Воронцов. Перезагрузка

– А что, много лосей повыбили? – спросил я, наблюдая за животными.

– Дык это… Зверья-то много извели. Охоты барские, да голодные годы, вот мужики сами и промышляют… – Митяй неопределённо махнул рукой. – Раньше, сказывают, столько было всего, что за день пяток лосей можно было добыть. А теперь по неделе в лесу сидишь – хорошо, если след какой увидишь.

Ближе к вечеру мы стали подъезжать к Уваровке, о чём мне с нескрываемым облегчением сообщил Митяй.

Первое, что поразило меня при виде деревни – это тишина. Тихо, как на кладбище, только ветер шелестит в высокой траве, да где-то вдалеке лает собака.

– Ну что ж, скажу, впечатления специфические, – пробормотал я себе под нос, оценивая свои будущие владения.

Правильно бабка сказала – захудалая деревенька. Подъезжая, я насчитал семнадцать домов, три из которых были покосившимися и, можно сказать, на ладан дышали. Один вообще стоял с провалившейся крышей, зияя пустыми глазницами окон.

Увидев один, самый крепкий дом, с высоким тесовым забором и резными наличниками на окнах, я указал на него Мите, чтобы правил туда. Издалека он производил внушительное впечатление – добротный, крепкий, явно принадлежащий не последнему человеку в деревне.

– Не так уж и плох, – с надеждой подумал я, что самый приличный дом в деревне и есть мое имение.

Подъезжая к дому по центральной, так сказать, улице (на самом деле – просто широкой полосе утоптанной земли между рядами изб), я заметил, что с некоторых дворов стали выходить люди и поглядывать на нас. Женщины в длинных сарафанах и платках, прикрывая рот рукой, что-то шептали друг другу. Мужики, опёршись на заборы, провожали нас настороженными взглядами. Мальчишка лет десяти, с вихрастой соломенной головой, помчался впереди телеги, видимо, оповещая деревню о прибытии важного гостя.

Подъезжая к дому, я до последнего надеялся, что именно он и есть бабкиным, но каково же было моё разочарование, когда дверь раскрылась и на порог вышел довольно крепкий мужик лет пятидесяти, с окладистой бородой и пронзительным взглядом из-под кустистых бровей. Он был одет лучше большинства крестьян – в чистую рубаху и штаны, заправленные в начищенные сапоги, не лапти.

Он неторопливо спустился со ступеней и остановился у забора. Мы тоже остановились. Я спрыгнул с телеги, в очередной раз разминаясь и пытаясь вернуть чувствительность отбитой пятой точке.

– Кто такие? – достаточно сурово спросил мужик, осмотрев меня с головы до ног.

– А ты кем будешь? – нагло ответил я, чувствуя, что нужно сразу показать характер. В моём положении проявить слабость – значит, подписать себе приговор.

– Я староста Уваровки, Игнат Силыч, – гордо выпрямился мужик. – А вы представьтесь, будьте уж так добры.

Я представился, стараясь соответствовать образу дворянина:

– Егор Андреевич Воронцов, сын боярина Андрея Степановича.

Староста с явным отсутствием уважения слегка поклонился:

– О-о, боярин пожаловали… – и тут же, будто защищаясь, добавил: – Так подати-то недавно мы платили. Приезжал уже от боярина человек.

Я пристально посмотрел на него и со всей серьёзностью сказал:

– А я не за податью. Прибыл я к себе на землю, что мне бабка отписала. Покажи-ка мне, где тут имение моей бабушки.

Староста хмыкнув, чуть не рассмеялся в голос. Что-то в его глазах мелькнуло – то ли злорадство, то ли хитрость, – но он быстро справился с собой и указал на дом, расположенный в двух дворах от его. Как раз между нами был один из покосившихся, но "бабкин" выглядел не намного лучше. Ну хоть не тот, который один из трёх совсем разваливающихся.

– Вот, извольте видеть, – с деланной вежливостью произнёс староста, – имение вашей бабушки… богатое, щедрое, как и сама Аграфена Никитична,.

Я мысленно выругался. Дом представлял собой жалкое зрелище – кривой забор, скособоченная крыша, заросший бурьяном двор. Даже отсюда было видно, что дверь висит на одной петле, а окна затянуты бычьим пузырём вместо стекла. И то не все.

Глядя на моё вытянувшееся лицо, староста сменил тон на елейный:

– Боярин, так, может, у меня заночуете? Утро вечера мудрёнее, а там что-то придумаем. Может, найдём кого избёнку поправить, почистить маленько…

Я снова посмотрел на старосту – вот что-то он сразу мне не понравился. Какой-то хитрый взгляд, глазки бегают, а в голосе фальшивые нотки участия. Нет уж, с такими типами лучше дело не иметь.

– Нет, – отрезал я, – у меня есть своя изба, там я и буду ночевать. – Развернулся и пошёл к Мите.

Потом притормозил и через плечо крикнул:

– Свечи нам сообрази, да снеди пусть принесут.

И сам указал Митяю править к дому, на который указал староста. Было видно, что крестьяне, которые повыходили на улицу, все слышали наш разговор, что шушукаются друг с другом, указывая пальцами то на меня, то на покосившуюся избу. Ну, хоть какая-то им веселуха в их однообразных буднях.

Чем ближе мы подъезжали к моему новому дому, тем сильнее становилось моё уныние. Избу окружал покосившийся плетень – кое-где он вообще лежал на земле, сгнив от времени и непогоды. Двор зарос такой высокой травой, что казалось, будто здесь паслось стадо динозавров, а потом внезапно исчезло, оставив после себя нетронутые природные заросли.

Сама изба была… Как бы это помягче выразиться. Если сравнивать её со средневековым замком, то она тянула разве что на собачью конуру при этом замке. Две кривые ступеньки вели к покосившейся двери, висящей на единственной петле. Крыша, крытая соломой, во многих местах прохудилась, и сквозь дыры было видно небо.

Подходя к дому, я с каждым шагом убеждался в том, что я совершенно не готов к такой жизни. Я, собственно, не имел ни малейшего представления, как его отремонтировать. А то, что требуется капитальный ремонт – это и ежу понятно.

«Ну хоть петля есть, и то хорошо», – мрачно пошутил я про себя, пытаясь сохранить хоть какой-то оптимизм, глядя на дверь.

Сказал Митяю, чтобы загнал лошадку с телегой во двор, а сам попытался обойти дом, но быстро бросил эту затею. Трава была выше пояса, такая, что пройти было сложно. Где-то в этих зарослях мог притаиться кто угодно – от безобидного ежа до стаи голодных волков.

Я остановился, разглядывая своё новое жилище, и почувствовал, как в душе поднимается волна отчаяния. В Москве у меня была квартира с тёплым туалетом, душем и микроволновкой. Здесь – кривая изба, в которой, судя по всему, не ступала нога человека последние лет десять.

– Ну что, Митяй? – вздохнул я, оборачиваясь к вознице. – Давай, пошли, будем смотреть, где нам ночевать. Надеюсь, хоть крыша не рухнет на голову в первую же ночь.

Митяй, впервые за весь день, посмотрел на меня с неподдельным сочувствием:

– Эх, барин… Видать, крепко вы батюшке насолили, раз он вас в такую дыру сослал. Мужички в деревнях работящие, помогут избу подправить. За денежку-то любой возьмётся!

«За какую денежку, – мысленно простонал я. – У меня всего-то пара монет в кармане, которые мне Агафья сунула на дорожку».

Однако вслух я произнёс уверенно, как подобает барину:

– Обживёмся. Не в таких передрягах бывали.

С этими словами, я медленно но уверенно зашагал к покосившейся двери своего нового дома, изо всех сил стараясь не думать о том, что ждёт меня внутри.

Глава 5

Двери дома, доставшегося мне от бабушки, скрипнули так, словно жаловались на непрошеных гостей. Даже представить нельзя было что от единственной деревянной петли будет столько скрипа.

Я вошёл первым, за мной несмело переступил порог Митяй. Через щели в заколоченных ставнях, рисуя золотистые полоски на полу, пробивались лучи солнца, в которых танцевали в броуновском движении тысячи пылинок, поднятых нашими шагами и сквозняком от открытых дверей.

– Вот, стало быть, и дом, – сказал я больше себе, чем Митяю, который переминался с ноги на ногу у входа, явно не решаясь пройти дальше без приглашения.

Запах затхлости и сырости ударил в нос так, что я невольно поморщился. Дышать было тяжело – воздух словно загустел от времени и забвения. Дом был в плачевном состоянии – годы запустения сделали своё дело. Пыль лежала толстым слоем на всех поверхностях, паутина свисала с потолка, словно траурные гирлянды, а в углах виднелся мышиный помет. Но под всем этим запустением угадывалась добротная постройка – в общем то, еще крепкие стены, крыша, хоть и прохудилась, но была, что радовало.

Я прошёлся по просторной гостиной, проводя пальцем по поверхности ближайшего комода. На нём остался толстый слой пыли, которая прилипла к коже, образовав серый налёт.

– Давно же здесь никто не жил. Видать, бабуля не частый гость сюда была, – сделал я вывод, пытаясь открыть одну из ставен. Она с трудом, но поддалась, и с протяжным скрипом наконец отворилась. Комнату залил свет заходящего солнца, открывая взору всё великолепие моего наследства.

Передо мной предстала большая комната с обеденным столом посередине. Несколько стульев с поломанными спинками стояли неровным полукругом, будто их кто-то в спешке отодвинул от стола и так и оставил. У стены массивный буфет с треснувшими дверцами, одна из которых была просто вставлена, без петель, готовая отвалиться при первом же прикосновении.

На стенах висели потускневшие портреты незнакомых мне людей – вероятно, предыдущие владельцы – предки, моего нового тела. Мужчины с окладистыми бородами и суровыми взглядами, женщины в тяжёлых платьях с высокими воротниками. Все смотрели на меня неодобрительно, словно говоря: "И это тебе мы должны доверить наше наследие?"

Выцветшие гобелены уныло свисали по углам, на одном ещё можно было различить сцену охоты, на другом – какой-то библейский сюжет, не то Давид с Голиафом, не то что-то еще. Половицы под ногами скрипели, а кое-где и прогибались, угрожающе потрескивая.

– Да, могло быть и хуже, – со вздохом сказал я, окидывая комнату взглядом. – По крайней мере, не всё разграблено.

Я поёжился. Прекрасное наследство – дом-развалюха и репутация кровожадных тиранов. Но к делу – надо было как-то обустраиваться, ночевать на улице не хотелось.

Удивительно, но в этой убогости я почувствовал некую странную надежду. Да, дом был запущен, но не безнадёжно, и если приложить определённые усилия, можно в него вдохнуть новую жизнь. А знания из будущего… что ж, они должны дать мне некие преимущества. Правда, не помню, чтобы на курсах выживания нас учили, как реставрировать помещичьи усадьбы XIX века, но что-то подсказывало, что самые базовые вещи вроде дезинфекции и гигиены уже будут неплохим стартом.

– Митяй, – я повернулся к парню, который всё ещё стоял у порога, рассматривая портреты, – найди-ка, чем можно убраться, ветошь там, вёдра.

Он растерянно заморгал, явно не ожидая такого вопроса от барина. В его мире, видимо, дворяне не снисходили до обсуждения уборки, тем более до прямого в ней участия, и, не скрывая удивления, пробормотал:

– Барин сам убираться будет?

– А ты думал, я буду сидеть в пыли и ждать, пока кто-то это сделает за меня? – усмехнулся я. – Давай, давай, впрягайся, и воды нужно принести, много воды.

Митяй прошвырнулся по углам и в сенях, заглядывая в каждый закуток, словно охотничий пёс, идущий по следу. Минут через пять его голова показалась в дверном проёме, а глаза светились азартом находки.

– Нашёл, барин! – воскликнул он с гордостью кладоискателя. – Вот, глядите!

В руках он держал деревянное корыто, потемневшее от времени и воды, с небольшой трещиной сбоку, но всё ещё вполне пригодное для дела. За его спиной в сенях я заметил ещё несколько таких же деревянных вёдер, сложенных одно в другое, словно матрёшки.

– Отлично, – кивнул я, засучивая рукава дорогой рубашки.

Тонкая ткань не предназначалась для подобных работ, но выбора не было. Странно было осознавать, что эти руки, привыкшие к клавиатуре и сенсорным экранам, сейчас будут отмывать вековую грязь. Впрочем, за последний день моя жизнь настолько перевернулась, что уборка старого дома казалась наименьшей из странностей.

– Значится так, – начал я, входя в роль распорядителя работ, – пол вымыть, пыль везде протереть. Паутину сбить со всех углов. Тряпки найди, если нету, возьми какие-то старые простыни или полотенца – что-нибудь, чем можно работать.

Митяй огляделся по сторонам, почёсывая затылок, словно пытаясь вспомнить что-то важное. И тут как будто бы его озарило:

– Да в сенях видел ветошь старую! Там, за дверью, в сундуке, – он махнул рукой в сторону сеней. – Много всякого тряпья. А воду из колодца придётся носить, он во дворе недалече, я видел.

Митяй принес воды и я взяв тряпку из старого сундука, начал протирать мебель. Занимаясь всеми этими делами, я почувствовал, как непривычно заныли мышцы. Тело Егора, хоть и было крепким, явно не привыкло к физическому труду. Руки помещика, не знавшие черновой работы, быстро устали, спина тоже ныла от непривычной нагрузки. Ну, впрочем, это поправимо – пара недель такой работы, и мускулы окрепнут.

– Так, бери матрасы и несём их во двор, потом ты снова за водой, а я займусь мебелью, – отдал я новое распоряжение, закончив с одним из шкафов.

– Слушаюсь, барин, – в голосе Митяя по-прежнему звучало странное удивление, словно он наблюдал за диковинным животным в зверинце. Ещё бы – барин, который сам берётся за тряпку, для него это, наверное, как слон, играющий на скрипке.

Мы вытащили матрасы во двор, кряхтя от их тяжести. Они были набиты слежавшимся сеном, от которого пахло сыростью и мышами. С усилием вытряхнули содержимое, подняв облако пыли и трухи, от которой оба закашлялись.

– Эх, боярин, да тут, похоже, со времён вашего дедушки никто не менял сено, – заметил Митяй, вытирая слезящиеся от пыли глаза.

Мы повесили опустевшие чехлы матрасов сушиться на заходящем солнце, перекинув их через покосившийся забор. Пустые, они казались огромными холщовыми мешками, с прорехами и пятнами, но в целом ещё вполне пригодными.

– Надо будет свежего сена набрать, – сказал я, отряхивая руки.

Пока Митяй ходил за водой для продолжения уборки, я решил осмотреть территорию усадьбы более тщательно. Двор был неухожен, зарос бурьяном по пояс, но всё же можно было различить остатки садовых дорожек, клумб и даже пары лавок под раскидистым деревом.

За домом обнаружилась небольшая постройка – флигель, с пристройкой – видать, сараем. Судя по заросшей тропинке, туда давно никто не ходил.

Я с трудом отодвинул скрипучую дверь, которая сопротивлялась моим усилиям, словно не хотела раскрывать свои секреты, и заглянул внутрь. Флигель же оказался бывшим жилищем для прислуги. Простая обстановка: деревянная кровать, застеленная потёртым одеялом, стол, два стула, сундук у стены. Везде грязь и запустение.

Примыкающий к флигелю сарай стал настоящим сокровищем. Когда я открыл дверь, которая тоже поддалась не сразу – петли ссохлись от долгого бездействия и явно требовали замены. Я сделал несколько шагов, и глаза постепенно привыкли к темноте. Внутри стоял полумрак, лишь косые лучи солнца пробивались сквозь щели в стенах, что позволяло разглядеть содержимое.

Там обнаружился целый арсенал инструментов – лопаты разных видов, грабли, мотыги, серпы и косы висели на стенах, словно экспонаты музея сельского хозяйства. Создавалось впечатление, что когда-то за инструментом следили – все висело аккуратно и упорядоченно.

В углу же стояли плотницкие инструменты – топоры разных размеров от маленького колуна до внушительного лесоруба, пилы с разной формой зубьев, молотки, долото и рубанки, аккуратно разложенные на верстаке. В другом углу меня ждала новая находка – кузнечные принадлежности: клещи разной формы и размера, молоты и даже небольшая наковальня, установленная на крепком пне. Металл покрылся лёгким налётом ржавчины, но это была поверхностная коррозия, которую легко можно было устранить. Я взял один из молотков, примерился – тяжёлый, но удобно лежит в руке, с таким можно работать.

На полках вдоль стены аккуратно лежали бондарные инструменты для изготовления бочек – набойки, скобели, даже специальные циркули для разметки клёпок. Видно было, что ими пользовались.

У противоположной стены стояли вилы разных видов. Видать у каждых была своя особая принадлежность. Рядом лежал цеп для обмолота, мотки верёвок различной толщины и даже конская сбруя, потрескавшаяся от времени. Местами кожа и вовсе рассыпалась.

В дальнем углу я заметил что-то, накрытое парусиной. Отодвинув пыльную ткань, я обнаружил сундук с замком. Замок был не заперт, и я осторожно поднял крышку. Внутри оказались более деликатные инструменты – ножницы для стрижки скотины, иглы для шитья кожи, шила разных размеров, формы для изготовления свечей, и даже несколько хирургических инструментов, завёрнутых в промасленную ткань – видимо, для лечения животных.

– Вот это я удачно зашёл! Находка что надо, – пробормотал я, пробуя пальцем лезвие косы на остроту. Оно было тусклым, но всё ещё достаточно острым, чтобы порезаться при неосторожном обращении. – С этим можно работать. Но подточить все равно не мешало бы.

Я медленно обходил сарай, прикасаясь к инструментам, словно знакомясь с ними.

– Даже удивительно, что крестьяне не растащили инструмент, – задумчиво произнёс я, еще раз оглядывая эти сокровища. – Ведь, насколько я помню из истории, это было самое ценное имущество в деревне. Видимо, либо боялись наказания, либо… – я осёкся, подыскивая другое объяснение. – Нет, скорее всего, просто боялись наказания.

Но что-то подсказывало мне, что дело не только в страхе. Возможно, была какая-то другая причина, почему крестьяне не тронули барское имущество. Уважение? Суеверие? Надо будет расспросить об этом Митяя.

Набрав несколько инструментов, которые могли пригодиться в первую очередь – молоток, пилу, клещи для выдёргивания гвоздей, я вышел из сарая, щурясь от заходящего солнца.

У ворот усадьбы я заметил маленькую фигурку – это была девочка лет десяти, в простом, но аккуратном сарафане, с двумя тугими косичками, перевязанными выцветшими ленточками. Заметив меня, она сделала неловкий реверанс, явно копируя движения, которые видела у взрослых, но не до конца освоила.

– Здравствуйте, барин, – произнесла она тонким голосом, глядя на меня снизу вверх с любопытством и лёгкой опаской. – Меня Аксиньей кличут. Батенька послал вам поесть принести.

Она протянула корзину, накрытую чистым полотенцем, вышитым по краям простым, но аккуратным узором. Из-под ткани шел аромат свежей выпечки, ударивший мне в нос и заставив желудок протестующе заурчать – я вдруг осознал, что страшно голоден – ведь целый день то не ел. Даже завтрак и тот был больше поркой, чем трапезой.

В корзине оказались круглый каравай хлеба, ещё тёплый, с хрустящей корочкой, горшок с молоком, соты с мёдом, с которых стекали янтарные капли, несколько варёных яиц в берестяной плошке и крынка с солёными огурцами – простая, но сытная деревенская еда, от которой шёл такой аппетитный запах, что у меня невольно потекли слюнки. Надо на всякий случай Митяю сказать, чтоб огурцы солёные молоком не запивал.

– Спасибо, Аксинья, – я улыбнулся, принимая корзину, которая оказалась неожиданно тяжёлой. – Передай отцу мою благодарность.

– Да, боярин, передам, – Аксинья присела в таком же неуклюжем реверансе, но не уходила, продолжая смотреть на меня с нескрываемым любопытством. Видимо, моя вежливость и манера общения были для неё в новинку.

– Аксинья, а давно ты здесь живёшь? – спросил я, ставя корзину у забора.

– Всю жизнь, – серьёзно ответила девочка. – Десять годков уж. А вы к нам надолго? – вдруг добавила она, переминаясь с ноги на ногу.

– Да ещё сам не знаю, – честно ответил я. – Поживу пока тут. Может, и останусь насовсем, если понравится.

– И что же теперь будет? – В этом детском вопросе было столько тревоги, что я невольно отступил на шаг назад и слегка к ней наклонился, чтобы быть на одном уровне с ней.

– Всё будет хорошо, – тихо ответил я. – Надеюсь, что лучше чем было.

Девочка смотрела на меня так, словно от моего ответа зависела судьба всей деревни. А, может быть, так оно и было? Я внезапно осознал, какая ответственность легла на мои плечи – не просто выжить самому в этом незнакомом мне мире, но и позаботиться о людях, которые теперь зависели от меня.

– Да, – твёрдо сказал я. – Обещаю, будет лучше.

Девочка кивнула, словно приняла важное обещание, которое нельзя нарушить, и, развернувшись, побежала домой.

– Аксинья, – окликнул я её, – а скажи, где сено можно свежего взять? Матрасы надо набить, а то спать будет не на чем.

– Так, за амбаром стог есть у батюшки, – она махнула рукой, показывая направление. – Там много.

– Спасибо, – поблагодарил её я в след и обратился к подошедшему Митяю, который нёс ведро с водой от колодца. – Сходи, пока светло, к стогу и набери сена для матрасов.

Митяй поставил ведро, утёр пот со лба и кивнул:

– Сделаю, барин.

К позднему вечеру мы сумели относительно прибраться в центральной комнате дома. Вытерли пыль, помыли пол, закрепили ставни так, чтоб не упали сами по себе. Через них теперь проникали последние лучи заходящего солнца, окрашивая комнату в теплые оранжевые тона. Матрасы, набитые свежим сеном, уже лежали на деревянных кроватях, источая приятный аромат летнего луга.

Поужинав принесённой девочкой едой – простым, но сытным крестьянским ужином – я устроился в относительно чистой постели. Было непривычно лежать на матрасе, набитом сеном, тело ощущало каждую травинку, но странным образом это было даже приятно – какое-то естественное, природное ложе. Корка хлеба с мёдом, которую я оставил себе на "десерт", показалась мне вкуснее любых ресторанных изысков из моей прошлой жизни. Возможно, из-за усталости или голода, а скорее всего, потому, что эти продукты были живыми, настоящими, не такими, как в моём будущем, повсеместно напичканными химией.

Лёжа в сумраке комнаты, слушая, как потрескивают стены старого дома, я размышлял о своём положении. Странно, но впервые за долгое время я ощутил некую свободу. В будущем я был лишь винтиком в огромной корпоративной машине – дедлайны, отчёты, бесконечные совещания, где твой голос никому не важен да и не нужен. Здесь же я стал хозяином своей судьбы. Да, сейчас у меня спартанские условия, но всё в моих руках.

Я повернулся на бок, устраиваясь поудобнее. За окном стрекотали сверчки, где-то вдалеке лаяла собака. Тишина деревенской ночи, такая непривычная после городского шума, обволакивала и каким-то магическим образом успокаивала. В голове крутились обрывки мыслей, складываясь в планы на будущее.

Завтра обязательно нужно будет поговорить со старостой, узнать, чем живёт Уваровка, какие у крестьян проблемы и что можно улучшить. Всё-таки мои знания из будущего могут быть полезны в преображении этой захудалой деревушки.

Глава 6

Проснулся я от непривычных звуков – мерного шороха и чего-то похожего на свист. Первые несколько секунд пытался понять, где же я нахожусь, но сознание никак не хотело проясняться. Память настойчиво подкидывала картинки московской квартиры – серые стены, шум машин за окном, запах выхлопных газов, – но нет, реальность была совсем другой. Покосившись на стены, потолок с пучками сухой травы, торчащими между брёвен, я осознал, что вчерашний день был не сон, не бред, а что ни на есть реальность. Деревянный дом скрипел и постанывал, будто живой, приспосабливаясь к утренней прохладе после ночной сырости. Каждая доска имела свой голос, свою мелодию в этом странном деревенском оркестре.

Запах старого дерева и свежескошенной травы окутывал как плед. Воздух… Боже мой, какой здесь был воздух! Ничего общего с тем химическим коктейлем, которым мы дышали в мегаполисе. Чистый, свежий, наполненный ароматами трав и утренней росы. От него даже слегка кружилась голова, как от хорошего вина, выдержанного в дубовых бочках. Лёгкие словно расправлялись после долгого сжатия, жадно втягивая этот нектар.

"Вжих, вжих, вжих" – доносилось со двора, мерно и ритмично. Я с трудом поднялся с кровати – каждая мышца ныла, – и, я, кряхтя, словно дряхлый старик, подошёл к окну. Половицы под ногами скрипели так, словно готовы были в любой момент провалиться.

Ставни как и вчера, поддались не сразу. Деревянные петли разбухшие от сырости, сопротивляясь моим попыткам их открыть. Но когда я наконец справился с ними, приложив немалые усилия, то увидел картину, которая меня искренне порадовала.

Митяй, засучив рукава почти до локтей, размеренно водил косой, укладывая ровные ряды бурьяна. Видно было, что с косой он знаком не первый день – движения плавные, без лишней суеты – такое приходит только с опытом. Пот блестел на его загорелом лице, но работал он легко, будто играя.

Часть двора он уже расчистил, выкосил, и теперь можно было хотя бы представить реальные размеры участка. Ещё вчера это место казалось непроходимыми джунглями, а теперь вырисовывался двор таким, какой он должен быть.