Воронцов. Перезагрузка

– А скажи-ка, любезный, – решил я попытать счастья в разговоре, – Есть ли по дороге какой постоялый двор?

Возница не повернул головы:

– Не.

Ну просто Цицерон, не иначе.

– А разбойники в здешних лесах водятся? – задал я второй вопрос, сам уже понимая его бессмысленность.

– Бывает, – буркнул крестьянин и сплюнул на дорогу.

– Хорошая сегодня погода, – зашёл я с третьей стороны.

– Бывает и хуже.

Я уже решил было сдаться, когда меня осенило.

– А как тебя звать-величать? Негоже ехать с человеком, не зная его имени.

– Митрохой кличут, – с неохотой ответил он, будто я пытался выпытать у него секрет государственной важности.

– А давно у батюшки моего служишь?

– С покрова третий год пошёл.

Ого, аж целых шесть слов за раз! Прогресс.

– Скажи, Митроха, а кто у нас сейчас на престоле-то сидит? – решил я зайти издалека.

– Ась? – он наконец повернулся ко мне, недоуменно выпучив глаза. – Вы что ж, барин, из ума выжили? Кто ж на престоле-то, как не матушка наша Екатерина, упаси Господи. Сорок-то годков почитай правит уже.

Ну, хоть что-то. Но информации всё равно маловато.

– А вот говорят, будто в Америке бунт случился, это правда? – спросил я, чтобы прощупать, как тут обстоят дела с американской независимостью.

– Нешто, – Митроха снова отвернулся, явно теряя интерес к беседе. – Не наше крестьянское дело. Бояр спрашивайте, они грамотные.

С каждой попыткой начать разговор крестьянин замыкался всё сильнее. То ли он в принципе не любил болтовню, то ли конкретно ко мне – вернее, к Егору – испытывал какую-то неприязнь.

– Митроха, я тебе дорогу где-то перешёл, что ли? – решил я взять быка за рога.

– Чего? – он даже поперхнулся от неожиданности.

– Не разговариваешь почти, отворачиваешься. Я тебе чем не угодил?

– Так это… – крестьянин помялся, а потом внезапно выпалил: – Вы ж, барин, в прошлый раз, как в наших краях были, Сидоровой дочкой на сеновале кувыркались. А потом Кузьму-конюха до полусмерти плёткой отходили, когда он вам про то слово молвил. Я его потом две версты на себе волок, до самой деревни.

Твою мать. Ну, спасибо тебе, Егор Андреевич! Не мог оставить мне тело с более приличной репутацией?

– Послушай, я… – я замялся, не зная, что сказать. Не объяснять же крестьянину про параллельные миры, перемещение сознания и прочую мистику. – Я изменился. Это больше не повторится.

Митроха кинул на меня такой взгляд, в котором читалось всё его недоверие и скепсис:

– Да уж, на меня не кидаетесь, и то хорошо, – и снова отвернулся.

Разговор явно не клеился. Я решил помолчать и насладиться пейзажем, если такое вообще возможно, когда тебя подбрасывает на каждой кочке. Поля сменялись перелесками, иногда встречались деревушки – маленькие, в десяток дворов. Крестьяне при виде нашей телеги низко кланялись, и я кивал в ответ, чувствуя себя при этом самозванцем.

Через какое-то время дорога свернула в лес. Деревья сомкнулись над головой плотным пологом, оставляя лишь узкую полосу голубого неба. Стало прохладнее и темнее. Даже Митроха как будто напрягся, поглядывая по сторонам.

Проехав с полкилометра по лесной дороге, мы упёрлись в поваленное дерево, перегородившее путь. Я быстро осмотрел ствол – не трухлявый, не подгнивший. Срезы ровные. Срублено, не само упало.

«Ну отлично – классика. Сейчас нас будут грабить», – мысленно выругался я.

И не успел я открыть рот, чтобы предупредить Митроху, как из-за ближайших кустов выскочили четверо здоровенных мужиков. У троих в руках были увесистые дубины, у четвёртого – вилы. Рожи небритые, в глазах – смесь жадности и тупой решимости. Краем глаза я заметил шевеление в кустах напротив – там прятался ещё один, поменьше ростом.

– Ну чё, господа хорошие, приехали, – осклабился самый мордатый, видимо, главарь. – Чаво везём по нашей землице?

Глава 3

Митроха, вместо того чтобы прикинуться ветошью, вдруг расправил плечи:

– Да это ж земля боярская! Боярина Романова! – и, гордо кивнув на меня, добавил: – И между прочим, как раз вот боярский сын сзади!

«Ой, дурааак. Кто ж тебя за язык-то тянет, олух?!» – я чуть не застонал вслух.

Душегубы переглянулись и заметно оживились.

– Дык это лучшее, чё могло случиться! – радостно оскалился щербатый разбойник. – Значить, и в сундуке не сено, да и в бауле чавой-то ценное найдётся.

– Слышь, барин, – подал голос третий, с перебитым носом, – ты не серчай. Мы тебя не тронем. Так, пощупаем малость, чё везёшь. Подать, значица, соберём за проезд.

– По нашей-то земельке, – добавил четвёртый с вилами, гнусно хихикнув.

Пока трое разбойников пытались изобразить из себя таможенников, один медленно обходил телегу с явным намерением зайти со спины. Я заметил манёвр, но виду не подал. Решил потянуть время.

– Послушайте, мужики, – сказал я спокойно, – я сын боярина. Если сейчас разойдёмся миром, сделаю вид, что ничего не было. Одумайтесь.

Разбойники заулыбались, переглядываясь.

– Слыхал, Хромой? – обратился один к главарю. – Барчук сказывает, чтоб мы адумались. А чаво думать-то? И так всё ясно! – и довольно загоготал.

– Дык это!… мы ж то не со зла, – подхватил другой, криво улыбаясь. – Мы ж только малость поглядим, чаво у тебя. Может, сам и отдашь чаво? По доброй воле?

Из кустов напротив раздался тонкий голос:

– Дядя Хромой, а может, правда не надо? Вон там на дороге стража была…

Я повернул голову и увидел молодого парнишку, едва ли старше шестнадцати. Худой, с испуганными глазами – он явно не вписывался в компанию матёрых разбойников.

– Заткнись, Митька! – рявкнул главарь.

Понимая что ситуация накаляется, я спрыгнул с телеги и в этот момент тот, что зашёл мне за спину, замахнулся дубиной, целясь по голове.

Я, тот который Алексей, ещё в институте получил первый кю по айкидо – почти первый дан, между прочим – и сейчас интуитивно попытался применить один из базовых приёмов: уйти с линии атаки и, используя инерцию противника, швырнуть его на остальных.

Почти всё получилось, если бы не два казуса.

Во-первых, тело-то было не моё – ни гибкости, ни плавности движений. Хотя сила, надо признать, имелась.

Во-вторых, мужик оказался крепкий, стоял как вкопанный. Выходит, в удар особо не вкладывался – просто хотел слегка «тюкнуть по темечку».

Но всё же, дёрнув его за руку с дубинкой, я вывел нападавшего из равновесия и провёл стандартный котэ-гаэси – захватил запястье державшее дубинку и, выворачивая его, бросил его через разворот кисти. Тот завалился с диким воплем.

Те трое явно не ожидали, что их приятель вместо успешного нападения вдруг полетит на них. Чем я и воспользовался. Пока они соображали, что происходит, я подбил колено ближайшему из них – тому, что с вилами. Он тоже с воем повалился на землю, выронив своё оружие. От второго я ловко отскочил в сторону когда он замахнулся дубиной, а третий, с гнилыми зубами, бросился поднимать первого упавшего.

Я кружился вокруг них как волчок, стараясь держать всех в поле зрения. Габариты мужиков, конечно, впечатляли – каждый на полторы головы выше меня и раза в два шире в плечах. Но двигались они с грацией беременных коров, каждый замах дубиной телеграфировали заранее, будто давая мне время подготовиться. Против такого даже неповоротливое тело Егора оказалось в выигрыше.

– Держи его, леший! – орал главарь, пытаясь ухватить меня за сюртук.

– Руку! Руку сломал, ирод! – взвыл его подельник, когда я перехватил его запястье и резко вывернул.

Через минуту трое из четверых выбыли из строя: у двоих скорее вссего переломаны кисти рук, у третьего выбито колено. Они катались по земле, воя от боли и поминая всех святых вперемешку с грязными ругательствами.

Митроха, видя, что шансы неожиданно переместились на нашу сторону, проявил завидную сообразительность. Выхватив откуда-то из-под сена небольшой топор, он подкрался сзади к Хромому и коротко, без замаха, тюкнул его обухом по затылку. Главарь рухнул, как подкошенный.

– Надобно связать душегубов да боярину сообщить, – сказал Митроха деловито, будто каждый день разбирался с разбойными шайками.

В этот момент из кустов вышел тот самый парнишка – без оружия, с расставленными в стороны руками.

– Не губите, батюшка, – дрожащим голосом попросил он. – Я не хотел с ними идти. Они меня силой заставляли…

Я повернулся к Митрохе:

– Бери коня, скачи к боярину. Одна нога тут, другая там. Только свяжи их хорошенько сначала. А я тут подожду, с предводителем душегубов пообщаюсь.

– Кто предводитель-то? – не понял крестьянин, озадаченно глядя на бесчувственного Хромого.

– Так вот же он, – сказал я, кивнув на парня.

Тот побледнел так, что, казалось, вот-вот грохнется в обморок.

– Я? Нет! Нет, батюшка, это неправда! Это Хромой, он главный! Я просто… я…

– Ты-то откуда здесь взялся? – перебил я его, внезапно осознав, что этот разговор может оказаться куда информативнее всех моих расспросов Митрохи. – Говори, если жизнь дорога.

Парень сглотнул, явно соображая, стоит ли врать или лучше сказать правду. В его глазах читался тот особый сорт страха, который бывает только у людей, случайно оказавшихся не в то время и не в том месте – я сам испытывал нечто подобное, когда очнулся в теле Егора.

– Я… я из Высоких Прудов, – наконец выдавил он. – Сирота я. У тётки жил, да только она померла по зиме. Работы нету, есть нечего… На большак вышел, думал, в город подамся. А тут они, – кивок на разбойников, – прибились. Говорят, кормить будут, денег дадут, только помогай нам малость… А как понял, чем промышляют, уйти хотел. Так Хромой сказал – только через его труп. Убьёт, говорит, ежели сбегу.

Я вздохнул. История банальная до зубовного скрежета: голодный сирота связался с бандитами от безысходности. Не то чтобы я сильно ему сочувствовал, но какая-то часть меня понимала его положение.

– Ладно, – сказал я, наблюдая, как Митроха споро вяжет разбойников. – Давай, подходи, не трону. Пока. Лучше расскажи, что там в твоих Высоких Прадах такого, что ты решил уйти оттуда?

– Так а чего там? Тетка как померла, так староста и сказал, что либо иду как мужи работать на деревню либо чтоб виметался, ему мол дармоедов не надо. Я и пошел. Да только… не поспевал за ними. Сначала те молчали, а потом дядька Дима взял да сказал, что меньше всех работаю. А я старался, из шкуры лез.

– И что дальше было?

– А дальше староста сказал, что дом то вовсе и не тётки моей, а жила в нем, пока податок уплачивала. А я выходит и не могу его уплачивать. А я просился к старосте работать. Я и читать умею и считать.

– Грамоте обучен?

– Да не. Просто умею.

– А что в мире делается, знаешь? А то давно я из дома не выбирался, новостей не знаю.

Митька замялся, переминаясь с ноги на ногу, словно ему неловко было стоять перед барином – пусть даже и его подельники уже обезврежены.

– И… с чего начинать-то? – наконец выдавил он, комкая в руках потрёпанную шапку.

– Для начала представься, – предложил я. – По-человечески, а не как в разбойной шайке.

– Митька я, – буркнул парень, глядя куда-то мимо меня. – Митькой и кличут.

– Дмитрий, значит, да? – уточнил я.

Парень замотал головой, словно я предложил ему что-то непристойное:

– Не-е, боярин, Дмитрием меня не кличут. Митька, так всегда звали. Батюшка до крещения не дожил, а матушка… – он запнулся, – словом, Митька я.

– Ну, Митька так Митька, – кивнул я. – Давай, расскажи, что знаешь. Что в деревнях творится?

– Так что рассказывать-то? – он пожал плечами, но глаза его вдруг оживились, будто кто-то поднёс огонь к промасленному фитилю. – Беда у нас, боярин, неурожаи большие, третий год кряду. Подать большу́ю платим, тягло тяжкое. Староста в Высоких Прудах уж который месяц волком воет – жаловался намедни, что ничего не останется на засев на следующий год. А не засеешь – и вовсе с голоду помрём. А сам приворовывает.

Я оценивающе посмотрел на парня. Информации с такого болтуна можно получить немало – умеет же судьба подкидывать нужных людей в нужный момент!

– Слушай, Мить, а ты Уваровку такую знаешь? Деревушку.

– Дак конечно, знаю, – он даже фыркнул, словно я спросил его, знает ли он, что солнце на востоке встаёт. – То ещё захолустье! Староста ихний, как к нам ходит за солью аль дёгтем, всё жалуется.

– На что жалуется?

– Да уйти всё хочет. Говорит, деревня заглохла совсем. Боярин-то прежний, что Уваровкой владел, помер давно, а новый носу не кажет. Избы гниют, скотина дохнет. Как зима – так думают, переживут аль нет.

– Не твоё это дело, Митька. Ты лучше скажи – у дружков твоих средство передвижения имелось?

– Чего?

– Лошадь, говорю, есть где припрятана у приятелей твоих?

– Да, на поляне, рядом тут.

– Ну вот и славно, – кивнул я, принимая решение. – В общем, так, Митроха, скакать никуда не надо, иди возьми лошадь и потом берёшь гавриков, да и топай себе обратно к батюшке моему. А меня вот Митька проведёт, раз он дорогу знает.

Митроха вернулся быстро и всё вздыхал:

– Лошадка то одна, а груз тяжелый.

Мы с Митькой подошли помочь. Сначала, взялись за тех, кто не мог идти сам. Взвалили их на лошадь, словно мешки с картошкой. Митроха связал им через живот лошади руки и ноги, чтоб не попадали. Двух других, у которых были сломаны кисти он привязал к седлу, достав веревку из телеги. Перекрестился зачем-то, да и отправился в обратный путь.

Я же продолжил расспрос Митьки. Тот, слово за слово, разошёлся – будто плотину прорвало. Начал рассказывать, что стало много разбойников, особенно на дорогах.

– Народу деваться некуда, боярин, – говорил он, жестикулируя так, словно пытался нарисовать в воздухе карту губернии. – Кто с земли бежит, кто из острогов вырывается, кто от рекрутчины хоронится. Вон, намедни к нам в деревню заявились ночью какие-то, всю скотину перерезали. А до этого на Покров целый обоз с купеческим товаром под Озерками перехватили, всех до единого положили. Такая страсть была – люди боялись вёрст на десять вокруг из домов выходить!

– А у нас как – доедем до Уваровки то? – спросил я, мысленно прикидывая что еще может случиться по дороге.

Митька лишь кивнул, отмахнулся рукой и продолжил рассказ:

– Вот недавно – в Волчьем яру – трактирщика-немца всей семьёй вырезали. Даже девчонку малую не пожалели… – перекрестился, зажмурившись, словно видел эту картину перед глазами. – Говорят, беглые каторжники шалят. А по зиме – возле Сухого моста – целый санный поезд разграбили, что из столицы с товаром шёл. Десять человек охраны положили, а товару на три тыщи рублей увели! Купец, сказывают, умом тронулся с горя.

Я слушал, понимая, что мой путь до Уваровки, похоже, не будет лёгкой прогулкой. Митька же, распалившись, перешёл на внешнюю политику:

– А на южных границах, в государстве-то нашем, набеги продолжаются, – говорил он с таким видом, словно сам недавно вернулся с дипломатических переговоров. – Басурмане шалят, людей уводят. Мой двоюродный брат, Фёдор, в третьем годе под Ростовом в кабалу татарскую попал. Насилу выкупили, двести рублей собрали всем миром!

– А в городах что? – спросил я, пытаясь построить в голове картину этого параллельного мира.

– В городах порядки ужесточились, – Митька понизил голос до шёпота, хотя вокруг не было ни души. – Просто так уже не подойдёшь, особливо к казённым зданиям. Если на рожу не вышел – могут документы спросить на проверку. А не дай Бог, найдут чего запретное – секут нещадно! Вон, Кузьму-сапожника из соседнего села забрали в часть за то, что пьяный песни непотребные орал. Так он неделю в каталажке сидел, да ещё потом двадцать плетей получил.

Я решил перейти к более важному вопросу:

– А про государыню нашу Екатерину Алексеевну что слышно? Правда, что болеет?

Митька понизил голос, словно опасаясь, что его услышат шпионы, спрятавшиеся за каждым деревом:

– Истинная правда, боярин! Ноги у неё отниматься стали, – он сделал страшные глаза. – Но… – тут голос его упал до шёпота, – последние полтора десятка лет у неё появился новый лекарь. Мудрёный такой, сказывают, не нашенский. И лечит не как все прочие – ни пиявок, ни кровопусканий, а какими-то зельями да притирками заморскими. Поговаривают, что он то ли чернокнижник, то ли масон какой…

– Масон? Что ты такое несёшь? – удивился я.

– Дак не я это, боярин! Люди сказывают, – заторопился Митька. – Болтают, что с тех пор, как этот лекарь матушку-царицу взял в оборот, стала она после хворей быстрее оправляться.

– Что ещё знаешь? Что в мире творится?

– Дык это… В Польше волнения были, – Митька почесал затылок. – Бунтовали поляки-то. Говорят, что к нам собирались идти, но казаки наши их шибко потрепали – три тыщи одних убитых! Так, сказывают, по тракту кровь текла, пока дожди не пошли видно было. А Суворов-то наш, Александр Васильич, так разъярился, что велел всех пленных пороть, а предводителей на колы сажать. То давно уже было, но с тех пор поляки тихие стали, как мыши.

– А что с престолонаследником нашим? С Павлом Петровичем?

– Он сейчас самый первый помощник Екатерины Великой, – тут голос Митьки стал особенно серьёзным. – Она хворает крепко, и часть власти перешла в его руки. Он войском занимается, казной ведает. И что сказать – жёсткий он, Павел-то Петрович! Многих бояр, что при матушке-царице в фаворе были, разогнал. А кой-кого и под суд отдал за казнокрадство. Готовится, как говорят, к возможной войне с французами.

– С французами? – удивился я. – Почему?

– А Бог его знает, боярин! Я ж тёмный человек, почти не грамотный. Только болтают, что у них там революция случилась – царя своего сбросили. А теперь и до нас добраться хотят, чтоб и наши бояре того… без голов остались.

Я внимательно вслушивался в рассказ Митьки, пытаясь составить в голове картину. Ход истории здесь явно сильно отличался от того, что я знал из учебников.

– Вы, стало быть, в Уваровку направляетесь? – переспросил Митька, заметив, что я задумался. – Дорогу-то я знаю, провожу, тут можете быть уверены.

Я кивнул, осматривая поваленное дерево. Ситуация с разбойниками могла закончиться куда хуже, но теперь у меня появился неожиданный проводник. И, похоже, источник бесценной информации об этом чудном мире, в который меня занесла судьба.

– Ладно, Митька, рули к Уваровке, поговорить и в дороге можно. А там, глядишь, и до Уваровки моей доберёмся.

Митя со знанием дела обошел телегу, поправил завязки на упряжке лошади. Оглядевшись, я указал на брошенные вилы и дубинки душегубов. Митька кивнул и принялся укладывать их в телегу – в хозяйстве пригодятся. Уложив так, чтоб не мешали в дороге, и мы тронулись в путь.

Глава 4

По дороге я продолжил расспрашивать Митьку:

– А вот откуда ж ты всё про это знаешь-то, скажи мне на милость? Как-то для крепостного, да ещё и такого молодого, слишком познавательно ты говоришь. Буковки складываешь, про стражу размышляешь…

Митька шмыгнул носом и, видя, что я настроен благодушно, осторожно продолжил.

– Так, батюшка Николай из Спасского научил, – сказал он, поглядывая на меня исподлобья, будто опасаясь, что я вот-вот переменюсь в лице и прикажу высечь его за одну только грамотность. – Он в соседнюю деревню каждую осень приезжает, и на неделю или две остаётся. В избе у старосты садится, книги разные с крестами на обложке достаёт.

Парнишка вдруг слегка оживился, тень улыбки мелькнула на его губах.

– А мы, пацаны, с гороховой лепёшкой к нему и слетались, как комары на огонь. Ну, он даже не священник был, а так, дичок, как он говорил, но буквы знал.

– Дьячок, – машинально поправил я, пытаясь представить эту картину: деревенские мальчишки, сгрудившиеся вокруг церковнослужителя, который учит их читать в обмен на гороховые лепёшки.

– Ага, дьячок, – закивал Митька. – Говорил: «Читайте, свет в голове зажжётся». А мы смеялись – какой такой свет, если он у Фомы-то не зажёгся? Он и читать умел и считал в уме, а в сенях всегда об угол бился в темноте.

Я прикусил губу, чтобы не улыбнуться. Было что-то удивительно трогательное в этой наивной логике: если чтение зажигает внутренний свет, почему же грамотный человек не видит темноте?

– Но батюшка всё-таки был упрямый, – продолжал парень, уже смелее. – Заставлял нас по складам бубнить. И цифры на дощечках углём писал, нас учил. Один раз даже газету привёз, «Санкт-Петербургские ведомости» называлась. Ветхая, правда. А там про войну с турками было написано, про бунты где-то на Урале.

Я резко подался вперёд, заинтересовавшись. Вот оно! Информация из первых рук об этом альтернативном мире.

– И что там писали про бунты? – спросил я как можно безразличнее.

Митька наморщил лоб, вспоминая.

– Ну, что царские войска разбили басурманов на Яике… то есть на Урале, значит. И атамана ихнего казнили – Петру… Пучов… не упомню фамилию.

«Пугачёв?» – хотел было подсказать я, но вовремя прикусил язык. А вдруг это был совсем другой бунтовщик? В этой реальности даже Екатерина II дожила до 1807 года. Кто знает, какие ещё сюрпризы история здесь преподнесла?

– Мы когда читали газету, я даже как-то спросил: «А правда, батюшка, что царица – немка?» – Митька нервно глотнул. – Он аж побледнел и зашипел: «Молчи, говорит, дурак!» Но потом, спустя время, втихаря объяснил, мол, Екатерина Алексеевна – мать земли русской, а прочее – всё это брехня бунтовщиков да подстрекателей.

Я задумчиво потёр подбородок. Сведения, которые давал мне Митька, были бесценны для понимания этого мира. Да и выглядел он толковым малым, не чета этим лесным душегубам.

– Продолжай, Митька. Что ещё дьячок рассказывал?

Парень, приободрённый моим интересом, продолжил:

– Вот от него я и про французов узнал, и про поляков. Говорил, там у них народ королей на плаху тащит, а у нас тихо. – Митька улыбнулся. – А ещё я любил в щель в заборе подслушивать, когда сборщик подати приезжал от боярина да со старостой и мужиками разговаривал. Про налоги, про рекрутов, про то, что в мире творится. Вот в голове оно и складывалось. Вот и знаю кое-что.

– Ну, я смотрю, ты молодец, – похвалил я его. – Образованный. Дальше то куда намылился?

Он смущённо потупился и говорит:

– Ну, если вы меня наказывать не будете… То и сам не знаю. Вот сейчас до Уваровки вас провожу. А там, может, в монастырь подамся.

Я взглянул на этого тощего паренька, в котором странным образом сочетались крестьянская наивность и недетская смекалка. Что-то подсказывало мне, что он может пригодиться. В конце концов, мне предстояло как-то выживать в чужом времени, в полуразрушенной избе посреди заброшенной деревни. Помощник, особенно такой смышлёный, не помешает.

– Ты это с монастырём брось, – сказал я решительно. – Давай-ка пока при мне побудешь. Мне толковые люди нужны.

Лицо Митьки просветлело, словно солнце выглянуло из-за туч. – Ой, спасибо, боярин, за доброту вашу!

– Да что уж, – смутился я. – Да и не боярин я, а так… помещик получается мелкопоместный. – Я невесело усмехнулся, вспомнив про пятнадцать дворов деревни Уваровки, которая теперь, по воле судьбы, была моей.

– Да хоть горшком назови, только в печь не ставь, – выпалил Митька и сам смутился от своей дерзости.

Я рассмеялся – первый раз за весь этот безумный день. Парнишка был прав: титулы и звания сейчас значили меньше всего. Главное – выжить в этом странном мире, и желательно не превратиться в такого же никчёмного прожигателя жизни, каким, судя по всему, был настоящий Егор.

Телега с каждой кочкой всё сильнее пинала меня в пятую точку, будто мстя за всех начальников, которым я когда-либо дерзил. Народная мудрость не врёт: русские дороги – это отдельный круг ада, особенно в начале XIX века. То, что в моём времени гордо называлось «грунтовка», здесь считалось шикарной магистралью.

Несмотря на все прелести дорожного дискомфорта, я находил время, чтобы разглядывать всё вокруг. Всё-таки девственная природа разительно отличалась от той, с которой меня перебросило сюда из XXI века. Никаких линий электропередач, разрезающих горизонт, никаких пластиковых бутылок в кустах, никакого запаха выхлопных газов. Воздух был настолько чистым, что с непривычки кружилась голова – словно я забрался на высокогорье.

Леса стояли сплошной стеной, тёмные и непроходимые, подступая вплотную к дороге. Временами между деревьями мелькали тени – возможно, лесные жители, которым не было никакого дела до ещё одного человека, проезжающего мимо их владений.

– Глянь-ка, барин, – внезапно подал голос Митяй, указывая куда-то в сторону. – Ишь, лосиха с лосёнком. Редкость по нынешним временам.

И действительно, метрах в ста от дороги, на небольшой поляне, величественно и невозмутимо щипала траву лосиха, а рядом с ней топтался тощеногий лосёнок, неуклюже тыкаясь мордой в бок матери.