Воронцов. Перезагрузка

Он неторопливо спустился со ступеней и остановился у забора. Мы тоже остановились. Я спрыгнул с телеги, в очередной раз разминаясь и пытаясь вернуть чувствительность отбитой пятой точке.

— Кто такие? — достаточно сурово спросил мужик, осмотрев меня с головы до ног.

— А ты кем будешь? — нагло ответил я, чувствуя, что нужно сразу показать характер. В моём положении проявить слабость — значит, подписать себе приговор.

— Я староста Уваровки, Игнат Силыч, — гордо выпрямился мужик. — А вы представьтесь, будьте уж так добры.

Я представился, стараясь соответствовать образу дворянина:

— Егор Андреевич Воронцов, сын боярина Андрея Степановича.

Староста с явным отсутствием уважения слегка поклонился:

— О-о, боярин пожаловали… — и тут же, будто защищаясь, добавил: — Так подати-то недавно мы платили. Приезжал уже от боярина человек.

Я пристально посмотрел на него и со всей серьёзностью сказал:

— А я не за податью. Прибыл я к себе на землю, что мне бабка отписала. Покажи-ка мне, где тут имение моей бабушки.

Староста хмыкнув, чуть не рассмеялся в голос. Что-то в его глазах мелькнуло — то ли злорадство, то ли хитрость, — но он быстро справился с собой и указал на дом, расположенный в двух дворах от его. Как раз между нами был один из покосившихся, но «бабкин» выглядел не намного лучше. Ну хоть не тот, который один из трёх совсем разваливающихся.

— Вот, извольте видеть, — с деланной вежливостью произнёс староста, — имение вашей бабушки… богатое, щедрое, как и сама Аграфена Никитична,.

Я мысленно выругался. Дом представлял собой жалкое зрелище — кривой забор, скособоченная крыша, заросший бурьяном двор. Даже отсюда было видно, что дверь висит на одной петле, а окна затянуты бычьим пузырём вместо стекла. И то не все.

Глядя на моё вытянувшееся лицо, староста сменил тон на елейный:

— Боярин, так, может, у меня заночуете? Утро вечера мудрёнее, а там что-то придумаем. Может, найдём кого избёнку поправить, почистить маленько…

Я снова посмотрел на старосту — вот что-то он сразу мне не понравился. Какой-то хитрый взгляд, глазки бегают, а в голосе фальшивые нотки участия. Нет уж, с такими типами лучше дело не иметь.

— Нет, — отрезал я, — у меня есть своя изба, там я и буду ночевать. — Развернулся и пошёл к Мите.

Потом притормозил и через плечо крикнул:

— Свечи нам сообрази, да снеди пусть принесут.

И сам указал Митяю править к дому, на который указал староста. Было видно, что крестьяне, которые повыходили на улицу, все слышали наш разговор, что шушукаются друг с другом, указывая пальцами то на меня, то на покосившуюся избу. Ну, хоть какая-то им веселуха в их однообразных буднях.

Чем ближе мы подъезжали к моему новому дому, тем сильнее становилось моё уныние. Избу окружал покосившийся плетень — кое-где он вообще лежал на земле, сгнив от времени и непогоды. Двор зарос такой высокой травой, что казалось, будто здесь паслось стадо динозавров, а потом внезапно исчезло, оставив после себя нетронутые природные заросли.

Сама изба была… Как бы это помягче выразиться. Если сравнивать её со средневековым замком, то она тянула разве что на собачью конуру при этом замке. Две кривые ступеньки вели к покосившейся двери, висящей на единственной петле. Крыша, крытая соломой, во многих местах прохудилась, и сквозь дыры было видно небо.

Подходя к дому, я с каждым шагом убеждался в том, что я совершенно не готов к такой жизни. Я, собственно, не имел ни малейшего представления, как его отремонтировать. А то, что требуется капитальный ремонт — это и ежу понятно.

«Ну хоть петля есть, и то хорошо», — мрачно пошутил я про себя, пытаясь сохранить хоть какой-то оптимизм, глядя на дверь.

Митяю я велел загнать лошадь с телегой во двор, а сам сунулся обойти дом кругом и быстро эту затею бросил. Трава стояла выше пояса. В таких зарослях мог сидеть кто угодно, от безобидного ежа до стаи голодных волков.

Я остановился и оглядел своё новое жилище. В Москве у меня оставалась квартира с горячей водой и микроволновкой, а тут изба, куда лет десять не заходил ни один человек.

— Ну что, Митяй? — Я обернулся к вознице. — Пошли смотреть, где нам ночевать. Надеюсь, крыша хоть первую ночь продержится.

Митяй впервые за день посмотрел на меня с сочувствием:

— Эх, барин… Видать, крепко вы батюшке насолили, раз он вас в такую дыру сослал. Мужички в деревнях работящие, помогут избу подправить. За денежку-то любой возьмётся!

«За какую денежку», — мысленно простонал я. В кармане у меня лежала пара монет, которые сунула на дорожку Агафья, и я даже не знал, много это или мало.

Вслух я сказал совсем другое:

— Обживёмся. Не в таких передрягах бывали.

И пошёл к двери, висящей на одной петле.

Глава 5.

Дверь на единственной петле взвыла на весь двор. Одна петля, а звуку на десяток.

Я вошёл первым, Митяй несмело переступил порог следом. Сквозь щели в заколоченных ставнях били косые полосы света, и в них медленно ворочались тысячи пылинок, поднятых нашими шагами и сквозняком от распахнутой двери. Броуновское движение в чистом виде, за неимением школьного микроскопа.

— Вот, стало быть, и дом, — сказал я.

Митяй топтался у входа и дальше не шёл, пока не позовут.

Я потянул носом и сразу об этом пожалел. Затхлость, сырость, кислятина из дальнего угла и поверх всего сладковатая нота, которую я предпочёл не опознавать. Полвека без людей пахнут именно так.

Пыль лежала на всём толстым серым войлоком, с потолка свисала паутина, по углам темнел мышиный помёт, половицы отзывались на каждый шаг. Но стены стояли ровно, и это было главное. Крыша прохудилась, зато была.

Первым делом я пошёл к печи. Без неё зимой в этом доме можно даже не начинать: стены и крыша только держат тепло, а делает его печь. Она занимала четверть комнаты — беленая когда-то, теперь серая, с осыпавшейся по углам глиной. Я откинул заслонку и сунул руку в устье. Внутри было сухо. Постучал костяшкой по боку — звук пошёл плотный, без гулкой пустоты внутри кладки.

Растапливать не стал. Если в трубе птичье гнездо или обвалился кирпич, дым пойдёт в комнату, а я даже не знал, где тут вьюшка и как она выглядит. Отложил до утра, когда будет светло и будет кого спросить.

Окна добили меня отдельно. Стекла не было ни в одном: рамы затянуты бычьим пузырём, кое-где лопнувшим, кое-где задубевшим до состояния фанеры. Свет он пропускал мутный и желтоватый, как через крепкий чай. Из-за этого в комнате держался вечный сумрак даже сейчас, когда солнце било прямо в стену.

Я потрогал пузырь пальцем. Он хрустнул и осыпался чешуйкой.

Стекло. Первый пункт длинного списка, которого пока не существовало.

Я прошёлся по большой комнате, провёл пальцем по комоду. Палец ушёл в пыль до половины ногтя.

— Давно же тут никто не жил. Видать, бабуля не частым гостем сюда была.

Ставню я расшатывал минуты две. Она поддалась с протяжным воем, и комнату залило вечерним светом, открыв мне всё великолепие наследства.

Пыль на обеденном столе лежала, как скатерть. Я сдул с угла и увидел тёмное плотное дерево, из которого и в двадцать первом веке сделали бы неплохой стол. Стулья вокруг разбрелись неровным полукругом, у половины поломаны спинки. Их отодвинули в спешке и так и оставили на полвека.

Буфет у стены потрескался дверцами. Одна створка была просто приставлена, без петель, и держалась на честном слове; я снял её двумя пальцами и нашёл внутри две миски и глиняный кувшин без ручки.

С простенка на меня уставились потускневшие портреты. Предки моего нового тела: бородатые мужчины, женщины в глухих платьях с высокими воротниками. Смотрели неодобрительно, все до единого. Ну извините, господа. Я тут тоже не по своей воле.

Гобелены по углам выцвели почти до состояния половых тряпок. На одном ещё различалась сцена охоты, на другом библейский сюжет, не то Давид с Голиафом, не то что-то ещё. Я наступил на половицу возле окна, она прогнулась и хрустнула, и дальше я двигался уже вдоль стены.

— Могло быть и хуже, — сказал я. — Хоть не всё растащили.

Наследство: развалюха и репутация буйного кровопийцы. Зато ночевать не на улице.

Самое дурацкое, что настроение у меня при этом лезло вверх. Дом был запущен, но целый, а с целым домом можно работать. Правда, на курсах выживания нас не учили реставрировать помещичьи усадьбы девятнадцатого века. Зато я твёрдо помнил, что грязь — это болезни, а кипячёная вода лучше сырой. Для начала сойдёт.

— Митяй. — Парень всё ещё стоял у порога и разглядывал портреты. — Найди, чем убираться. Ветошь, вёдра.

Он заморгал.

— Барин сам убираться будет?

— А ты думал, я сяду в пыли и подожду, пока оно само? Впрягайся. И воды натаскай, много воды.

Митяй прошвырнулся по углам и сеням, заглядывая в каждый закуток. Минут через пять его голова возникла в дверном проёме, а глаза горели.

— Нашёл, барин! Вот, глядите!

Он держал деревянное корыто, потемневшее от времени, с трещиной сбоку. За его спиной в сенях стояли деревянные вёдра, вложенные одно в другое.

— Отлично.

Я засучил рукава дорогой рубахи. Тонкое полотно для такого дела не годилось, но других рук у меня не было, как и другой рубахи. Эти пальцы двадцать лет знали клавиатуру и стекло смартфона. Сегодня им предстояло отмывать полувековую грязь.

— Значится так. Пол вымыть, пыль везде протереть, паутину сбить со всех углов. Тряпки поищи. Нет тряпок — бери старые простыни, полотенца, что найдётся.

Митяй почесал затылок.

— Дак в сенях ветошь старая, в сундуке за дверью! Много всякого тряпья. А воду из колодца носить придётся, он во дворе недалече, я видел.

Он принёс воды, я взял тряпку и пошёл по мебели.

Первое ведро ушло на комод и почернело за минуту. Второе — на буфет. К третьему я приноровился: сперва снять верхний войлок сухой тряпкой, а мочить уже потом, иначе пыль превращается в грязь и размазывается по дереву ровным серым слоем.

Митяй возил тряпкой по половицам и косился на меня.

— Чего? — не выдержал я.

Он снова уткнулся в пол. Потом всё-таки не утерпел:

— Да у нас в Высоких Прудах баре раз в году приезжали. Постоят у околицы, поглядят и обратно. А чтоб самому, с тряпкой…

— В моих краях так принято, — сказал я.

Врал я при этом наполовину.

Через полчаса мышцы заныли так, что я удивился. Тело Егора было крепким, но чёрной работы не знало никогда: руки уставали быстро, спина ныла. Ничего, поправимо. Пара недель такой жизни, и мускулы вспомнят, для чего они вообще.

— Так, берём матрасы, тащим во двор. Потом ты снова за водой, а я домою мебель.

— Слушаюсь, барин.

Удивление из его голоса никуда не делось. Барин с тряпкой был для него примерно как слон со скрипкой.

Матрасы оказались почти неподъёмными: сено внутри слежалось в войлок и набрало сырости. Мы кряхтели, пятились, цеплялись за косяк и в конце концов выволокли оба во двор. От первого встряхивания поднялось облако трухи, и мы отскочили в разные стороны, кашляя.

— Эх, боярин, да тут со времён вашего дедушки сено не меняли, — сказал Митяй, вытирая слезящиеся глаза.

Пустые чехлы перекочевали на плетень сушиться. Холщовые мешки в прорехах и пятнах, но целые.

— Свежего сена надо набрать.

Митяй пошёл к колодцу, а я двинулся смотреть владения. Двор зарос бурьяном по пояс, но под травой ещё угадывались садовые дорожки, остатки клумб, пара лавок под раскидистым деревом и каменная приступка у стены дома. Полвека назад тут кто-то сажал цветы и сидел по вечерам в тени, и я даже примерно представлял себе эту женщину, которой никогда не видел.

За домом стоял флигель с пристройкой, и тропинка к нему заросла напрочь.

Дверь я отодвинул с усилием. Внутри оказалось бывшее жильё прислуги: деревянная кровать под потёртым одеялом, стол, два стула, сундук у стены. Грязь и запустение те же, что и в доме, только окно поменьше и потолок ниже.

— Митяй! — крикнул я во двор. — Будет тебе жильё, если не побрезгуешь.

— Дак я и в сенях лягу! — донеслось от колодца.

— В сенях не ляжешь. Мне работник нужен выспавшийся.

А вот пристройка меня озадачила.

Дверь тоже пошла не сразу, петли ссохлись. Я сделал пару шагов и подождал, пока глаза привыкнут. Свет пробивался только сквозь щели в стенах, тонкими белыми линиями.

Сарай был полон инструмента.

Лопаты, грабли, мотыги, серпы и косы висели на стенах не свалены кучей, а развешаны, каждая вещь на своём гвозде. У верстака в углу лежало плотницкое: топоры от маленького колуна до здоровенного лесорубного, пилы с разным зубом, молотки, долота, рубанки. Дальше меня ждали клещи, молоты и небольшая наковальня на дубовом пне. Металл взялся рыжим налётом, но это была поверхностная ржа, такая сходит за вечер с песком и маслом.

Я взял молоток, примерился. Увесистый, и в руке сидит правильно.

На полке дальше лежало бондарное — набойки, скобели, циркуль для разметки клёпок. Вилы нескольких видов, у каждых явно своё назначение. Цеп для обмолота, мотки верёвки разной толщины. Конская сбруя потрескалась, местами кожа осыпалась совсем.

В дальнем углу что-то было накрыто парусиной. Я стянул ткань и нашёл сундук с незапертым замком. Внутри лежали вещи потоньше: ножницы для стрижки скота, иглы для шитья кожи, шила, формы для свечей и несколько хирургических инструментов в промасленной тряпице — надо думать, для скотины, а не для людей.

— Вот это я удачно зашёл.

Я потрогал пальцем лезвие косы. Тусклое, но порезаться можно.

Двенадцать лет я считал чужие деньги и научился с одного взгляда прикидывать, сколько стоит то, на что смотрю. Так вот, этот сарай стоил дороже дома. У дома дырявая крыша и гнилой пол, дом придётся чинить, дом — это расход. А сарай работает прямо сейчас: тут можно рубить сруб, ковать гвозди, бить бочки, тачать сбрую. Я ехал в избу с огородом, а получил в собственность целый цех. И, судя по семнадцати дворам за плетнём, цех в деревне один.

Я попробовал прикинуть в деньгах и понял, что не могу: у меня не было ни одной опорной цифры. Митька болтал про тыщу рублей карточного долга и про двести рублей выкупа за брата, из чего следовало только, что двести рублей для деревни — сумма, которую собирают всем миром. Наковальня, десяток топоров и полный набор плотницкого явно стоили не меньше. Всё это лежало полвека за дверью, которая открывается пинком.

Что и подводило к вопросу, который мне сильно не нравился.

— Странно, что мужики ничего не растащили, — сказал я вслух.

Инструмент в деревне — самое дорогое, что бывает. Дом стоял пустым, замок на сундуке не заперт, дверь в сарай висит на соплях. И никто не взял ни одного топора. Боялись барского гнева? Барина тут не видели пятьдесят лет, и староста, по словам Митьки, давно перестал его ждать. Значит, боялись чего-то другого. Или чью-то память здесь уважают крепче, чем я готов поверить.

Надо будет спросить. Только не Митяя — он в Уваровке чужой.

Митяй заглянул в сарай через моё плечо и присвистнул.

— Ох ты ж… Барин, да тут добра-то!

— Много?

— Дак у нас в Прудах на всю деревню одна пила была, у Прохора. И ту в очередь брали, с осени записывались. — Он смотрел на стену с топорами и почти не моргал. — А тут их… раз, два… пять.

— Шесть.

— Шесть, — уважительно согласился Митяй. — Богато.

Одна пила на всю деревню — и полный верстак за дверью, к которой полвека никто не подходил.

Я отобрал, что понадобится сразу: молоток, пилу, клещи для гвоздей и жестянку с самими гвоздями, найденную на верстаке. И вышел на улицу, щурясь.

У ворот меня ждала девочка лет десяти. Сарафан на ней был старенький, но чистый, две тугие косички перевязаны выцветшими ленточками. Увидев меня, она присела в реверансе — примерно так, как это делают взрослые, если взрослых учить один раз и издалека.

— Здравствуйте, барин. — Голос у неё был тонкий. — Меня Аксиньей кличут. Батенька послал вам поесть принести.

Она протянула корзину под чистым полотенцем, вышитым по краю нехитрым узором. Из-под ткани тянуло свежим хлебом, и желудок у меня взвыл: я вспомнил, что не ел целый день. Завтрак в отчем доме был больше поркой, чем трапезой.

В корзине лежал круглый каравай, ещё тёплый, с хрустящей коркой, горшок молока, соты в потёках мёда, варёные яйца в берестяной плошке и крынка солёных огурцов. Надо будет предупредить Митяя, чтоб огурцы молоком не запивал.

— Спасибо, Аксинья. — Корзина оказалась увесистой. — Передай отцу мою благодарность.

— Да, боярин, передам.

Она присела ещё раз, но уходить не спешила и смотрела на меня во все глаза. Похоже, «спасибо» от барина она слышала впервые в жизни.

— Аксинья, а давно ты здесь живёшь?

— Всю жизнь, — серьёзно ответила девочка. — Десять годков уж. А вы к нам надолго? — И переступила с ноги на ногу.

— Сам ещё не знаю. Поживу пока. Может, и останусь насовсем, если понравится.

Она помолчала, собираясь с духом, и выпалила:

— А правда, что вы квартального побили?

Вот это скорость. Полдня в деревне.

— Правда, — сказал я. — Только это был не я.

Аксинья обдумала ответ, приняла его целиком и перешла к следующему:

— А жить вы теперь в той избе будете?

— В той.

— Она страшная.

— Знаю.

— И что же теперь будет?

Тревога в этом вопросе была совершенно взрослая. Я присел на корточки, чтобы оказаться с ней вровень.

— Будет лучше, чем было, — сказал я. — Обещаю.

Она выслушала молча, не кивая и не улыбаясь, и я понял, что сказанное записали. Пятнадцать дворов ещё вчера были для меня строчкой в разговоре за отцовским столом, а сейчас одна пятнадцатая этих дворов стояла передо мной с корзиной и ждала ответа.

Потом Аксинья развернулась и побежала по улице.

— Аксинья! — окликнул я вдогонку. — А где сена свежего взять? Матрасы набить надо, спать не на чем.

— Так за амбаром стог у батюшки! — крикнула она через плечо. — Там много.

От колодца шёл Митяй с полным ведром.

— Сходи, пока светло, к стогу за сеном.

Он поставил ведро и утёр лоб.

— Сделаю, барин.

Сено он притащил в две ходки, и мы набили чехлы под завязку. Оно кололось сквозь холст и пахло летним лугом. Я поймал себя на желании лечь прямо тут, во дворе, и уснуть.

К позднему вечеру большая комната стала похожа на жильё: вытертая пыль, вымытый пол, закреплённые ставни и отмытый до тёмного дерева стол. В окна лился последний оранжевый свет. Матрасы лежали на кроватях, и от них тянуло лугом.

Ужинали мы на крыльце, потому что стол в комнате ещё сох. Митяй сперва садиться не хотел, потом устроился на нижней ступеньке, взял хлеб и принялся за него молча и очень быстро. Мне сделалось неловко за двенадцать лет бизнес-ланчей.

— Ты давно ел? — спросил я.

— Позавчерась.

Больше вопросов я не задавал. Отдал ему половину яиц и весь горшок молока, а огурцы забрал себе — во избежание.

— Барин, а завтра что делать будем? — спросил он, дожёвывая.

— Печь смотреть. Крышу смотреть. Потом со старостой говорить.

— А он вам ничего не скажет.

Я повернулся к нему.

— Почему?

Митяй пожал плечами и принялся очень внимательно разглядывать корку в руке.

— Дак… он и своим-то не говорит.

Сено под спиной ощущалось каждой травинкой, и это оказалось на удивление приятно. Корку хлеба с мёдом я оставил на десерт, и она была вкуснее всего, что я ел в московских ресторанах. Может, от голода. А может, оттого, что хлеб испекли сегодня утром в трёх дворах отсюда, и в нём была мука, вода, соль и чьи-то руки.

Дом потрескивал стенами. Я лежал в темноте и думал, что впервые за много лет никому ничего не должен к утру. В прошлой жизни я был винтиком: дедлайны, отчёты, совещания, на которых мой голос ничего не решал, и годовая премия, которую урезали приказом сверху за две недели до выплаты. Здесь у меня дырявая крыша, пятнадцать дворов и сарай с инструментом. Зато решаю тут я.

За окном стрекотали сверчки, где-то далеко брехала собака. Городской человек от такой тишины обычно не может уснуть. Я уснул через минуту.

Последнее, что успел подумать: утром — к старосте. Игнат Силыч знает про Уваровку всё. Сколько дворов тянут тягло, кто кому должен, куда уходит зерно, отчего деревня за полвека не прибавила ни одной избы. Половину этого он мне не скажет, а вторую половину соврёт. Значит, спрашивать надо так, чтобы он не понял, о чём я спрашиваю на самом деле.

Двенадцать лет переговоров с подрядчиками для чего-то же были.

Глава 6.

Разбудил меня звук со двора: длинный шорох, потом короткий свист, и опять шорох. Через равные промежутки, как метроном.

Я полежал, разглядывая потолок. Между брёвнами торчали пучки сухой травы, и в первую секунду мозг подсунул мне московскую спальню — по инерции, как подсовывает знакомый маршрут, когда идёшь и думаешь о своём. Московской спальни не было уже сутки. Вчерашний день мне не приснился.

Дом вокруг тихо потрескивал, подстраиваясь под утреннюю прохладу после ночной сырости. У каждой доски оказался свой звук, и я поймал себя на том, что уже различаю два или три.

Пахло сухим деревом и скошенной травой. Я вдохнул поглубже, и голову слегка повело: воздух тут был другой, без той нижней химической ноты, которую в городе перестаёшь замечать на второй неделе жизни.

«Вжих. Вжих. Вжих» — доносилось со двора.

Я сел, и тело подробно доложило мне, чем занималось вчера. Поднимался долго, с кряхтением, которого сам от себя не ожидал. Половицы под ногами скрипели с намёком.

Ставня, как и вчера, пошла не сразу — разбухшие деревянные петли держали её мёртво. Я подналёг плечом, створка отскочила, и я увидел то, от чего настроение у меня резко пошло вверх.

Митяй косил двор.

Рукава засучены до локтей, коса идёт ровно, бурьян ложится правильными валками. Работал он с этой штукой явно не первый год: движение выходило одно, слитное, без замаха и рывка. Лицо блестело от пота, но дышал он спокойно.

Половину двора парень уже выкосил, и теперь стал виден настоящий размер участка. Вчера тут были джунгли. Сегодня из джунглей проступал двор.

— Молодец, Митяй! — крикнул я в окно.

Он остановил косу на полувзмахе, воткнул её в землю и снял картуз.

— Доброе утро, барин! Как почивать изволили? Не жёстко ли на новом месте?

— Почивал. — Я потёр поясницу и покрутил шеей. — А ты, смотрю, времени не теряешь. С петухами встал?

— Так непорядок это, чтоб у барина двор бурьяном зарос. — Митяй оперся на косовище. — Люди что скажут? А я тут и водицы наносил, пока вы спали. Умыться вам приготовил.

Я вышел во двор, Митяй подхватил ведро и полил мне на руки. Вода была ледяная, до ломоты в пальцах. Сон снесло начисто, а голова заработала с той ясностью, которую в прошлой жизни мне давала только вторая чашка кофе.

— Ох, хорошо! — Я растёр лицо и шею. — Давай перекусим. Что там у нас осталось?

Митяй поставил косу к стене и вытер руки о рубаху.

— А много ли там осталось, барин? Вчера же почти всё съели.

Он был прав. В доме нас ждали корка хлеба и немного молока на дне глиняного горшка.

Вопрос пропитания переходил в разряд срочных. Но прежде чем его решать, следовало понять, где я нахожусь и по каким правилам тут живут. Московские правила игры здесь не работали ни в одной своей части.

Мы вышли на улицу.

Деревня не спала давно. Мычали недоенные коровы, кудахтали куры, разогнанные пробежавшей кошкой. Между домами носились дети, гоняя друг друга палками вместо сабель, и визг стоял на всю Уваровку.

Ближе к околице собирались мужики, человек шесть, с косами на плечах. Переговаривались вполголоса и косились в мою сторону. Когда я подошёл, разговоры кончились, все дружно поклонились — и остались стоять, глядя исподлобья, вроде как в ожидании неприятностей.