Племя дракона

Сидевший на берегу спутник Ее Светлости услужливо протянул руку, помогая выбраться.

– Там были рыбки! Видел? – она отбросила прилипшую нить водорослей и села рядом. Шитый золотом подол насквозь промок, но ее это ничуть не беспокоило. – Настоящие рыбки! Живые! Не знала, что они бывают такие маленькие. Ты видел? Нет, ты видел? Меньше мизинца, правда-правда!

Оттопырив мизинец правой руки, она так затрясла им перед носом Гордея, что глаза его невольно сошлись на переносице.

– Во-о-т такие маленькие! Малюсенькие! Малюпусенькие-малюпу…

Внезапно замолчав, царевна прищурилась.

– Сиди тут, никуда не уходи! – приказала она и подскочив метнулась в заросли.

Ей всегда нравились ягоды.

Гордей с наслаждением расслабил непривыкшие к такой нагрузке лицевые мышцы. На смену маске счастливой влюбленности пришло выражение неизбывного страдания, к которому примешивалась уже немалая доля раздражения.

Она давно должна была устать и запроситься домой! Вчера они прошли путь, на который его план отводил два дня, но к вечеру Её неугомонная Светлость скакала по тропинке с резвостью горной козы. В то время как он едва сдерживался, чтоб не схватиться за сердце.

Он весь чесался от комариных укусов, а она официально объявила войну надоедливым насекомым и радовалась числу поверженных врагов. Звонко припечатывая очередного комара, она называла его порядковый номер в списке безвозвратных потерь противника и оставила эту затею лишь на седьмом десятке. Сегодня она заявила, что легко простоит на одной ноге в воде не меньше четверти часа. Он уже не возражал. Просто плюхнулся на землю отдохнуть. Однако простояла она меньше минуты, потому как сначала увидела рыбок («малюпусеньких рыбок!»), а потом заинтересовалась чем-то в кустах. Она постоянно чем-то интересовалась. А еще – восхищалась, удивлялась и радовалась. И это злило его до крайности.

Над кустами теперь маячила лишь верхняя половина Ее несмолкающе-болтливой Светлости. Слов было не разобрать, но прежний восторженный тон угадывался безошибочно.

– Жим-м-мжись.

Гордей взял себя в руки. Губы его при этом растянулись в приветливой улыбке, а в глазах зажглись огоньки обожания. Приняв их, видимо, за голодный блеск, царевна, щеки которой были теперь измазаны розовато-лиловым соком, поспешила внести уточнение.

– Жимолость. Но тебе не хватит, – она удвоила скорость.

В ответ Гордей великодушно заверил девушку, что лесные закрома в ее полном и единоличном распоряжении. «Равно как мое сердце», – хотел привычно добавить он, но понял, что стандартное пожелание приятного аппетита сейчас более уместно.

Он с мукой посмотрел в небо. Солнце стояло высоко. Скоро они будут ночевать в пещере, пугающая атмосфера которой кого угодно приведет в надлежащее расположение духа. Но туда ещё нужно дойти, а в лесу столько «изумительного».

Он с досадой вспомнил вчерашнюю ночь. Шалаш из веток, который он наспех соорудил на закате многотрудного дня, вышел до того убогим и кривым, что любой деревенский мальчишка, принужденный созерцать сей шедевр походной архитектуры, покатился бы со смеху. А вот царевна нашла его «миленьким», охотно забралась внутрь и моментально заснула на ложе из еловой хвои. Ухали совы, пищали, рычали и выли невидимые в темноте, но наверняка опасные и страшные лесные звери. Она спала. А он всю ночь не мог сомкнуть глаз, впервые подумав, что, собственно, собирается делать, если в плечо ему среди ночи уткнется влажный волчий нос.

Синеока шла по улице, мысленно составляя список покупок. Нужна карта. И ботинки. Ещё фляжка. Мешок есть. Она уперлась взглядом в вывеску «Песочного замка». О, у них в обеденном зале карта висит. Можно зайти срисовать. И покупать не придется.

Тётушка Тревожа устало улыбнулась ей. Царила сутолока. Горничные шептались о князе и пропавшей царевне. Синеока подивилась гражданской сознательности горожан. В какой-нибудь Бобровке, к примеру, людям дела не было до царей и того, что с ними творится.

Она срисовала карту. Осталось зайти в «Дальний путь», но Рыночная площадь ближе. Она попробует найти недостающее там. А потом – в дорогу. Она разберется с тем, кто похитил царевну. Дракон он там или кто.

Надёжа обхватила руками коленки. Зарешеченное окошко под самым потолком пропускало так мало света. Надёжа чувствовала себя… странно. Совсем недавно оказавшись в плену у Доли, она поняла, что спасения ждать неоткуда, и принялась искать выход. Мозг лихорадочно работал и в итоге нашел зацепку. Теперь же ее сковало оцепенение, которое никак не удавалось стряхнуть. Мысли то скакали с одного на другое, то замирали. И тогда воображение рисовало пугающие картины.

Где-то пискнула мышь. Надёжа подняла голову. Мышь поводила усами в воздухе, зыркнула глазками-бусинками и скрылась в углу.

«Мышь! Сюда проникла мышь! – заорал, очнувшись, внутренний голос. – У нее должна быть нора! А нора – это выход!»

Надёжа прошла в угол камеры. Она скользила рукой по влажным камням, пока не нащупала крохотное углубление внизу, возле пола, которое и было норой. Просунув пальцы, она попыталась расшатать соседние камни, но те держались крепко.

Звякнув цепью, она вернулась.

«Кроваво-красный дракон терзает после смерти тех, кто творит зло, – вспомнила она. – И мысль об этом должна подталкивать людей быть… добрыми? Что за чушь! Совесть терзает куда сильней и главное – сразу, не откладывая до смерти».

Надёжа вспомнила, как три лета назад бежала к озеру купаться. В отличие от деревенских детей, им с Синеокой редко разрешали плавать в речке или озере. Мама боялась, что утонут. Мама много чего боялась. А потому эти купания были столь долгожданны и радостны. На лесной тропинке она заметила бельчонка со сломанной лапкой, должно быть, выпавшего из дупла. Она пожалела малыша, но… в другой день мама не отпустит на озеро или погода испортится и – прощай купанье. Она спрятала бельчонка в лопухах, решив на обратной дороге забрать и выходить. Но через пару часов в лопухах никого не было. Зато были лисьи следы вокруг.

Никто не осудил и уж тем более не наказал ее за тот случай. Никто и не знал.

Мать с сестрой лишь удивлялись, с чего вдруг она целыми корзинами стала тащить в дом хромых ежиков, раненых птичек да зайцев, угодивших в капкан.

Мысли текли медленно, как замороженные.

«Творя добро под страхом наказания, ты действуешь не от чистого сердца, разве нет? – размышляла она. – Запугивать, чтобы сделать кого-то добрее, – что может быть нелепее? Как могут они не видеть, что доброта присуща людям изначально? «Представьте, что на руку вам села красивая, яркая бабочка», – она вскинула голову, представив, будто говорит с тем человеком с бумагами, что задавал вопросы на суде. – И я спрошу: «Вы бы ее убили?» Он не поймет, к чему это, и отрицательно покачает головой. А я повторю: «Убить бабочку – такая мелочь. За это не отправят в пасть кроваво-красного дракона о семи или скольки там головах». Он нахмурит брови и, наверно, промолчит. Тогда я улыбнусь, торжествуя, и скажу: «Так почему вы не убьете ее, зная, что кары не последует? Не потому ли просто, что она красива и трепетна, а убивать ее нет ни желания, ни смысла? Доброта уже внутри нас, а всё, на что способны устрашения, – это заставить ее молчать… как это и произошло со всеми вами».

Она отрешенно улыбалась, невидящим взглядом уставившись в стену камеры.

«Да-да, это всё очень интересно! – снова вклинился нетерпеливый внутренний голос. – Но, может, ещё раз исследовать камеру? Поискать щели в кладке? Пошарить под лежанкой?»

Лязгнул засов. В окошко просунулась рука с миской супа.

– Меня, правда, сожгут? Почему именно костер? – пропищала Надёжа, удивляясь своему голосу: сама с собой она общалась тоном уверенным и твердым.

– Мы должны быть милосердны и избегать кровопролития. Так завещал отец-основатель.

– Но…

– Кровь, – пояснил невидимый собеседник, – на костре она запекается, а потом сгорает. Не проливается ни капли.

Решетка с шумом встала на место, оставив маленькую ведьму наедине с обедом и новыми сведеньями.

Она заплакала.

Снаружи полил дождь, и в камере посвежело. Надёжа подошла к стене и задрала голову к окошку. На волосы упали капли. Она вспомнила вдруг, как совсем недавно сидела на кухне в доме бабушки Дива и уплетала пирожки. Там был князь… Рад таращился на него, как на героя древности, Див что-то ронял. Они болтали и смеялись, а за окнами лил такой же дождь. Воспоминания оказались неожиданно яркими, и не желали уходить.