Воронцов. Перезагрузка

— Митроха, я тебе дорогу где-то перешёл, что ли? — решил я взять быка за рога.

— Чего? — он даже поперхнулся от неожиданности.

— Не разговариваешь почти, отворачиваешься. Я тебе чем не угодил?

— Так это… — крестьянин помялся, а потом внезапно выпалил: — Вы ж, барин, в прошлый раз, как в наших краях были, Сидоровой дочкой на сеновале кувыркались. А потом Кузьму-конюха до полусмерти плёткой отходили, когда он вам про то слово молвил. Я его потом две версты на себе волок, до самой деревни.

Твою мать. Ну, спасибо тебе, Егор Андреевич! Не мог оставить мне тело с более приличной репутацией?

— Послушай, я… — я замялся, не зная, что сказать. Не объяснять же крестьянину про параллельные миры, перемещение сознания и прочую мистику. — Я изменился. Это больше не повторится.

Митроха покосился на меня, и по лицу его было понятно, что он не верит ни единому слову:

— Да уж, на меня не кидаетесь, и то хорошо, — и снова отвернулся.

Разговор явно не клеился. Я решил помолчать и насладиться пейзажем, если такое вообще возможно, когда тебя подбрасывает на каждой кочке. Поля сменялись перелесками, иногда встречались деревушки — маленькие, в десяток дворов. Крестьяне при виде нашей телеги низко кланялись, и я кивал в ответ, чувствуя себя при этом самозванцем.

Через какое-то время дорога свернула в лес. Деревья сомкнулись над головой плотным пологом, оставляя лишь узкую полосу голубого неба. Стало прохладнее и темнее. Даже Митроха как будто напрягся, поглядывая по сторонам.

Проехав с полкилометра по лесной дороге, мы упёрлись в поваленное дерево, перегородившее путь. Я быстро осмотрел ствол — не трухлявый, не подгнивший. Срезы ровные. Срублено, не само упало.

«Ну отлично — классика. Сейчас нас будут грабить», — мысленно выругался я.

И не успел я открыть рот, чтобы предупредить Митроху, как из-за ближайших кустов выскочили четверо здоровенных мужиков. У троих в руках были увесистые дубины, у четвёртого — вилы. Рожи небритые, в глазах — смесь жадности и тупой решимости. Краем глаза я заметил шевеление в кустах напротив — там прятался ещё один, поменьше ростом.

— Ну чё, господа хорошие, приехали, — осклабился самый мордатый, видимо, главарь. — Чаво везём по нашей землице?

Глава 3

Митроха, вместо того чтобы прикинуться ветошью, вдруг расправил плечи:

— Да это ж земля боярская! Боярина Воронцова! — и, гордо кивнув на меня, добавил: — И между прочим, как раз вот боярский сын сзади!

«Ой, дурааак. Кто ж тебя за язык-то тянет, олух?!» — я чуть не застонал вслух.

Душегубы переглянулись и заметно оживились.

— Дык это лучшее, чё могло случиться! — радостно оскалился щербатый разбойник. — Значить, и в сундуке не сено, да и в бауле чавой-то ценное найдётся.

— Слышь, барин, — подал голос третий, с перебитым носом, — ты не серчай. Мы тебя не тронем. Так, пощупаем малость, чё везёшь. Подать, значица, соберём за проезд.

— По нашей-то земельке, — добавил четвёртый с вилами, гнусно хихикнув.

Пока трое разбойников пытались изобразить из себя таможенников, один медленно обходил телегу с явным намерением зайти со спины. Я заметил манёвр, но виду не подал. Решил потянуть время.

— Послушайте, мужики, — сказал я спокойно, — я сын боярина. Если сейчас разойдёмся миром, сделаю вид, что ничего не было. Одумайтесь.

Разбойники заулыбались, переглядываясь.

— Слыхал, Хромой? — обратился один к главарю. — Барчук сказывает, чтоб мы адумались. А чаво думать-то? И так всё ясно! — и довольно загоготал.

— Дык это!.. мы ж то не со зла, — подхватил другой, криво улыбаясь. — Мы ж только малость поглядим, чаво у тебя. Может, сам и отдашь чаво? По доброй воле?

Из кустов напротив раздался тонкий голос:

— Дядя Хромой, а может, правда не надо? Вон там на дороге стража была…

Я повернул голову и увидел молодого парнишку, едва ли старше шестнадцати. Худой, с испуганными глазами — он явно не вписывался в компанию матёрых разбойников.

— Заткнись, Митька! — рявкнул главарь.

Понимая что ситуация накаляется, я спрыгнул с телеги и в этот момент тот, что зашёл мне за спину, замахнулся дубиной, целясь по голове.

Я, тот который Алексей, ещё в институте получил первый кю по айкидо — почти первый дан, между прочим — и сейчас интуитивно попытался применить один из базовых приёмов: уйти с линии атаки и, используя инерцию противника, швырнуть его на остальных.

Почти всё получилось, если бы не два казуса.

Во-первых, тело-то было не моё — ни гибкости, ни плавности движений. Хотя сила, надо признать, имелась.

Во-вторых, мужик оказался крепкий, стоял как вкопанный. Выходит, в удар особо не вкладывался — просто хотел слегка «тюкнуть по темечку».

Но всё же, дёрнув его за руку с дубинкой, я вывел нападавшего из равновесия и провёл стандартный котэ-гаэси — захватил запястье державшее дубинку и, выворачивая его, бросил его через разворот кисти. Тот завалился с диким воплем.

Те трое явно не ожидали, что их приятель вместо успешного нападения вдруг полетит на них. Чем я и воспользовался. Пока они соображали, что происходит, я подбил колено ближайшему из них — тому, что с вилами. Он тоже с воем повалился на землю, выронив своё оружие. От второго я ловко отскочил в сторону когда он замахнулся дубиной, а третий, с гнилыми зубами, бросился поднимать первого упавшего.

Я кружился вокруг них как волчок, стараясь держать всех в поле зрения. Габариты мужиков, конечно, впечатляли — каждый на полторы головы выше меня и раза в два шире в плечах. Но двигались они с грацией беременных коров, каждый замах дубиной телеграфировали заранее, будто давая мне время подготовиться. Против такого даже неповоротливое тело Егора оказалось в выигрыше.

— Держи его, леший! — орал главарь, пытаясь ухватить меня за сюртук.

— Руку! Руку сломал, ирод! — взвыл его подельник, когда я перехватил его запястье и резко вывернул.

Через минуту трое из четверых выбыли из строя: у двоих скорее вссего переломаны кисти рук, у третьего выбито колено. Они катались по земле, воя от боли и поминая всех святых вперемешку с грязными ругательствами.

Митроха, видя, что шансы неожиданно переместились на нашу сторону, проявил завидную сообразительность. Выхватив откуда-то из-под сена небольшой топор, он подкрался сзади к Хромому и коротко, без замаха, тюкнул его обухом по затылку. Главарь рухнул, как подкошенный.

— Надобно связать душегубов да боярину сообщить, — сказал Митроха деловито, будто каждый день разбирался с разбойными шайками.

В этот момент из кустов вышел давешний парнишка — без оружия, с расставленными в стороны руками.

— Не губите, батюшка, — дрожащим голосом попросил он. — Я не хотел с ними идти. Они меня силой заставляли…

Я повернулся к Митрохе:

— Бери коня, скачи к боярину. Одна нога тут, другая там. Только свяжи их хорошенько сначала. А я тут подожду, с предводителем душегубов пообщаюсь.

— Кто предводитель-то? — не понял крестьянин, озадаченно глядя на бесчувственного Хромого.

— Так вот же он, — сказал я, кивнув на парня.

Тот побледнел так, что, казалось, вот-вот грохнется в обморок.

— Я? Нет! Нет, батюшка, это неправда! Это Хромой, он главный! Я просто… я…

— Ты-то откуда здесь взялся? — перебил я его, внезапно осознав, что этот разговор может оказаться куда информативнее всех моих расспросов Митрохи. — Говори, если жизнь дорога.

Парень сглотнул, явно соображая, стоит ли врать или лучше сказать правду. В глазах у него плескался страх человека, которого занесло не в то место и не в то время, — я сам испытывал нечто подобное, когда очнулся в теле Егора.

— Я… я из Высоких Прудов, — наконец выдавил он. — Сирота я. У тётки жил, да только она померла по зиме. Работы нету, есть нечего… На большак вышел, думал, в город подамся. А тут они, — кивок на разбойников, — прибились. Говорят, кормить будут, денег дадут, только помогай нам малость… А как понял, чем промышляют, уйти хотел. Так Хромой сказал — только через его труп. Убьёт, говорит, ежели сбегу.

Я слушал и думал, что таких историй в любом веке по три на версту. Особой жалости во мне не шевельнулось, а вот арифметика была понятная: жрать нечего, зовут — идёшь.

— Ладно. — Митроха тем временем споро вязал разбойников. — Подходи, не трону. Пока. Лучше расскажи, что у тебя в твоих Высоких Прудах стряслось, раз ты оттуда ушёл.

— Так, а чего там? Тётка как померла, так староста и сказал: либо иду как мужик работать на деревню, либо чтоб выметался, ему мол дармоедов не надо. Я и пошёл. Да только… не поспевал за ними. Сначала те молчали, а потом дядька Дима взял да сказал, что меньше всех работаю. А я старался, из шкуры лез.

— И что дальше?

— А дальше староста сказал, что дом-то вовсе и не тёткин, а жила она в нём, пока податок уплачивала. А я, выходит, и не могу его уплачивать. А я просился к старосте работать. Я и читать умею и считать.

— Грамоте обучен?

— Да не. Просто умею.

— А что в мире делается, знаешь? А то давно я из дома не выбирался, новостей не знаю.

Митька затоптался на месте и принялся мять в руках потрёпанную шапку.

— И… с чего начинать-то?

— Для начала представься. По-людски, тут тебе не разбойная шайка.

— Митька я. — Он смотрел куда-то мне в плечо. — Митькой и кличут.

— Дмитрий, стало быть?

Парень замотал головой:

— Не-е, боярин, Дмитрием меня не кличут. Митька, так всегда звали. Батюшка до крещения не дожил, а матушка… — он запнулся, — словом, Митька я.

— Ну, Митька так Митька. Рассказывай, что знаешь. Что в деревнях творится?

— Так что рассказывать-то? — Он пожал плечами, и глаза у него разом зажглись. — Беда у нас, боярин, неурожаи большие, третий год кряду. Подать большу́ю платим, тягло тяжкое. Староста в Высоких Прудах уж который месяц волком воет — жаловался намедни, что ничего не останется на засев на следующий год. А не засеешь — и вовсе с голоду помрём. А сам приворовывает.

Я оценивающе посмотрел на парня. Информации с такого болтуна можно получить немало — умеет же судьба подкидывать нужных людей в нужный момент!

— Слушай, Мить, а ты Уваровку такую знаешь? Деревушку.

— Дак конечно, знаю, — он даже фыркнул, словно я спросил его, знает ли он, что солнце на востоке встаёт. — То ещё захолустье! Староста ихний, как к нам ходит за солью аль дёгтем, всё жалуется.

— На что жалуется?

— Да уйти всё хочет. Говорит, деревня заглохла совсем. Боярин-то прежний, что Уваровкой владел, помер давно, а новый носу не кажет. Избы гниют, скотина дохнет. Как зима — так думают, переживут аль нет.

— Не твоё это дело, Митька. Ты лучше скажи — у дружков твоих средство передвижения имелось?

— Чего?

— Лошадь, говорю, есть где припрятана у приятелей твоих?

— Да, на поляне, рядом тут.

— Ну вот и славно. Значит, так, Митроха: скакать никуда не надо. Возьмёшь ихнюю лошадь, заберёшь гавриков и топай себе обратно к батюшке моему. А меня Митька проведёт, раз он дорогу знает.

Митроха сходил на поляну и вернулся быстро, но вздыхал всю дорогу:

— Лошадка-то одна, а груз немалый.

Мы с Митькой подошли помочь. Сначала взялись за тех, кто не мог идти сам, взвалили их поперёк спины, и Митроха связал им руки с ногами под конским брюхом, чтоб не попадали. Двоих со сломанными кистями он привязал к седлу верёвкой из телеги. Перекрестился зачем-то и тронулся в обратный путь.

Я вернулся к Митьке, и парня прорвало. Разбойников, по его словам, на дорогах развелось немерено.

— Народу деваться некуда, боярин. — Он размахивал руками, рисуя в воздухе не пойми что. — Кто с земли бежит, кто из острогов вырывается, кто от рекрутчины хоронится, а кому и просто жрать нечего. Вон, намедни к нам в деревню заявились ночью какие-то, всю скотину перерезали. А до этого на Покров целый обоз с купеческим товаром под Озерками перехватили, всех до единого положили. Такая страсть была — люди вёрст на десять вокруг из домов выходить боялись!

— А мы-то до Уваровки доедем?

Митька отмахнулся и погнал дальше:

— Вот недавно в Волчьем яру трактирщика-немца всей семьёй вырезали. Даже девчонку малую не пожалели… — Он зажмурился и перекрестился. — Говорят, беглые каторжники балуют. А по зиме возле Сухого моста разграбили целый санный поезд, что из столицы с товаром шёл. Десять человек охраны положили, а товару на три тыщи рублей увели! Купец, сказывают, умом тронулся с горя.

Дорога нравилась мне всё меньше.

— А на южных границах война вечная, — не унимался Митька. — Басурмане шалят, людей уводят. Мой двоюродный брат, Фёдор, в третьем годе под Ростовом в кабалу татарскую попал. Насилу выкупили, двести рублей всем миром собирали!

— А в городах?

— Строго стало. — Митька оглянулся на пустую дорогу. — Просто так уже не подойдёшь, особливо к казённым зданиям. Если на рожу не вышел, могут документы спросить на проверку. А не дай Бог, найдут чего запретное — секут нещадно. Вон, Кузьму-сапожника из соседнего села забрали в часть за то, что пьяный песни непотребные орал. Неделю в каталажке продержали, да ещё двадцать плетей всыпали.

Всё это было любопытно, но меня интересовало другое.

— А про государыню нашу Екатерину Алексеевну что слышно? Правда, что болеет?

— Истинная правда, боярин! Ноги у неё отниматься стали. — Митька сделал страшные глаза и придвинулся ближе. — Но… последние полтора десятка лет у неё новый лекарь появился. Мудрёный такой, сказывают, не нашенский. И лечит не как все прочие — ни пиявок, ни кровопусканий, а какими-то зельями да притирками заморскими. Поговаривают, что он то ли чернокнижник, то ли масон какой…

— Масон? Что ты такое несёшь? — удивился я.

— Дак не я это, боярин! Люди сказывают, — заторопился Митька. — Болтают, что с тех пор, как этот лекарь матушку-царицу взял в оборот, стала она после хворей быстрее оправляться.

— Что ещё знаешь? Что в мире творится?

— Дык это… В Польше волнения были, — Митька почесал затылок. — Бунтовали поляки-то. Говорят, что к нам собирались идти, но казаки наши их шибко потрепали — три тыщи одних убитых! Так, сказывают, по тракту кровь текла, пока дожди не пошли видно было. А Суворов-то наш, Александр Васильич, так разъярился, что велел всех пленных пороть, а предводителей на колы сажать. То давно уже было, но с тех пор поляки тихие стали, как мыши.

— А что с престолонаследником? С Павлом Петровичем?

— Он сейчас у Екатерины Великой первый помощник. — Митька приосанился. — Она хворает крепко, часть власти в его руки и перешла. Он войском занимается, казной ведает. И что сказать — жёсткий он, Павел-то Петрович! Многих бояр, что при матушке-царице в фаворе были, разогнал. А кой-кого и под суд отдал за казнокрадство. Готовится, говорят, воевать с французами.

— С французами-то за что?

— А Бог его знает, боярин! Я ж тёмный человек, почти не грамотный. Только болтают, что у них там революция случилась — царя своего сбросили. А теперь и до нас добраться хотят, чтоб и наши бояре того… без голов остались.

Я молчал и складывал в уме. В моей истории Павел просидел на троне четыре года с небольшим, а потом его задушили офицерским шарфом в собственной спальне. Здесь он до седых волос ходит в наследниках, разгоняет казнокрадов и готовит армию к войне. Такого Павла я не знал совсем.

— Вы, стало быть, в Уваровку направляетесь? — окликнул меня Митька. — Дорогу-то я знаю, провожу, тут можете быть уверены.

Я кивнул, осматривая поваленное дерево. Ситуация с разбойниками могла закончиться куда хуже, но теперь у меня появился неожиданный проводник. И, похоже, источник бесценной информации об этом чудном мире, в который меня занесла судьба.

— Ладно, Митька, рули к Уваровке, поговорить и в дороге можно. А там, глядишь, и до Уваровки моей доберёмся.

Митя со знанием дела обошел телегу, поправил завязки на упряжке лошади. Оглядевшись, я указал на брошенные вилы и дубинки душегубов. Митька кивнул и принялся укладывать их в телегу — в хозяйстве пригодятся. Уложив так, чтоб не мешали в дороге, и мы тронулись в путь.

Глава 4.

— А откуда ж ты всё это знаешь, скажи мне на милость? Для крепостного, да ещё такого молодого, больно ты познавательно говоришь. Буковки складываешь, про стражу рассуждаешь…

Митька шмыгнул носом. Убедился, что бить его прямо сейчас никто не собирается, и заговорил:

— Так батюшка Николай из Спасского научил. — Смотрел он при этом исподлобья: видно, ждал, что меня переклинит на него за одну только грамотность. — Он в соседнюю деревню каждую осень приезжает и на неделю-другую остаётся. В избе у старосты садится, книги разные с крестами на обложке достаёт.

Парень оживился.

— А мы, пацаны, с гороховой лепёшкой к нему и слетались, как комары на огонь. Ну, он даже не священник был, а так, дичок, как он говорил, но буквы знал.

— Дьячок, — поправил я.

Гороховая лепёшка в обмен на азбуку. Судя по тому, как Митька об этом рассказывал, цена была немаленькая.

— Ага, дьячок, — закивал он. — Говорил: «Читайте, свет в голове зажжётся». А мы смеялись — какой такой свет, если он у Фомы-то не зажёгся? Он и читать умел, и считал в уме, а в сенях всегда об угол бился в темноте.

Я отвернулся, чтобы парень не видел, как меня разбирает.

— Но батюшка упрямый был, — Митька осмелел. — Заставлял нас по складам бубнить. И цифры на дощечках углём писал, нас учил. Один раз даже газету привёз, «Санкт-Петербургские ведомости» называлась. Ветхая, правда. А там про войну с турками было написано, про бунты где-то на Урале.

Я чуть не подскочил на телеге. Газета. Печатный текст этого мира, пусть и пересказанный по памяти шестнадцатилетним пацаном. Всё, что я собрал за день, добыто из чужих ртов — сперва нянькиных, потом Митькиных, — и проверить это было нечем. Газета врёт иначе. В датах и фамилиях она врёт куда реже деревенской молвы.

— И что там писали про бунты?

Митька наморщил лоб.

— Ну, что царские войска разбили басурманов на Яике… то есть на Урале, значит. И атамана ихнего казнили — Петру… Пучов… не упомню фамилию.

«Пугачёв», — чуть не подсказал я, но прикусил язык. Фамилия ложилась, и Яик ложился, и то, что бунт в итоге задавили, тоже. Первая точка, в которой обе мои истории сошлись.

Радоваться было рано. Пугачёвщина у меня в учебнике приходилась на середину семидесятых, и Екатерина тогда сидела на престоле в обеих версиях. Значит, разошлись мы с этим миром позже — где-то между тем бунтом и тем годом, когда моя государыня умерла, а здешняя выжила. Тридцать лет коридора, в котором надо будет найти развилку. Кому надо, я пока не понимал, но в голове это отложилось само.

— Мы когда газету читали, я и спросил: «А правда, батюшка, что царица — немка?» — Митька сглотнул. — Он аж побледнел и зашипел: «Молчи, дурак!» А после, спустя время, втихаря объяснил: Екатерина Алексеевна — мать земли русской, а прочее брехня бунтовщиков да подстрекателей.

Парень болтал охотно, и меня это устраивало. На фоне лесных душегубов он смотрелся почти профессором.

— Продолжай. Что ещё дьячок рассказывал?

— Вот от него я и про французов узнал, и про поляков. Говорил, там у них народ королей на плаху тащит, а у нас тихо. А ещё я любил в щель в заборе подслушивать, когда сборщик подати приезжал от боярина да со старостой и мужиками разговаривал. Про подати, про рекрутов, про цены на соль, про то, что в мире творится. Вот в голове оно и складывалось.

— Молодец. Образованный. Дальше-то куда намылился?

Он смущённо потупился и говорит:

— Ну, если вы меня наказывать не будете… То и сам не знаю. Вот сейчас до Уваровки вас провожу. А там, может, в монастырь подамся.

Я посмотрел на тощего парня в драной рубахе. Читать умеет, считает, подслушивает у забора и запоминает услышанное на годы вперёд. В разваленной избе посреди чужого века такой пригодится мне куда больше, чем монастырю.

— Ты это с монастырём брось. Побудешь пока при мне. Мне толковые люди нужны.

Митька просиял так, что я слегка устыдился.

— Ой, спасибо, боярин, за доброту вашу!

— Да что уж. И какой я боярин… мелкопоместный помещик, вот и весь сказ.

Пятнадцать дворов Уваровки, доставшиеся мне вчера утром, на звание не тянули совсем.

— Да хоть горшком назови, только в печь не ставь, — выпалил Митька и сам смутился от своей дерзости.

Я рассмеялся — первый раз за весь этот безумный день. Парнишка был прав: титулы и звания сейчас значили меньше всего. Главное — выжить в этом странном мире, и желательно не превратиться в такого же никчёмного прожигателя жизни, каким, судя по всему, был настоящий Егор.

Телега с каждой кочкой всё сильнее пинала меня в пятую точку, будто мстя за всех начальников, которым я когда-либо дерзил. Народная мудрость не врёт: русские дороги — это отдельный круг ада, особенно в начале XIX века. То, что в моём времени гордо называлось «грунтовка», здесь считалось шикарной магистралью.

Несмотря на все прелести дорожного дискомфорта, я находил время, чтобы разглядывать всё вокруг. Всё-таки девственная природа разительно отличалась от той, с которой меня перебросило сюда из XXI века. Никаких линий электропередач, разрезающих горизонт, никаких пластиковых бутылок в кустах, никакого запаха выхлопных газов. Воздух был настолько чистым, что с непривычки кружилась голова — словно я забрался на высокогорье.

Леса стояли сплошной стеной, тёмные и непроходимые, подступая вплотную к дороге. Временами между деревьями мелькали тени — возможно, лесные жители, которым не было никакого дела до ещё одного человека, проезжающего мимо их владений.

— Глянь-ка, барин, — внезапно подал голос Митяй, указывая куда-то в сторону. — Ишь, лосиха с лосёнком. Редкость по нынешним временам.

И действительно, метрах в ста от дороги, на небольшой поляне, величественно и невозмутимо щипала траву лосиха, а рядом с ней топтался тощеногий лосёнок, неуклюже тыкаясь мордой в бок матери.

— А что, много лосей повыбили? — спросил я, наблюдая за животными.

— Дык это… Зверья-то много извели. Охоты барские, да голодные годы, вот мужики сами и промышляют… — Митяй неопределённо махнул рукой. — Раньше, сказывают, столько было всего, что за день пяток лосей можно было добыть. А теперь по неделе в лесу сидишь — хорошо, если след какой увидишь.

Ближе к вечеру мы стали подъезжать к Уваровке, о чём мне с нескрываемым облегчением сообщил Митяй.

Первое, что поразило меня при виде деревни — это тишина. Тихо, как на кладбище, только ветер шелестит в высокой траве, да где-то вдалеке лает собака.

— Ну что ж, скажу, впечатления специфические, — пробормотал я себе под нос, оценивая свои будущие владения.

Правильно бабка сказала — захудалая деревенька. Подъезжая, я насчитал семнадцать домов, три из которых были покосившимися и, можно сказать, на ладан дышали. Один вообще стоял с провалившейся крышей, зияя пустыми глазницами окон.

Увидев один, самый крепкий дом, с высоким тесовым забором и резными наличниками на окнах, я указал на него Мите, чтобы правил туда. Издалека он производил внушительное впечатление — добротный, крепкий, явно принадлежащий не последнему человеку в деревне.

— Не так уж и плох, — с надеждой подумал я, что самый приличный дом в деревне и есть мое имение.

Подъезжая к дому по центральной, так сказать, улице (на самом деле — просто широкой полосе утоптанной земли между рядами изб), я заметил, что с некоторых дворов стали выходить люди и поглядывать на нас. Женщины в длинных сарафанах и платках, прикрывая рот рукой, что-то шептали друг другу. Мужики, опёршись на заборы, провожали нас настороженными взглядами. Мальчишка лет десяти, лохматый и соломенно-белый, помчался впереди телеги, видимо, оповещая деревню о прибытии важного гостя.

Подъезжая к дому, я до последнего надеялся, что именно он и есть бабкиным, но каково же было моё разочарование, когда дверь раскрылась и на порог вышел довольно крепкий мужик лет пятидесяти, с окладистой бородой и пронзительным взглядом из-под кустистых бровей. Он был одет лучше большинства крестьян — в чистую рубаху и штаны, заправленные в начищенные сапоги, не лапти.