Похищение во благо

Оставшийся день до ужина и сам ужин я провела в тишине и одиночестве, только Мари, как всегда, кружила рядом, пытаясь развлечь меня своими историями. Как бы я ни любила её голос и искреннюю заботу, в этот раз я пропустила все до единой истории мимо ушей. Даже моя любимая еда так и осталась лежать в тарелке нетронутой.

Путь на третий этаж, к дверям покоев Дракона, занял у меня гораздо больше времени, чем обычно. Я лихорадочно размышляла: с чего начать? Стоит ли сразу просить не выгонять меня или лучше пасть на колени? А может, вообще не заходить, а немедленно покинуть поместье? Не умолять, не унижаться, а просто бежать. Последнее казалось самым правильным, но обдумать эту мысль я не успела — костяшки пальцев по привычке несколько раз ударили в дверь.

Ещё не поздно уйти — лихорадочно подумала я, делая полшага назад, но за дверью уже послышалось низкое, чуть усталое:

— Входи.

Задержав дыхание, я толкнула дверь и вошла.

Мужчина сидел в глубоком кресле у камина, вытянув босые ступни к огню. В руках он держал книгу, но читал ли он её на самом деле или просто прятал взгляд, лишь бы не смотреть на лгунью? Только я открыла рот, намереваясь выплеснуть заготовленные извинения, как алые глаза взметнулись к моему лицу. Слова застряли в горле. Он выглядел таким уставшим В тусклом свете на бледной коже чётко проступали тени, залегшие под глазами. Аркаэль устало провёл рукой по лицу, и в отсветах пламени на его левом запястье блеснул браслет. Тот самый, что я подарила. Почему-то при виде него мне стало легче.

— Думаю, тебе есть, что мне рассказать, — произнёс он низко, с лёгкой хрипотцой. Указал рукой на кресло рядом с собой. — Присаживайся. И начинай.

Я сделала шаг к креслу, но замерла на полпути, судорожно сжав в кулаках ткань платья. Он хочет правду, и я сама стремилась её рассказать Но хочу ли я её вспоминать? Готова ли я вывернуть душу наизнанку, обнажив все секреты, что хранила годами? И что будет потом? Выслушает и выставит вон? Или решит, что с моими силами я стала более ценным ресурсом, и, как предупреждал Джимми, превратится в подобие герцога?

Алые глаза взглянули на меня с немым вопросом и странным беспокойством, и мрачные предчувствия тут же отступили. Если правда позволит мне остаться здесь, я расскажу всё. Даже если он решит использовать меня иначе — это в сотни раз лучше моей прошлой жизни. В его доме у меня было всё, о чём я только смела мечтать: просторная комната, горячая еда, титул и, главное, возможность больше не прятаться. Я готова отдать ему свой дар, лишь бы то, что я приобрела, осталось со мной.

Глубокое кресло было прогрето жаром камина. Я устроилась в нём, по привычке поджав под себя ноги, и, глядя на танцующие языки пламени, начала рассказ. Я сознательно не смотрела на Дракона, хотя кожей чувствовала, как он впился в меня взглядом. Вспоминать прошлое было мучительно, но, если быть честной, я его никогда и не забывала.

Я начала свою исповедь с самого истока — с матери, которая была служанкой в доме отца. Я не запомнила её лица: она исчезла почти сразу после родов. Отец никогда не уточнял, выгнал он её или она сбежала сама, но я почему-то была уверена во втором. Зная характер герцога, я не сомневалась, что моё появление вряд ли входило в его планы. Скорее всего, мать просто не выдержала позора и решила оставить меня, лишь бы спастись. Я не знала о ней ничего — ни имени, ни внешности, ни того, жива ли она сейчас. Могла лишь догадываться, что она была красива, ведь отец не посмотрел бы на замарашку, и наверняка была наделена магией — той самой силой, что теперь течёт в моих жилах.

Я поведала о своём детстве. О том, что Каэль, скорее всего, и так уже знал: оно было далеко не сахарным. До пробуждения дара я служила громоотводом для всех семейных бед: от плохой погоды до ужасных оценок братьев или внезапной зубной боли Вивьен. Меня порицали за каждый вдох, а чтобы я не мозолила глаза, «уроки воспитания» обычно проходили в сыром подвале.

— А как только появился дар меня тут же решили проверить на прочность. Убедиться, что мой «божий» дар рабочий и что за его счёт можно хорошо обогатиться. Ко мне могли привезти за день до пяти раненых, больных и умирающих. Я лечила их всех, не имея права на передышку — стоило мне только попросить отдохнуть, как я мгновенно становилась бесполезной. И тогда меня снова «воспитывали».

Каэль не перебивал. В тишине комнаты слышался лишь треск прогорающих поленьев. Я не смела взглянуть на него, сосредоточившись на огненных искрах — мне казалось, что если я встречусь с ним глазами, мой голос окончательно сорвётся.

Призналась и в том, как украдкой освоила обычную магию, чтобы тайком покидать поместье или в тишине читать книги, пока мой двойник занимался делами. Раскрыла я и тайну владения клинком. Уверена, Каэль догадывался, что это заслуга Джимми, но я всё же приоткрыла завесу: мы далеко не сразу поладили с рыцарем. Видимо, он разглядел во мне какую-то искру и решил взять под своё крыло. А потом мы сдружились и Джимми стал моей единственной отдушиной, моим островком спокойствия в том аду.

Упомянула и то, что именно Джимми предложил мне поступить в Академию, в которой когда-то обучался сам. Эта идея мгновенно завладела мной целиком — я жила ею, как спасением. Ночами тайком тренировалась, оттачивала движения клинка в заброшенном особняке, зубрила книги, придумывала план побега до мельчайших деталей. Я собиралась инсценировать свою смерть и, притворившись парнем, поступить в «ЩИТ». Всё казалось таким близким, таким почти осязаемым

Но мечтам, увы, не суждено было сбыться.

Казна отца стремительно пустела, мой дар стал терять ценность, и вместо дорогой Вивьен меня продали богатому старику, которому, по слухам, оставалось жить всего ничего. Изначальный план провалился, но я быстро придумала новый: «умереть» уже у старика — и всё равно поступить в академию, а заодно отыграться на семье, похоронив их драгоценную дочь в их же глазах.

— Но и здесь меня ждал провал, — я выдавила короткий смешок и наконец подняла глаза на Аркаэля.

В памяти всплыл день той злосчастной свадьбы: как в одно мгновение небо заволокло тенью и поднялся неистовый ветер. Я снова почувствовала то оцепенение, с которым смотрела вверх — туда, где прямо на меня, выставив когтистые лапы, летел гигантский белый дракон с пожаром в глазах.

— Ну а дальше ты и так знаешь.

Казалось, на этом можно было бы и закончить. Но Каэль всё же спросил то, чего я меньше всего хотела слышать.

— Люциан он — мужчина резко осёкся, словно и сам не желал договаривать этот вопрос до конца.

Я с трудом сглотнула вязкую слюну. Разумеется, он всё заметил. Плоттоядные взгляды брата не распознал бы только слепец. Не выдержав прямого взора Каэля, я снова отвернулась к камину, ища защиты у танцующего пламени.

— И он, и Себастьян — тихо выдавила я, голос едва пробивался сквозь сжатое горло. По коже пробежала волна мурашек, смешанная с тошнотворным отвращением. — Когда мне было пятнадцать

Должно быть, Каэлю сейчас мерзко находиться рядом со мной. Мне срочно нужно было оправдаться, объяснить, что я не така грязна, как он, наверное, теперь думает.

— Но это была не я, — торопливо продолжила я, слова посыпались беспорядочно. — Клоны я всегда отправляла к ним клонов. Я сама никогда не переступала порог их комнат. Я правда не

Поток моих отчаянных оправданий резко оборвало тёплое прикосновение к руке. Я вскинула глаза. Каэль уже стоял рядом. Понять выражение его лица было невозможно: в его взгляде смешались все мыслимые чувства, от ярости до глубокой печали.

— Почему ты не ушла раньше? — глухо спросил он.

— Куда бы я пошла? — выдавила я, и голос дрогнул. — Меня официально не существовало. Первая же проверка — и меня упекли бы за решётку для «разбирательств». Герцог, разумеется, не признал бы меня своей дочерью. В лучшем случае — тюрьма. В худшем казнь как шпионки или ещё бог знает кого. А об академии я узнала слишком поздно. Да и до последнего верила, как последняя дура, что всё может измениться. Что меня примут. Полюбят

Я бы даже не заметила, что плачу, если бы Аркаэль не опустился прямо на ворс ковра передо мной. Его горячие пальцы бережно коснулись моего лица, смахивая солёные дорожки со щёк. И от этого неожиданного тепла я зарыдала ещё сильнее. От нежности, которой был наполнен его взгляд, кружилась голова.

Вместо того чтобы взять себя в руки, мне хотелось уткнуться в его широкую грудь и завыть, выплескивая всю боль прошлых лет. Впервые мне показалось, что я могу быть жалкой и слабой, и что меня не оттолкнут за это, а примут со всем моим изломанным прошлым.

Да вот только разве кому-то нужна сломанная игрушка? От таких принято избавляться, ведь они больше не приносят радости своим хозяевам В нашей сделке я никогда не была личностью. Не была Элиарой Ванстен или Блан, и уж точно не была законной супругой Варн. Даже маска Эл Араи теперь казалась ошмётками старой кожи. Я просто полезная вещь, которой ему дозволено распоряжаться как угодно и которую он в праве выкинуть, когда заблагорассудится. Всё, что я вижу в его глазах — не более чем жалость или искусное притворство. И лишь мой глупый, полный какой-то отчаянной надежды мозг вместе с сердцем упрямо принимает это за нежность.

Я резко вскочила на ноги, выдернув руки из его ладоней, будто обожглась. Нужно было отстраниться, пока я окончательно не размякла под его прикосновениями. Отступила на шаг, потом на другой, прижимая дрожащие руки к груди. Каэль медленно поднялся следом, его высокая фигура заслонила свет камина, но он остался стоять на месте, внимательно наблюдая за моей паникой.

— Что меня теперь ждёт? — я задала вопрос прежде, чем страх сковал мне горло. Дракон вопросительно блеснул алым взглядом. — Я о нашем контракте.

— А что с ним не так? — спокойно спросил он, но в глазах мелькнуло что-то напряжённое.

— Теперь тебе известно, что я лгала о своей неспособности выносить ребёнка Наш спектакль ради привлечения Вивьен больше не имеет вообще никакого смысла — мне нестерпимо хотелось отвести взгляд, но я упрямо заставила себя смотреть прямо в его глаза. — Если ты прикажешь, я могу родить наследника. Или если ты захочешь расторгнуть сделку и взять в жёны Вивьен, как и планировалось изначально я приму это. Я сделаю всё, что скажешь. — Только не прогоняй меня прямо сейчас.

Последние слова сорвались на откровенную мольбу.

— Я знаю, что рано или поздно мне придётся уйти. — прошептала я, голос дрожал и ломался. — Но позволь мне остаться ещё на какое-то время. Дай мне подготовиться. Я я могу быть полезной. Я ведь была полезной всё это время, правда? Если нужно если ты решишь, что наследник необходим мы можем начать прямо сейчас.

Я сделала стремительный, почти отчаянный шаг вперёд. Расстояние между нами исчезло, и я почувствовала кожей жар его дыхания. Поднявшись на цыпочки, я оказалась совсем близко. Чтобы не дать страху парализовать меня, чтобы не позволить стыду взять верх, я подалась вперёд и коснулась его губ поцелуем — лёгким. Но когда я попыталась углубить это касание, Каэль стальными тисками перехватил мои плечи, заставляя меня твёрдо встать на пол.

Я застыла, не отрывая взгляда от его лица.

— Ты прости меня — замямлила я, щёки пылали от стыда и смущения. — Я не опытна в этих делах Но я знаю, как это делается. Правда. Всё, что видели клоны в спальне Люциана я видела тоже. Я всё знаю.

В ту же секунду пальцы дракона на моих плечах судорожно сжались и дрогнули. В глубине его глаз вспыхнуло такое первобытное, яростное пламя, что у меня перехватило дыхание. Неужели я оскорбила его своей неумелостью? Но Аркаэль, заметив мой испуг и полное непонимание, тут же ослабил хватку. Гнев в его взгляде сменился чем-то невыносимо горьким. Он выдавил из себя изломанную улыбку, и его рука, лишившись былой жесткости потянулась к моим волосам.

— Я не шучу насчёт ребёнка, Аркаэль, — прошептала я, глядя ему прямо в глаза. Его ладонь замерла в воздухе, так и не коснувшись моей макушки. — Используй меня так, как посчитаешь нужным. Я не стану протестовать. Если твоё сердце принадлежит Вивьен — я отойду в сторону и не издам ни звука. Только оставь меня рядом, пока действует договор. Пожалуйста

Я снова попыталась найти его губы, ища в поцелуе спасения от собственного страха, но Каэль не позволил. Он рывком притянул меня к себе, сминая в объятиях так сильно, что перехватило дыхание. Его ладонь легла мне на затылок, прижимая моё ухо к его груди, а пальцы другой руки неловко и часто перебирали мои пряди.

— Наш контракт, как и брак, в силе. Никуда от меня раньше времени ты не уйдёшь, — быстро, почти лихорадочно заговорил он. — Даже думать не смей о том, чтобы приносить себя в жертву ради ребёнка

— Но со мной всё будет в порядке! — возмутилась я, пытаясь вырваться из его рук, изо всех сил упираясь ладонями в его грудь. Однако он не позволил. Силой вернув мою голову туда, где под рёбрами мерно и мощно билось сердце.

— Не смей об этом думать! — грубее повторил мужчина. — Ты должна жить счастливо и свободно, наслаждаться каждым моментом, каждым своим любимым рассветом. Ты вольна делать всё что угодно, и не смей даже допускать мысли, что кто-то посмеет сказать что-то против. Ты — моя жена пусть и из-за контракта Но в нём не было ни слова о ребёнке. Пускай Вивьен умрёт при родах, как и планировалось с самого начала, пускай вся герцогская семья захлебнётся слезами и болью, да пускай хоть сдохнут вслед за своей дочерью! Но ты — Каэль отстранил меня, заставляя посмотреть ему в глаза. — Ты будешь жить. И больше никто не посмеет причинить тебе боль. Ты меня поняла?!

Комок в горле мешал дышать, лишая меня голоса. Я смогла лишь судорожно закивать, чувствуя, как по лицу вновь катятся слёзы. Но это был не горький яд отчаяния, а спасительное, исцеляющее облегчение. Я прижалась к нему всем телом, пряча лицо в складках рубашки. Он произнёс то, что я мечтала услышать всю жизнь: он поставил меня выше Вивьен. Выше их всех. Крепкие руки обняли меня в ответ, и я словно растворилась в этом тепле.

И всё же где-то в самой глубине сознания, тихо и настойчиво, мелькал один и тот же вопрос: почему, говоря сейчас такие слова, он не приходил ко мне все эти долгие дни? Где пропадал? О чём думал? Но я промолчала, только сильнее вцепилась прижалась к его теплу. Спрашивать — значило требовать отчёта, а я не смела претендовать на его чувства. Я не искала любви, ведь для такой, как я, любовь — непозволительная роскошь. Мне хватало того, что он рядом.

Пусть всё это — лишь искусная ложь. Пусть эта роль когда-нибудь закончится и разобьёт моё сердце вдребезги, когда настанет час уходить. Но пока я здесь — я буду принадлежать ему. Буду идеальной женой, верной тенью, его самой послушной игрушкой, если он того пожелает. Лишь бы не прогнал. Лишь бы эта ночь длилась вечно.

В этот день, изнурённая, заплаканная и опустошённая, я уснула у него в комнате — прямо в этих тёплых, крепких объятиях, убаюканная мерным стуком его сердца.

Глава 31. Капкан для охотника

Следующим утром я проснулась с ощущением невиданной лёгкости. Словно с моих плеч наконец-то сняли многотонный, годами давивший гнёт. Страх, который так долго выжигал меня изнутри, отступил, оставив после себя непривычную пустоту и свежий, чистый воздух в груди. Больше не нужно было ежесекундно оглядываться, двоиться, прятать своё истинное «я» вместе со всеми постыдными и опасными секретами. Теперь их попросту не осталось. И от этой прозрачности дышалось удивительно вольно, легко, словно я впервые за долгие годы сделала настоящий, глубокий вдох.

Я обрела твёрдую почву под ногами: меня не прогонят. Я получила право остаться в этом доме, согретом магией и тишиной, рядом с Каэлем. Этого крошечного, но такого надёжного островка безопасности мне было более чем достаточно. Казалось, большего от судьбы и просить грешно.

Так незаметно пролетела неделя, за ней — вторая, а следом растаял и целый месяц. Никогда прежде я не чувствовала себя настолько живой. Каким же сладостным оказалось это новое право — не таить свою магию. Я могла открыто изучать древние фолианты в библиотеке, часами сидя за тяжёлым дубовым столом, и порой Каэль сам задерживался подле меня, давая скупые, но бесценные наставления. Его низкий голос, когда он объяснял сложные плетения, обволакивал, как тёплое вино. Теперь я выходила на плац без масок и притворства; могла смело сжимать рукоять меча, возвращаясь к старым добрым тренировкам с Джимми, а иногда — и к спаррингам с самим Каэлем. Я наконец-то была на своём месте. Не пряталась. Не лгала. Просто жила.

Жизнь без двойного дна оказалась куда проще и свободнее, чем я смела воображать.

Изменились и наши отношения с Каэлем. Лёд между нами медленно, но верно подтаял, сменившись мягким теплом. В наших буднях стало больше искренних разговоров допоздна, долгих прогулок по саду и внезапного, лёгкого смеха, который теперь так естественно срывался с его губ. Наедине мы учились быть друзьями, а на публике — безупречно разыгрывали роли любящих супругов. Мы вместе бродили по затенённым аллеям сада, посещали шумные торговые улочки, блистали на приёмах и званых ужинах. Каэль почти окончательно сбросил свою маску холодного безразличия, которая прежде казалась его второй кожей. Порой она всё ещё проступала на его породистом лице, но теперь быстро таяла, открывая иного человека: сосредоточенного, проницательного и удивительно заботливого.

Я видела то, что было скрыто от глаз посторонних. Я стала одной из «своих». Мне искренне нравилось его общество — его негромкие рассказы, лёгкие касания ладони к моей пояснице, когда мы шли рядом, и само ощущение его присутствия за плечом. Оглядываясь назад, я начинала понимать: он всегда был рядом. Сдержанно, молчаливо, но оберегал меня, пока я, ослепленная болью, этого не замечала.

Тот наш поцелуй мы так и не обсудили. Я не стала поднимать эту тему, а Каэль больше не предпринимал попыток «сблизиться» или «извиниться». От этого, если честно, было немного обидно — тихая, ноющая пустота где-то в груди. Но его неизменное присутствие в моей жизни с лихвой окупало эту мимолётную грусть.

Этот месяц превратился в бесконечную, головокружительную череду балов и светских раутов. Весь предыдущий срок я провела в беспамятстве, и теперь пришло время «отрабатывать» затянувшееся молчание — блистать в свете, улыбаться, отвечать на бесчисленные вопросы и играть роль идеальной жены графа Варна. Нас буквально завалили письмами. Весь высший свет гудел от любопытства, словно растревоженный улей. Слухи о том, что на Охотничьем фестивале именно я спасла Каэля, распространились со скоростью лесного пожара. Все знали, что тяжело ранен был граф Варн, но в кому по какой-то загадочной причине впала его благоверная. Это вызывало слишком много вопросов, шёпотов за веерами и острых, любопытных взглядов.

Но у меня всегда был наготове безупречный щит: легенда о болезненной и хрупкой баронессе Блан пришлась как нельзя кстати. На все въедливые расспросы я лишь кротко опускала глаза, слегка бледнела и тихо отвечала, что вид беснующихся монстров и тяжёлое ранение супруга стали слишком сильным потрясением для моего слабого здоровья. Не знаю даже, каким чудом мне удалось спасти его — видимо, испытав такой всепоглощающий страх за его жизнь, я не побоялась рискнуть собой. А дальше — затяжной обморок, перешедший в кому. Изящное, трогательное объяснение, которое не должно было вызывать подозрений.

Хотя в глубине души я понимала: простодушные люди, верящие в чудеса и романтические истории, спокойно проглотят эту сказку. А вот те, кто был хитрее и опаснее, вполне могли начать копать глубже. Но и пускай. Лишнего им всё равно не узнать. А у меня самой накопилось слишком много дел. Теперь я «исцелилась». Была полна сил, амбиций и искренней, почти мстительной готовности блистать, ослепляя вчерашних врагов своей новой уверенностью.

Иногда, разумеется, на светские рауты выходила не я, а мой клон. Настоящая же в это время скрывалась в стенах академии. И именно там начало происходить нечто… необъяснимое.

С виду всё оставалось прежним: монотонные лекции, изнуряющие тренировки и привычные неприятные взгляды аристократов. Но в этом хоре высокомерия громче всех всегда звучала нота Селестиана Рейнхарта. Наследный герцог, представитель второй по значимости семьи после Ванстенов, он был моим личным призраком из прошлого. Я знала его с детства — вернее, знала о его существовании, пока сама оставалась для него невидимой тенью. Когда Рейнхарты наносили визиты в наше поместье, меня поспешно прятали в самых тёмных углах подвала. Меня не должно было существовать — ни как служанки, ни как кого-либо ещё. Позже я узнала, что Селестиан был помолвлен с Вивьен, но стоило нашей семье погрязнуть в долгах, как Рейнхарты без тени сомнения и сожаления разорвали этот союз.

В академии Селестиан никогда не упускал случая напомнить «безродному выскочке» Элу его место. Каждое занятие, каждый взгляд, каждое брошенное сквозь зубы замечание было пропитано презрением. Однако после того памятного спарринга, где я в одиночку поставила на колени его и ещё пятерых заносчивых лордов, он заметно притих. Нас часто стали ставить в пару на тренировках, и хотя он продолжал сыпать колкостями, я научилась пропускать его яд мимо ушей, превращая его в обычный фоновый шум.

Но после моего возвращения из «комы» всё изменилось. Селестиан оказался одним из первых, кто подошёл ко мне.

— Где же ты пропадал, Эл? — спросил он тогда, и в его голосе я не услышала привычного металлического холода.

С тех пор его будто подменили. Ледяной, надменный взгляд потеплел, а едкие замечания почти полностью исчезли. Остались лишь те фразы, которые так любил повторять Каэль: «Как же ты меня бесишь» или «Ты меня раздражаешь», — но теперь они звучали иначе. В них сквозила странная, едва уловимая улыбка и долгий, пристальный взгляд глаза в глаза. Он начал занимать место рядом со мной на лекциях, подсаживался в столовой, а иногда даже по-своему — неуклюже и ворчливо — помогал с особо сложными заданиями. Просто всегда был где-то поблизости.

Сегодняшний день не стал исключением. Мы «случайно» столкнулись по пути в академию и шли бок о бок в тягучем, многозначительном молчании. В этой тишине витало нечто неуловимое и тревожное — то ли напряжение, то ли смутное ожидание бури, готовой вот-вот разразиться. Мы пережили лекции, выстояли на изнуряющей тренировке, и когда день наконец подошёл к концу, я поспешила скрыться. Мне скорее хотелось уйти вглубь любимого леса, снять артефакт, стряхнуть с себя личину Эла и снова стать собой.

Но Селестиан… увязался следом.

Его мерный, уверенный шаг за спиной резонировал с моим нарастающим раздражением. Это навязчивое присутствие буквально впивалось в лопатки, заставляя воображение рисовать самые скверные сценарии. Ещё немного — и он, чего доброго, проводит меня до самых ворот поместья Варнов. И как тогда объяснять, что безродный кадет Эл Араи забыл в этом именитом доме? Или, что ещё хуже — почему он возвращается туда каждый вечер, словно к себе домой?

Такой исход в мои планы не входил…

Я резко затормозила, каблуки сапог врылись в землю, подняв небольшое облачко пыли. Обернулась, не скрывая недовольства, которое прямо-таки искрилось в глазах.

— Насколько мне известно, особняк Рейнхартов находится в противоположной стороне, — бросила я.

Селестиан замер в паре шагов от меня. На его губах расцвела та самая фирменная, обезоруживающе-наглая улыбка, от которой у доброй половины адепток подкашивались колени. Ленивым жестом он откинул со лба непослушную светлую прядь. Слава богам, он наконец-то укоротил свои кудри — без них его облик неуловимо изменился, став более мужественным.

— Твоя правда, — легко, почти весело согласился он, сокращая дистанцию ещё на один шаг. — Но я шёл за тобой.

«А то я, дура, не заметила», — язвительно огрызнулся внутренний голос.

— Наследный герцог, покорно семенящий за простолюдином? — я прищурилась, добавив в тон добрую порцию яда. — С какой такой высокой целью, позволь полюбопытствовать?

В ту же секунду в голове родилась безумная, отчаянно-наглая мысль. Мой язык — этот вечный, не знающий пощады предатель — в очередной раз сработал быстрее, чем я успела всё обдумать.

— Ты что… по парням, Рейнхарт? — я фыркнула, картинно вскинув бровь и скрестив руки на груди. — А то ты в последнее время стал подозрительно приличным: ни ядовитых взглядов, ни привычного высокомерия. Всё хвостиком за мной бегаешь. Я уж грешным делом начинаю думать: может, тебе мальчики приглянулись?

«М-да…» — мысленно прикусила я язык, глядя на его лицо. Если этот павлин всего лишь пытался сделать шаг к перемирию, то я только что сровняла этот мост с землей. Громко и с фейерверками.

Селестиан резко осёкся, будто налетел со всего размаху на прозрачную преграду. Его льдисто-голубые глаза округлились от шока. Прошла секунда, другая, и под моим пристальным взглядом по его безупречным скулам и шее стремительно пополз густой румянец. Он залился краской настолько яростно и беспомощно, что моё ехидство на мгновение сменилось лёгкой паникой.