Два дня неизвестности

Региональный редактор НТВ долго уговаривал Нину рассказать, что она увидела в подвале, но старушка отказывалась бесплатно общаться с представителями прессы.

Слухи множились. На другом краю города волонтеры зооуголка имени котенка Гав установили круглосуточную охрану. А владелец лакшери-отеля для кошек «Мурка» в своем телеграм-канале сообщил, что готов выплатить вознаграждение за любую информацию.

Отойдя от утреннего шока, Нина позвонила Назару Викторовичу и спросила:

– Как дела?

На что участковый ответил ей, что как сажа бела и нет состава преступления.

Нина задохнулась от возмущения.

– Как так?

– Так, – коротко ответил Назар.

– А незаконное предпринимательство?

– Не по нашему ведомству. Обращайтесь в управляющую компанию.

– Я буду жаловаться, – пригрозила женщина.

– Ваше право, – отбрил её старший лейтенант.

Через два дня шум в городе утих. Управляющая компания предоставила грузовик, из подвала вытащили пресс-мехобвалку, шкуросъемные машины, вакуумные шприцы, фаршемешалки и другие приспособления.

Жители дома долго обсуждали, кто из соседей был в доле с заготовителями, почему никто не доложил по инстанции, и как так случилось, что такое прибыльное предприятие не заплатило аренду за их подвальное помещение. Сошлись на том, что надо заколотить вход в подвал, а то в следующий раз туда могут проникнуть бездомные.

Когда все успокоилось, журналистка из детской газеты «Сами с мозгами», Варвара, решила расследовать эту историю. Она долго думала, что двигало людьми, организовавшими такую машину смерти котиков. Ей удалось встретиться с участковым, опросить свидетелей, даже поговорить с Энди из тридцать восьмой квартиры, Алекс в это время тусил в садоводстве «Меланжист».

Следов, ведущих к заказчику, не было и не было исполнителей. Никто ничего не видел, не слышал и не догадывался. Но все понимали, надо что-то делать.

За чаем с тортиком, который Варя купила для любимой бабушки Нины, она вынуждена была признаться.

– Ба, а на самом деле эти дельцы занимались полезным делом. Ты меня прости, если можно соболей пускать на шкурки, тогда что делать с котами.

– Понимаешь, дорогая моя, соболь или даже норка – это зверек промышленный, а коты – домашние. Я не философ, но это – диалектика. Спроси у папы.

– Где же я найду папу, он не живет с нами пятнадцать лет.

– О чем и речь. А бабушка о тебе думает. Приготовила тебе на день рождения подарок. Как только через два годика тебе исполнится восемнадцать лет, поедешь на курорт, встретишь там нормального парня. Вы полюбите друг дружку и уедете жить в Турцию. Не думай про котов.

– Нельзя не думать про котов и белых слонов.

Взяв честное слово с Варечки молчать, Нина призналась ей, что задумала продать патефон, и этого хватит на путевку «всё включено». Просидев допоздна за чаем, съев торт, Варя засобиралась домой. Обняв бабушку, пожелав ей спокойной ночи, девочка-умничка, подтянув короткую юбку, выскочила из подъезда, старики-алкоголики помахали ей вслед мятыми газетными шляпами.

– Привет, – крикнула она им в ответ.

Ездить одна в такси она боялась и поэтому пошла через старый парк на остановку трамвая.

Тропинка вела вдоль правого берега пруда, мимо тенистой аллеи, к контрольно-пропускному пункту заброшенного общежития шинного завода. Светясь от счастья, прыгая с кирпича на кирпич по лужам, внучка бабы Нины выбежала на проспект Передовиков. Перебежать пять полос скоростного шоссе – не простое упражнение, но адреналин зашкаливал, стоя на поребрике Варя уже размахнулась пакетом «Мозон», и в этот момент перед ней остановился черный БМВ.

– Ты куда, такая красивая намылилась? – открыв окно, спросил её румяный толстячок.

– Туда, – бесхитростно ответила девочка.

– Давай подброшу, – предложил мужчина и распахнул дверь.

– Здорово, – обрадовалась Варя и шмыгнула на переднее сиденье в машину к незнакомому мужчине.

Автомобиль рванул с места, оставляя грязный след на асфальте. В салоне пахло ёлочкой, играла приятная музыка.

– Что-то новое из «Лесоповала»? – спросила Варечка.

– А то, – ответил обаятельный незнакомец.

На лобовом стекле была приклеена иконка Чудотворного Чудотворца и портрет уважаемого трижды великого тирана. Водитель погладил Варю по коленке и сказал:

– Не боись, – голос его располагал к душевной беседе.

– Меня Варя зовут, я – школьница, – призналась она, заглядывая мужчине в глаза.

Он улыбнулся в ответ, сверкнув бриллиантом, вставленным в правый клык. Толстым пальцем он вытер слезу умиления и от всего сердца топнул в педаль газа.

После неловкой паузы он спросил:

– Ты любишь кошек?

– Я не пробовала, – пошутила Варя.

И они долго смеялись, наслаждаясь видом полной луны, выходящей из-за темного леса.

Стариковские сказки

– Оставь ты эти сказки для пенсионеров, будешь радовать их перед выборами. Не надо мне вешать лапшу про инвестиции и доходность, скажи, сколько и на этом расстанемся друзьями. Ты пойми, не я такой, жизнь такая. Хорошо бы всё поделить и разбежаться, но тебе некуда бежать, ты на работе. Понимаешь? Смотри. Берем всю эту фигню, отдаем её партнерам, и дальше не наше дело. Ты получаешь своё, я своё и никто никому не должен.

– В корне неверный подход. Если ты подождешь пару лет, то наше предприятие выйдет на запланированную прибыльность. Сейчас надо затянуть пояса и закатать рукава. У тебя хищнический подход к делу. Ты всё время говоришь о сегодняшнем дне, а я думаю о будущем. И заметь, не только о моём, но и о твоём, и о будущем следующего поколения. Что ты предлагаешь сделать? Всё поделить? Я предлагаю приумножить. Ты дашь мне свою часть, я вложу в неё свою часть, займу у других и всё направлю на развитие. Если ты мне не веришь, то давай рассуждать логически. Для чего мы работаем? Очень простой вопрос, и я знаю ответ. Я, ты, он, она – мы работаем для детей. Каждому из нас и всем людям хочется, чтобы дети жили лучше, чем мы. Поэтому мы приумножаем и копим, складываем копейка к копеечке, во многом ограничивая себя, не позволяя себе лишнего. Что уж греха таить, иной раз отказываем себе в насущном. Глянь на Жанну, она много лет ходит в одном и том же халате. А ты? Ты мог бы поменять колпачки, но понимаешь, что это лишнее, что можно прожить и без новых колпачков. Ты знаешь, что никто кроме меня не увидит эти погрызенные колпачки. А сегодня ты приходишь и говоришь, что не готов. А кто готов? Я спрашиваю, кто готов?

В узком кабинете с высоким потолком мимо стола и пианино метался крипто-мошенник средних лет по прозвищу Парамон. Ему было уже нечего сказать, и он продолжал размахивать руками. Он снимал девять квадратных метра под офис в музыкальном кабинете районного общества охраны памятников. Ему нравился этот кабинет, тут можно было расслабиться, никто не станет беспокоить его в этой норе. Если настанут тяжелые времена, то никому в голову не придет искать его под вывеской ИП «Сам себе».

Такие дельцы как он давно выехали на побережье теплого моря, где хороший интернет и стабильное электричество. Но он не такой. Парамон с детства был другим. Если все, играя в войну, прятались в окопах, то он уходил в секретную засаду. Детские игры воспитали в нем предусмотрительность. Занявшись криптой, он не понимал, куда его выведет этот незаконный бизнес, но после первого успеха решил, что надо называть себя инвестором и работать с привлеченным капиталом.

Сейчас он объяснял единственному сотруднику фирмы, что не время просить о выплате дивидендов. Это был важный сотрудник, он умел ремонтировать старый компьютер. В этом ящике все время что-то ломалось. Позвать на помощь можно было только близкого человека, такого как друг детства Севка. Когда-то они жили в одном доме, вместе играли в прятки и бегали по гаражам. Севка нигде не учился, но «методом тыка» разобрался, как работает компьютер. Сначала к нему потянулись знакомые пацаны с игровыми приставками, и Севка что-то им паял. Потом началась эпоха пентиумов, Севка их разбирал, заново собирал, и они работали как новые.

С большими залысинами, с жидкими и засаленными волосами, перехваченными розовой резинкой в хвост, Севка стоял перед Парамоном и крутил в руках отвертку.

– Пойми, Сев, – говорил Парамон, выглядывая в окно. – Что ты будешь делать, ты же ничего не умеешь, ты не можешь построить дом, не можешь посадить дерево, ты даже сына не можешь завести.

– Могу, – тихо возмутился Севка.

– А ты попробуй, давай заведешь сына, – уцепился за эту ниточку Парамон. – Тогда я тебе сразу такое подгоню, что ты навсегда будешь довольный. О чем я тебе говорил? Даже ты думаешь о будущем, не о себе дорогом и любимом, а о будущем. Помню, как твой дед – прекрасный человек, орденоносец, всю жизнь работал на трикотажной фабрике и на каждый праздник дарил тебе новые трико. Он держался за работу, знал, что другого такого жирного места нет. Не, Севка, ты как был эгоистом, так и остался. Тебе уже скоро тридцать пять лет, а ты только о себе думаешь. Приходишь такой, отвлекаешь меня от дел, а я в это время должен решать, как убедить инвесторов вложить миллион миллионов в нашу крипту. Как я сейчас буду звонить клиентам? Я на взводе, а ты стоишь тут как малохольный и отвертку крутишь. Иди работай. Помоги Жанне пол помыть в коридоре. Какая женщина, бери пример. Самоотверженно работает, не возмущается и ничего не просит.

Севка наклонил голову, прищурил левый глаз, подкинул отвертку, перехватил её за железку и кинул. Отвертка проткнула портрет члена ЦК КПСС и упала на пол.

– Блин, Сева, – повернулся к нему Парамон. – Ну ты в самом деле? Нафига порвал Воротникова. Я хотел его продать как антиквариат, а теперь ты нанес нашему предприятию убытки. В натуре прямые убытки. Севка, ты чем-то расстроен? Скажи.

– Мне средства нужны, – буркнул Сева, поднимая отвертку.

– Будут тебе средства, как только, так сразу, а зачем они тебе? Не стесняйся, выкладывай. Ну, что ты, как маленький. Помнишь, я во дворе всегда за тебя был. И ничего от тебя не скрывал. Хочешь, я тебе займу пару сотен по новому курсу. Тебе надолго хватит?

– Не хватит.

– О, а сколько тебе надо, – удивился Парамон. – Две сотни, это же дофига.

– Мне надо три тысячи восемьсот сорок пять по старому курсу, – пробубнил Севка.

– За такое бабло можно на Марс три раза слетать!

– Мне надо, я все продумал, – не унимался Севка и сверлил глазами портрет Воротникова.

– Ты пойми, я тебе друг, и ты мне друг. Мы вместе работаем. Если я отдам тебе такую сумму, это заметят на бирже. Вывод таких деньжищ не скрыть. Мы живем в прозрачном мире нелегального чистогана. Как я объясню инвестиционной комиссии конгресса, что вывел денег, которых хватило бы купить какой-нибудь пакистанский Урюпинск со всей его администрацией. Я даже не могу придумать, куда ты можешь потратить такую цифру. Хочешь чаю?

– Давай, – согласился Сева и крутанул отвертку между пальцев так ловко, что Парамон залюбовался.

– Как ты это делаешь? – спросил он.

– Тренировка, – признался Севка.

Налив из кулера горячей воды, Парамон взял с батареи центрального отопления чайный пакетик и аккуратно опустил его в пластиковый стакан.

– Липтон, – сказал он и протянул стакан Севке.

– Спасибо.

– А мне так даже интересно, как у тебя фантазия работает. Я вроде книжки читаю, сериалы смотрю, а не могу представить, куда можно прислонить три тысячи.

– Три восемьсот сорок пять, – уточнил Севка и отхлебнул чаю.

– Я произнести такое не могу. Расскажи мне, что ты придумал. Расслабься, попей чайку, прикинь, что мы с тобой не в кабинете, а на пляже в Конюхах. И ты мне рассказываешь о своей мечте.

– Это не мечта, это план.

Парамон плюхнулся на стул и больно ударился копчиком.

– План. Очуметь. Если бы я не знал тебя тридцать лет, я бы решил, что ты двинулся. Сев, какой план? Посмотри на карту, нас окружает мировой кризис. Я из последних сил привлекаю инвестиции, мы кое-как держимся на плановой доходности. Если китайский Центробанк поднимет ставку на пару процентов, мы покатимся вниз. Сева, не время для плана. Поверь мне, друг. Ты столько лет доверял мне, я работаю для нас и нашего будущего. А ты припёрся с планом. Хочешь, отправим тебя в дом отдыха «Рассветы над рекой»? Там есть электрофорез.

– Парамон, – вдруг выпрямился Севка и поставил стакан на пианино.

– Убери, – закричал Парамон. – Полировка, блин!

Севка моментально среагировал, схватил стакан, но впопыхах облился и обжегся. Подув на руку, он продолжил.

– Пойми. Мне надо моё. Я дело предлагаю: поделить и разбежаться. Всё не заработать, в гробу карманов нет. Мне сейчас надо. Это я тебе как друг предлагаю. Не хочешь делить, отдай моё. Но я частями не возьму, мне надо минимум и сразу три тысячи восемьсот сорок пять наших гребаных ёмаетокенов.

– Севка, ты дурак.

– Сам такой, – обиделся Севка, повернулся и пошел прочь. Толкнув дверь коленом, он неразборчиво выругался и пнул ведро, оставленное Жанной посредине коридора.

Севка представил, как обидится Бил, узнав, что он не может купить у него набор отверток, которые Ленину подарили на «Кировском заводе». Отвертки стоили не три тыщи, а намного меньше, и это было Севке по карману, но он откладывал приятную покупку на особый случай. Если бы Парамон отдал бабло, то Севка сразу бы купил ленинские отвертки.

– Жмот, – шипел Сева. – Жалко ему, что ли. У него этих ёматокенов миллиарды.

Он спустился в подвал, где под лестницей была оборудована его мастерская. Там стоял любимый продавленный диван, привезенный от старшей двоюродной сестры, кресло на колесиках, настоящий чайник, а не кулер, который греет воду только до шестидесяти градусов. Там было его реальное убежище. В подвале он чувствовал себя человеком, а дома всё время надо было что-то делать, то заставят выносить мусор, то пылесосить. Он уже почти тридцать лет пылесосил, это был его субботний ритуал. Севка каждую субботу после программы «Международная панорама» брал пылесос «Ракета» и сосал пыль. Делал он это лениво, спустя рукава, но делал, и к нему не придерешься.

Так бы всё и тянулось, но тут сначала не пришла зима, а потом он решил пожертвовать средства на борьбу за другое будущее.

Проходя мимо продуктового магазина «Астраном», Сева вспомнил, что надо купить корм коту. Он пошарил в кармане и не нашел мелочи.

– Ёдрышкин качерышкин, – матюкнулся он, и на него оглянулась посмотреть старушка в чепчике.

Даже она подразумевала, что этот айтишник с немытой головой в оранжевых линзах может быть пособником Чужих, объявившихся на окраинах дальних границ их райской территории. Но не Чужаки трясли деньги из Севки. Его тиранили неуловимые повстанцы, обещавшие всем мужикам по бабе и вечное воскресение. Сева повелся на их пропаганду.

Старушка поправила чепец и перекрестила айтишника в надежде на чудо. Она догадалась, что сейчас он пойдет на помойку ловить голубя на ужин своему коту Мегабайту.

– Куда всё катится? Я вас спрашиваю? – закричала она на сторожа детского сада, который негромко писал в углу за забором.

Мальчик из спичечного коробка

Спичечный коробок – интересная игрушка. Мальчик Аркаша играл спичками с детства. Его портретами были увешаны все города страны. На плакате противопожарной агитации мальчик со шкодливой улыбкой поджигал спичку и показывал огонь девочке. Как звали девочку, Аркаша не помнил.

Давным-давно его увидел дяденька фотограф и пригласил сфотографироваться. Мама сразу согласилась, папа немного сомневался, но бабушка сказала:

– Надо.

Играть спичечным коробком очень весело. Аркаша умел его подбрасывать, мог сделать из него танк, мог превратить в кроватку для автогонщика, которого он вынимал из пластмассовой машинки. Коробок мог превратиться в тюрьму для шмеля.

Когда Аркаша получил свой первый коробок, он не расставался с ним несколько дней. Ни мама, ни папа не отбирали у него коробок. Играет мальчик и пусть играет. Играл он тихо, иногда жужжал как машинка или стрелял.

– Бах, бах, – палил он негромко, чтобы не напугать бабушку, которая не любила, детей играющих в войну.

Первый раз помнят все, и Аркаша свой первый пустой коробок хорошо запомнил. Настало время, когда ему достался коробок с настоящими спичками, но они Аркаше не понравились. Сам коробок был крутой, большой фанерный, такой дабл-коробок. Их не любили мужики, потому что эти коробки делали для женщин. Они назывались «спички семейные», то есть половина спичек для папы, а другая половина для мамы. Как оказалось, это была плохая идея. Дело в том, что спичек было слишком много, и они портили чиркушку. А коробок с размохначенным чирканном выглядит неаккуратно.

Аркаша рос и любовался коробками. Особенно ему нравились стандартные отечественные коробки из деревянного шпона. В этих коробках не было оригинальности, они не отличались от миллионов других коробков, и в них можно было хранить не только спички. Когда они всей семьей ехали на юг, Аркашина бабушка насыпала в коробок соль. В поезде она доставала яйца, куру, огурцы, зеленый лук и говорила:

– Аркадий, а где же соль? – потом долго искала её в сумке и, наконец, вынимала завернутый в газетку коробок с солью.

Аркаша вырос в интеллигентной семье. У них было правило – пальцами и яйцами в солонку не лазить. Коробок аккуратно ставили посередине стола, и, если надо было посолить огурец или куриную ножку, для этого была приготовлена очень маленькая ложечка.

Когда на 89 году жизни от передозировки нюхательным табаком умерла бабуля, ложечка перешла маме, но мама за тридцать шесть лет семейной жизни не стала Буханкиной и осталась Хромовой. А Хромовы не сыпали соль в коробок, а делали кулечек. Ложечка досталась Аркаше с условием, что, когда он женится, то передаст семейную реликвию жене. Аркашина мать смеялась над этим, но терпела.

Отец у Аркаши был вредным, он мог, обидевшись на пустяки, замолчать на неделю и не отдать зарплату. С возрастом отец проникся семейными традициями и часто говорил сыну:

– Смотри, балбес, не профукай ложку, антиквариат. Денег стоит. Она может тебе в отчаянное время жизнь спасет.

Аркан положил ложечку в коробок, она как раз входила по диагонали, и прибрал на самую высокую книжную полку, где стояли тридцать четыре тома Горького и лежали самые дорогие Аркашиному сердцу коробки. И он навсегда забыл об этой ложке.

Первого мая Аркаше подарили пластилин. В коробке было семь ровных кусков пластилина, прилипающего к рукам. Пластилин и коробок изменили жизнь мальчика. Аркаша лепил человечков, зверушек и танки. Когда тети и дяди спрашивали его, кем он хочет быть, когда станет взрослым, Аркаша отвечал, что будет скульптором. На самом деле он пошел учиться на коноплевода.

Бабушка послала его в библиотеку взять для нее редкую книгу, и ему выдали «Справочник коноплевода» под редакцией Лесик и Ткаченко. Пока Аркаша ехал домой, он успел прочитать вступление. Это была очень увлекательная книжка, оказывается, конопля может спасти мир от уничтожения деревьев. Из конопли можно делать бумагу, одежду, топливо, она выделяет кислорода больше, чем сибирский кедр. Взяв одно семечко конопли, Аркаша посадил его в коробок, но понял, что нужен горшок, и попросил у бабушки старую кастрюлю. Узнав, зачем внуку посуда, бабуля подумала и согласилась, но выдвинула требование, что он посадит помидорную рассаду и два перца.

Конопля всходила бодро, помидоры за ней не поспевали, осознав все преимущества коноплеводства, Аркаша после девятого класса подал документы в среднее профессиональное училище коноплеводства. Брали туда без экзаменов, и через два года выпускали с дипломом третьего разряда. За время учебы молодой человек уяснил, что лучшая урожайность на южных полях. Поцеловав бабушку и маму, он поехал за длинным рублем. Работа была пыльной, но денежной. Отдыхать он пошел в конце ноября с хорошими отпускными, деньги жгли ляжку. На южном побережье всё было занято. Подкинув свой любимый коробок, Аркаша решил ехать на восток.

И теперь он сидит на холодном камне на склоне горы и смотрит, как вертолеты кружат над долиной, разгоняя Чужих. Никто о них ничего не знает, откуда они взялись, что им надо и почему они только здесь. Три недели назад в этих краях было тихо как в раю, на пастбищах блеяли овцы, по склонам ходили кони, в деревнях дымили печи, все топили бани, потому что была суббота.

В какой-то момент вся эта благодать почти закончилась.

Нормального человека должно было остановить сообщение, что в этих краях, впервые за долгие годы наблюдения, не наступила зима. Но Аркаша был ботаник, политикой не интересовался. Ютуб смотрел только перед сном, любил видосы со стройными мулатками. Они его заводили, кончив в салфетку, он глубоко засыпал.

Не обращая внимания на обстановку в регионе, молодой человек приехал искать место силы. Любой банщик на турбазе знал с десяток таких мест, но Аркаша пошел по наитию. Автобус привез его в Загудайск, высадил у магазина и тут же заглох. Молодой приезжий человек прошелся по центру деревни, поклонился памятнику вождю вождей, перекрестился на церковь, купил газировки и полез на гору, откуда было видно всю долину и бункер верховного главнокомандующего, но архитектурными памятниками Аркадий не интересовался. В четвертом классе на обложке учебника истории он дорисовал древние руины, и получился замок. Карабкаясь по склону, на котором белыми кирпичами была выложена огромная надпись «Загудайск 500 лет», Аркаша от напряжения ругался шепотом.

– Дадут мне значок «знатный коноплевод» – сразу поеду домой, чтобы прийти в школу, и все от удивления заткнутся. Ни у кого нет такого значка. Витька – мастер спорта, Ксюха – почетный донор, Игорь – заслуженный работник культуры, да таких передовиков в их школе не один десяток, а в городе ещё больше. А знатного коноплевода во всей области нет.

Аркаша посчитал, что ему надо засеять сто один га самым урожайным индийским сортом, тогда он сдаст государству полторы тонны семян и пятнадцать тонн соломы с гектара. За такие трудовые достижения могут дать медаль и звание Заслуженного коноплевода. Но пока заработанные деньги продолжали жечь Аркашину ляжку.

– Отдыхать надо с комфортом, – сказал однажды Аркашин дед, взял надувной матрас и поплыл вниз по матушке Волге, надеясь добраться до Каспийского моря, а там, заколотив деньгу на нефтяном промысле, и рвануть в Турцию.

– Что мелочиться, – согласился Аркаша с дедом и поселился в шестизвездочном отеле на берегу искусственного водохранилища. В номере были лебеди из полотенца, а над прудом кружили ручные буревестники, завезенные с Тихого океана. Роскошь поражала воображение. В холле отеля стоял хрустальный рояль с золотыми клавишами, на котором играл пианист Алеша. В номерах были модные кровати, создающие невесомость, 3D-проекция проституток удивляла даже продвинутых китайцев. Но не за тем ехал Аркаша на восток. Ему нужна была сила.

В дирижабле он прочитал рекламный журнал «Ом мани» и решил, что может называть себя в меру продвинутым пользователем, умеющим создавать пустоту. Заполнив журнальную анкету, ИИ сгенерировал для Аркадия ответ. Оказалось, что у него первоначальный дар. Его надо развивать, и тогда он научится находить себя.

На подъезде к Загудайску он заметил, что возле плоского камня у сгоревшего дерева кружатся большие черные птицы.

– Неужели грифы? – спросил он вслух. И в голове зашипела старая пластинка. «Чёрный гриф Aegypius monachus – вид хищных птиц семейства ястребиных. Принято считать, что название происходит от латинского «gryps» и восходит к древнеиндийскому «garutmant» – гриф. В восточной мифологии грифы считаются прообразом птиц гаруда, в греческой – грифонов. Чёрный гриф – самый крупный представитель семейства ястребиных с размахом крыльев 250—295 см.

Грифы очень заботливые родители. Чёрный гриф – невероятно зоркая птица. Свою добычу она высматривает, паря на высоте 1-2 км над землей».

– Гугл, заткнись, – скомандовал Аркан. Но «Гугляш» не унимался, перед тем как замолчать, он с презрением, голосом Бондарчука младшего произнес:

– До космоса сто километров. Знания – сила, – и только после этого в Аркашиной голове все стихло.

Он улыбался точно так же, как много лет назад улыбался незнакомой девочке на плакате «спички детям не игрушка». Картинка обессмертила его. Она до сих пор выставлена в постоянной экспозиции зала позднего советского искусства Государственного музея имени Семена Семеновича Горбункова.

Дойдя до камня, разогнав грифов, Аркаша выпрямился, вздохнул и сел. Вид отсюда был потрясающий до глубины поджелудочной железы. В небе кружили вертолеты, по долине мчались кавалеристы, картина впечатлила молодого коноплевода. Масштаб был как в старой картине «Война и мир».

Аркаша достал свой заветный коробок, и в этот момент его плотно накрыло.

Так он нашел своё место силы.