою одинокую четырехкомнатную квартиру с окнами на три стороны света.

После обеда Валя надела нарядную шляпу и пошла к Светлане Петровне. Они давно познакомились в поликлинике. Валя несла Светке настойку, сделанную по рецепту, присланному забытой родственницей по матери, не вернувшейся после войны. Рецепт был простой. Валя даже не поверила, но сделала. И случилось чудо, после четырнадцати дней употребления настойки по утрам натощак она стала нагибаться, перестали кружиться голова и слезиться глаза.

Света сидела с подружками на лавочке у подъезда. Все соседские бабки вышли в этот хороший день подышать свежим воздухом. Старушки что-то шумно обсуждали, а самая бойкая из них громко говорила:

– Не пейте американский аспирин. Как только я перестала его пить, так у меня сразу давление упало.

– Не кричи, я не глухая, – грубо осадила бабку дама очень преклонных лет.

И все замолчали. Слышно было, как голуби воркуют на крыше соседней сталинки. И только стук челюсти, выпавшей у Светы в мусорное ведро, которое она поставила у ног, вывел из ступора эту душевную компанию подружек.

– Што? – шамкнула Света, вынимая челюсть из ведра.

– Минерва Сергеевна, аппарат купила, что ли? – спросила пожилая женщина в платочке.

– Нет, – ответила Минерва Сергеевна и стала заваливаться на бок.

В этот момент и подошла Валя, все кинулись помогать повалившейся в обморок Минерве. Старушки махали на нее шляпкой, били по щекам, быстро достали валидол. Общими усилиями привели даму в чувство.

– Надо вам домой, – предложила Валя.

– Конечно, надо, – согласились присутствующие и стали расходиться, как заговорщики с конспиративной квартиры, по одному в разные стороны. А Света и Валя взяли Минерву под локоточки и повели в подъезд.

Поздно вечером Валя возвращалась домой. Она смогла убедить Светку, что надо пить настойку.

– Говорю тебе, сама делала, на себе попробовала, помогает, – повторяла она как заклинание.

А Светка, почтенная дама семидесяти двух лет отроду, уверяла, что не надо.

– Опасное самолечение. Я таблетки пью и буду пить. Мне их Сан Саныч прописал, хорошие таблетки, помогают. Надо к нему зайти, яичек занести, огурчиков, сальца шматок. Хороший доктор. Ладно, давай свою настойку, если принесла. Не тащить же обратно, – позволила себя уговорить Светлана Петровна и приняла поллитровку, заткнутую морковкой.

Добравшись домой, доктор Александр Александрович развалился в кресле, открыл томик Чехова и позвал кота.

– Понимаешь, Мурзик, – поглаживая кота за ухом, говорил Тимошкин. – Если люди перестанут болеть и умирать, непонятно, куда повернет цивилизация.

Не знал он, что она уже временно повернула.

Пропала связь

– Здорово, как дела? – орал в телефон Федя из водоканала. – Дай номер отца.

Когда Федя слушал ответ, он морщил лоб. Было видно, как он сосредоточен, слушая собеседника, но потом продолжал орать.

– Да мои трубку не берут, а мне надо поговорить. Переживаю я, чо у них там. Дозвониться не могу. А ты своим звонил?

Федя замолчал и опять наморщил лоб.

– Давай заеду, я скоро, – он бросил телефон на пассажирское кресло и повернул направо. Заместитель директора водоканала решал разные дела, как пелось в старой песне «без воды и ни туда, и ни сюда». Сегодня, проснувшись, он вспомнил, что надо поехать к родителям и помочь им с водой. Пора поменять счетчик, поправить скважину, слить из огородного водопровода воду, чтобы зимой не перемерзла.

Федор Владимирович давно переехал в город и сделал приличную карьеру. Родителей он не забывал, привозил им на все каникулы внуков, сам часто бывал и помогал по хозяйству. Родители присылали овощи и мясо. Несмотря на пожилой возраст, они держали корову, телку и бычка, дюжину овец и две козы. Каждую весну брали бройлеров на откорм, десяток гусей и столько же индюшек. Кроликов и поросят не держали. Отцу было жалко кроликов, это травмировало внуков. Однажды они купили кролика, и внучка Настенька летом играла с ним, а когда приехала на осенние каникулы, пришлось соврать, что кролик ушел к своим двоюродным братикам зайчикам в тайгу. Девочка сильно переживала и спрашивала:

– А его там серый волк не слопает?

– Не слопает, внучка, – успокаивала её бабушка и угощала пирогом с крольчатиной.

А поросят в их деревне испокон веков никто не держал по неизвестной причине.

Машина въехала во двор многоэтажки, у крыльца второго подъезда стоял Федин одноклассник Эльдар.

– Короче, мои тоже трубку не берут, – озадачил он друга.

– И чо?

– Может у них свет вырубило?

– Вариант. Я не подумал, – согласился Федя и как-то сразу успокоился.

– Может, работы на вышке, всякое бывает. Ты зря волну поднимаешь, – Эльдар артистично разводил руками в стороны. Он был бывшим артистом кукольного театра, ушедшим из искусства по семейным обстоятельствам. Бывшая жена поставила ультиматум: зарплата или искусство. Он размяк и, чтобы сохранить семью, выбрал зарплату. Но это их не спасло.

– Чо-то паника у меня, – признался Федя. – Ладно, поеду на работу.

– Забей, пошли чаю выпьем, работа не волк. Когда ещё заедешь.

Эльдар так убедительно уговаривал, что Федя согласился.

– Переживут, – махнул он рукой и пошел пить чай с конфетами. У Эльдара всегда были конфеты, это знали все его приятели, зубов у него давно не было, а конфеты были. Мать с детства предупреждала его:

– Будешь есть много сладкого – зубы испортишь.

Она знала, что говорила. Маму надо слушать, а Эльдар не слушал.

Пузатый трехлитровый чайник стоял на столе, в большой вазе лежали конфеты, мужчины громко швыркали горячим чаем.

– Надо бывшей позвонить, – Эльдар перевел разговор на женщин и схватил телефон. Набрал номер, послушал и озадаченно сказал: – Не отвечает. Я ей денег должен.

– Поехали к Ленке, – предложил Федя.

– А поехали, – весело согласился Эльдар.

Бывшую жену он не любил, но скучал по тем временам, когда она была рядом. Допив чай, примерно через час они неспешно вышли из дома. Проехав пару кварталов, свернули с проспекта Передовиков во дворы облезлых хрущевок. В одной из них жила Ленка с матерью. Бывшая жена у Эльдара была симпатичной бабёнкой, но больно упертой, за что и была отправлена к матери.

– Лен, – крикнул Эльдар, задрав голову. – Лена!

Из окна второго этажа выглянула милая женщина немного старше тридцати лет в бигудях и ненакрашенная.

– Тебе чего? – удивилась она и добавила: – Привет, Федь.

– Выходи, дело есть, – скомандовал её бывший.

– Щас, пять сек, – было непонятно, она правда так быстро выйдет или издевается.

Но минут через восемь она появилась в джинсах, подчеркивающих её круглую задницу, и в белой майке с глубоким вырезом. Но Федя и Эльдар не повелись. Для одного она была бывшей, для второго вообще посторонней женщиной, у него есть жена и знакомая медсестра из урологии.

– Привет, давно не виделись. Деньги привез? – наехала она на Эльдара.

– А ты чо трубку не берешь?

– А ты звонил?

– Звонил.

– А у меня нет, – и она потянулась в задний карман за телефоном, левая сиська почти выпрыгнула из декольте, но удержалась. – Нету у меня пропущенных!

– Ладно, все равно приехали.

– Рассказывай, как дела, – потребовала она отчет у бывшего.

– Нормально.

– Всё у него нормально, Федь, – и она повернулась к Федору. – Ты видел, как он живет, где там нормально?

Федя ничего ненормального в квартире друга не заметил, всё было обычно: стол, диван, на кухне табуретки, плитка, красивый чайник, на столе конфеты, коврик у двери.

– Зайдете? – спросила Ленка.

– Пошли, – ответил Эльдар, взял бывшую жену под руку и пошел в подъезд. Федя двинулся за ними, все равно он уже забил на работу.

В дверях их встретила Светлана Петровна, бодрая пенсионерка, знавшая все новости от любимых соседок, с которыми каждый день обсуждала самые горячие сплетни.

– Здравствуйте, – сказали мужчины.

– Здравствуйте, – ответила Ленкина мать. Когда-то дочкин муж ей даже нравился, но недолго. А после их разъезда она мечтала, что Елена вернется к нему и сделает из этого артиста настоящего мужика. Она в своё время сделала из Ленкиного отца хорошего мужа. Только он умер молодым, сгорел на работе, но кооперативную квартиру купили. Видимо, дочь пошла в отца – настойчивости маловато.

– Мам, дай телефон, – крикнула Ленка.

– Возьми, – парировала Светлана Петровна и не перестала пристально смотреть на бывшего зятя.

Ленка поюзала мамкин телефон и положила его на стол.

– Не работает. Я себе набрала, гудки идут, а у меня не звонит.

– Сбой на вышке, наверное, – сказал Федя. – Я в деревню дозвониться не могу.

– И я не могу, – добавил Эльдар.

– Там по телику не говорили? – спросил он бывшую тещу, не называя её по имени. Эльдар считал, что у них с тещей хорошие отношения.

– Не идет телевизор. Профилактика, – буркнула теща.

– Вот, – повернулся он к Феде. – Профилактика у всех.

И напряжение спало. В доме стало светлее, на лицах появились улыбки. Светлана Петровна даже предложила пройти на кухню, но мужчины наотрез отказались. Ленка, пропуская Федю, непроизвольно прижала Эльдара грудями к стенке. Он глянул на них как на домашние тапочки и сверкнул золотой коронкой.

– Пока, Ленусик, – звонко чмокнув её в щеку, бывший муж хлопнул дверью.

Машина ехала по проспекту, Федя пропускал пешеходов, что в их городе делали только бюджетники. Он довез друга до ближайшей «Узбечки» и поехал домой, где к ужину его ждали дети и жена-бухгалтерша. У Феди была благополучная семья, благополучный дом, благополучная жизнь и планы на много лет вперед. Он знал, что выйдет на пенсию, вернется в деревню, отремонтирует дом, посадит сад, выкопает пруд и заведет рыбу. Дети вырастут, закончат институт. Дочь выйдет замуж, сын женится, у Феди будут внуки и солидный капитал, который он собирает на левых подрядах в водоканале.

Дома было тихо. Все сидели насупившись.

– Привет, – чересчур возбужденно крикнул Федя.

– Привет, – мрачно ответила жена, а дети промолчали.

– Вы чо?

– Интернета нету, – ответил сын и заплакал.

– Перестань, это профилактика, – он постарался успокоить мальчика.

– Какая профилактика? – спросила дочка.

– Помнишь, бывает в телевизоре профилактика?

– И на радио бывает, – добавила жена.

– Глобальная профилактика, – снимая пиджак, сказал Федя.

– А чо делать? – спросил, вытирая сопли, сын.

– Книжку почитай, – предложила жена.

Федина жена хоть и была бухгалтером в тресте рабочих столовых, но детей старалась воспитывать культурными. Пыталась контролировать их в интернете, заставляла читать книги, водила на Новый год в театр. Дети проигнорировали её предложения и мучительно смотрели в пол.

– Давайте в дурака поиграем, – предложил Федя. Когда он был маленький, а свет в их деревне давали по часам, потому что не хватало солярки для дизель-генератора, они с родителями играли в карты.

– А где карты? – подскочил сынишка.

– Карты, – капризно проворчала дочка. – Глупая игра.

И они сели играть в передвижного дурака, а потом пораньше легли спать.

Утром связь так и не появилась, и даже радиола не шипела.

Конная армия объединенной бригады

Парни поскакали в райцентр, но и там ничего не узнали. Первые конные разъезды стали появляться почти сразу, как только начались мутные времена. В отдаленных деревнях кончался бензин, и пришлось пересесть на коней. В этой удивительной окраине кони даже во времена развитого прошлого были важным транспортом и колбасой.

– У меня три коня, – хвасталась деревенская матриарх баба Таня.

– Богатая, – кивал ей в ответ приезжий отдыхающий.

Кони бродили в горах, удивляя туристов свободой.

– А они дикие? – спрашивали туристы экскурсовода.

– Хозяйские, – отвечал он, – на свободном выпасе, надо будет – поймают, а пока пасутся на воле.

– Их никто не ворует? – интересовались москвичи.

– За конокрадство страшное наказание, живьем закопают в муравейнике. Раньше коров воровали, а теперь не знаю, – делился информацией опытный экскурсовод Пантелеев.