Пламя дракона

Один свиток действительно развалился, едва царевна попыталась развернуть его. Перевязав лентой, она поставила его на место. Никто не заметит. Кому замечать? Кроме нее, в последнее время сюда заглядывала лишь старая чтица за романом для матушки. Одну за другой переворачивала Всенежа пожелтевшие страницы картографических книг. Далекие страны, моря и горы проплывали перед глазами. Воображение силилось дорисовать подробности, но раз за разом терпело неудачу. Какие там люди? Как они одеваются? Что любят есть? И о чем слагают песни? Она не знала. В молчаливой мечтательности брала в руки книги, пролистывала и ставила на полки. Смотрела затуманенным взглядом на розу ветров, карту дорог и схему морских торговых путей. Сердце кольнула тоска: эти ветры не растреплют ее волосы, моря не обнимут солеными волнами, дороги не оставят на обуви пыли.

Она нахмурилась и захлопнула книгу. Поставила обратно, зацепилась за что-то рукавом и недовольно дернула. Книга упала, а за ней – еще две. В образовавшемся проеме что-то мелькнуло. Или почудилось? Царевна с любопытством приблизилась и склонила голову.

Да так и застыла. Пару секунд потребовалось на то, чтоб осознать увиденное. За картами прятался секретный рычаг! Ни секунды не сомневаясь, она крепко ухватилась за него и потянула. Стеллаж со скрипом повернулся, открыв темный провал коридора.

Всенежа вновь зажгла светник, дождалась, пока фитиль хорошо разгорится, и решительно шагнула в темноту. Слегка подрагивали пальцы. Предчувствие грядущих приключений наплывало, словно тучи на башню в пасмурный день. Там, в конце коридора ее ждало нечто удивительное. Можно, например, найти темницу с томящимся пленником и освободить его. Или обнаружить маленькую комнатку с дырой в стене, через которую увидеть заговорщиков, плетущих свои сети. (В книгах заговорщики всегда плели сети. Царевна не понимала, зачем они это делают – они же не рыбаки. В конечном итоге не понимали этого, видно, и заговорщики, потому что сетями не так и не пользовались, переключаясь рано или поздно на интриги).

Всенежа прочла много романтических баллад в стихах и прозе. Больше сотни! Пропустив сквозь себя столько пронзительных, волнующих и трагичных историй, нельзя остаться прежней: она чувствовала, что многое пережила и многое о жизни узнала. Смущало лишь то, что мир вокруг не во всем походил на тот, что описывался в книгах. Вот и теперь вместо пленников и заговорщиков перед ней оказалась простая деревянная дверь.

«Смельчака всегда ждет награда», – вспомнила царевна и смело взялась за ручку.

Дверь не поддалась. Она поставила светник на пол и толкнула ее двумя руками. В образовавшийся просвет тут же скользнули зеленые ветки. Всенежа протиснулась в щель и едва не застряла в густых зарослях.

Вокруг было дико, чудно и странно. Вишневые кусты утопали в цветах, и свет заходящего солнца едва пробивался сквозь розовые лепестки и листья. Так красиво! Она втянула носом сладковатый аромат и выбралась на поляну.

И встретила того, кого ждала всю жизнь.

Надёжа с сомнением повертела в руках измятый клочок. «Собрания царского совета. Подробные и точные хро» – гласила грубо оборванная надпись. Витиеватые буквы, строки как по ниточке, плотная (хоть и изрядно потертая теперь) бумага. Из всех новшеств покойного царя Енчияра только «Хроники» теперь и остались. Писарь по-прежнему скрипит пером, документируя каждое слово советников, чтоб передать затем свиток дюжине помощников. Те строчат с полсотни копий и – давай, народ, просвещайся. «Безмездную школу грамоты для низших сословий», правда, закрыли уж с десяток лет назад, но кого это интересует? Так мама иногда ворчала, словно общаясь с невидимым собеседником, согласным с ней во всём. До деревень «Хроники» редко доходили, и всё же некоторые листы Надёже попадались.

Этот не слишком от них отличался. Она пробежала глазами записи с обеих сторон: казна как всегда скудеет, стража впустую гоняется за разбойниками, а узники Тать-Сураж непостижимо пропадают из казематов. Последняя новость попахивала мистикой, а первые две новостями давно не являлись. Дальше шел доклад о пересмотре размера таможенных пошлин, но на нем лист обрывался. «Весело у них там», – хмыкнула Надёжа, сунув листок в карман, и засобиралась домой.

В приозерных оврагах бурно цвели ландыши. Срывая листок за листком, она набрала большую охапку и после недолгого пути вышла на поляну, где темный бор расступался, давая простор низкорослой черемухе, бересклету и колючим зарослям ежевики. Здесь и располагалось их хозяйство: сарай, курятник, загон для коз, крольчатник, огородик, пасека и дом с кустом сирени под окнами.

Вторую неделю стояла необычная для мая жара. Утром приплыли с запада набухшие облака и выросли за день в тяжелые тучи. Они заволокли небо и обещали вот-вот разразиться грозовым дождем.

В доме Буря уже бушевала. Надёжа поняла это, не успев и дверь открыть. Бурей звали саму мастерицу-ведьму, и до сих пор Надёже казалось, что это имя совершенно не подходит матери. Добрая, спокойная и вдумчивая, она и на полтона не повышала голоса в любом споре. Лишь слегка менялись выражение глаз, изгиб бровей, интонация – и всё становилось ясно. Теперь же мама нервно ходила по комнате и яростно спорила. От изумления Надёжа застыла в дверях.

Причина, вызвавшая перемену в поведении ведьмы, с неприступным видом сидела на скамейке, подобрав под себя ноги. Сапфирово-синие глаза сестры горели мрачной решимостью.

Решимостью не разреветься, как показалось Надёже.

Она вывалила на стол охапку цветов и листьев, зачерпнула кружкой холодной воды из ведра и, не торопясь, с наслаждением выпила. Потом села на пол возле окна, где было не так жарко. Лунная мурчатка тут же спрыгнула с печки и забралась на колени. Глянув широкими, как полнолуние, глазами, она опустила голову и принялась перебирать лапами. Надёжа рассеянно почесала ее за ухом и пыталась понять, что происходит.

– Никуда я тебя не пущу! – мать, видимо, исчерпала доводы. Она поправила растрепавшиеся русые волосы, отвернулась к окну и только теперь заметила Надёжу.

– Все равно уйду, – буркнула Синеока.

– Она хочет стать… придворной девицей, – пожаловалась мать. Надёжа ясно видела ее отчаяние и растерянность.

Она перевела на сестру непонимающий взгляд. Та закатила глаза с видом человека, которому предстоит в сотый раз пересказывать одно и то же.

– Глашатай на ярмарке объявил, что царевна собирает свиту, – недовольным тоном начала она. – Они отберут достойных девушек из благородных семей…

– Ну-ну, она ж у нас благородная, – съязвила мама, но сестра невозмутимо продолжила.

По ее словам, солнцеградская царевна, дюжину лет благополучно просидевшая в башне, разлюбила вдруг общество мамок и нянек. Но выпустить ее из башни царица пока не готова. Потому грядут состязания, победительницы которых войдут в почетную свиту Ее Светлости и сделают ее досуг занимательным и культурным. Испытания заготовлены, как рассказывают, самые разные: от вышивания и кулинарии до музицирования и риторики.

Надёжа родилась здесь, в Раменье – обширной провинции, сплошь покрытой лесом с вкраплениями больших и малых поселений тут и там, и в отличие от матери и сестры никогда не бывала в городах. Она знала, конечно, что мир не заканчивается лесом и где-то там, за родной поляной, за Бобровкой и Березовкой есть другие провинции, города и земли, читала об истории тех мест, учила имена правителей. Но всё это было для нее так же абстрактно, как названия далеких, едва различимых на небе звезд.

– Ты хочешь в свиту? – выдавила Надёжа.

– Да!

– В свиту к наследнице всего Великого Кренмира?

– Да!

– Ты?

– Да!!! – окончательно разозлилась Синеока.

– А… что ты там будешь делать?

– Помогать Ее Светлости ткать гобелены! Заплетать ей косы! Подавать завтрак! Вышивать и рисовать! Носить подол ее платья!

– Ты будешь носить подол ее платья? – вытаращила и без того круглые глаза Надёжа. – А она, что же, без подола будет? С голыми ногами?

– Ага! – рассмеялась мама. – У них, в городе, модно так – без подола.

– Могу я хотя бы попытаться?! – вскричала Синеока. – Не получится – вернусь в этот чертов лес, никуда он не денется! И умру тут в тоске, одиночестве и полной безопасности!

Глаза Синеоки стали влажными, ресницы дрожали, но ни одна слезинка пока не выкатилась. В напряженной тишине вдруг послышались шаги, чье-то тяжелое дыхание и наконец нетерпеливый стук.

Надёжа поспешила открыть дверь.

Радослав, молодой кузнец из Берёзовки, устало опустился на груду поленьев и, свесив голову, взлохматил пальцами отросшие темно-русые волосы. Мысли перескакивали с одного на другое, и привести их в порядок не удавалось.

Неделю назад он отправился в Солнцеград. Продавать вез, как всегда, подковы, плуги, ножи и на сей раз даже кольчугу. Над ней он ползимы трудился и не зря: отличная получилась, в деревне все так и сказали.

Не первый год он ездил в столицу. Ко всему, казалось, привык. Однако в этот раз чувствовал себя так, будто не с ярмарки домой вернулся, а с Луны на землю грохнулся.

– Да, она точно княжеских кровей! – доказывал он. – Похоже, даже царевна! С виду, как царевна, и вела себя, как царевна!

Нежданная встреча с девушкой в лесу потрясла его, но объяснить младшему брату, чем именно, никак не удавалось. Вечерело. Они вышли рубить дрова, но бросили, едва начав. Див ему сразу не поверил. Прислонившись к стене сарая, брат с подозрением щурил глаза и перебивал на каждом слове.

– Не мог ты в лесу встретить царевну! Нечисть какая тебя морочила. Русалка, может? – в который раз отмахнулся Див.

– Не было у нее хвоста!

– Хвост только у речных русалок и озерных, – брат оживился, почуяв любимую тему, – а у лесных ему и взяться неоткуда! С виду-то они…

– Сходи за водой, пить охота, – отвернулся Рад.

Пить не хотелось. Еще больше не хотелось слушать о русалках и прочих кикиморах. Радослав и сам не хуже любого знал, как много водится в лесах хитрой нечисти, но вчерашняя девушка была обычным живым человеком. В этом он не сомневался.

Див схватил ведро и умчался к колодцу.

Вообще-то, воды дома имелось вдоволь, но, чтоб не заходить туда и не встречаться с Вислоусом, брат убежал бы куда угодно.

Из дома опять донеслись шум, грохот и отборная брань. Кузнец помрачнел. Когда дядька уезжал в Солнцеград, он оставил на хозяйстве его – щуплого затравленного паренька, с глазами теленка и такой же телячьей душой. Теперь ему семнадцать, он так изменился и вырос, что Вислоус узнал его не сразу. Рад с детства терпел пинки и побои молча, но теперь одна мысль о прежней жизни вызывала зубовный скрежет.

Говорить об этом не хотелось. Проще спорить в сотый раз, кого он там встретил в лесу – настоящую царевну или какую-нибудь хитрую лесную кикимору. Да уж, царевны и кикиморы – это теперь самое важное.

Разряд молнии словно пробил дыру в небе, из которой хлынул поток воды. Прибежал Див, мокрый с головы до ног и с ведром воды. Нырнул под навес и, наспех вытерев лицо руками, выпалил:

– Нет, что-то не сходится! Ты зачем вообще с дороги свернул?

– Голос услышал. Она пела…

– Сирена! – подскочил Див и шлепнул себя ладонью по лбу.

– Да с чего?! Люди, по-твоему, не поют? – начал терять терпение кузнец.

– Люди, братишка, поют в бане, когда медовухи выпьют. Или в хороводе. В поле после работы. На свадьбе, – Див говорил терпеливо, как с малым ребенком. – Но уж никак не в лесу на пенёчке!

– Пела она недолго. Потом говорить стала, красиво так, величаво, как по писаному. И голос ровный, не дрогнет, не сорвется. Я слов сначала не разобрал, а потом ушам не поверил. За победу над чудищем, говорит, дарую тебе награду. С пенька встала, веточку бересклета взяла и как будто коснулась плеча того, кто стоит перед ней. А перед ней, ясно дело, нет никого. Она будто готовилась к чему-то. Повторяла всё. Мол, одолел ты жутких чудовищ, прошел по ядовитым болотам, миновал пределы бурных вод, проник за огненную стену. Прими заслуженную награду, и да будет славно имя твое в веках. И всё это – складно так! Точно царевна! Величавая такая, гордая. Красивая. Ей верно, первый раз поручили героя чествовать. Вот и всполошилась. Дело житейское.

– Дело житейское?! Ну конечно! – фыркнул Див. – Ты же царских дочек каждый день встречаешь. Что такого? Дело житейское! Царевны, думаешь, часто в лес бегают? Одни, без стражников, без служанок? – он пнул стоптанным башмаком полено. – Нечисть! И спорить не о чем!

– Может, надоели ей стражники… – пожал плечами Рад. – В общем, веткой она махнула и села опять на пенек. Потом встала – и по второму разу про чудищ, болота, огонь и воду. И тут меня как бес пихнул. Вышел из терновника, встал на колено. Ну, помнишь, странник говорил, так рыцари делают?

– Ага. И чего?

– Она вздрогнула, но слова досказала. А в конце: «Прими же эту награду» и веткой меня по плечу.

– Сильно?

– Да не сильно, балбес! Просто дотронулась.

– А ты?

– А я: «Благодарю вас, светлая великородная госпожа», – Рад запнулся и, не глядя на брата, закончил: – Потом склонил голову и поцеловал край платья. Она ойкнула и в заросли нырнула. Я потом на дорогу вернулся. А теперь думаю: она ведь, наверно, за настоящего воина меня приняла.

– С чего бы?!

– Я в кольчуге был. Никто не купил, вот и нес обратно. Ну и надел.

– Не купили?! Красоту такую?! – поразился Див, но быстро вернулся к прежней теме. – Ну, приняла тебя русалка за кого-то, и что? В чем беда?

Рад пропустил мимо ушей «русалку» и выглянул из-под навеса. Ливень не прекращался. Двор стал огромной лужей и пузырился от капель. Идти в дом, снова ставший чужим и неприветливым, совсем не хотелось.

– Просто я тоже подумал… – Рад запнулся. – Почему одни побеждают «жутких чудовищ», «минуют пределы вод» и получают награды из девичьих рук, а другие горбатятся в кузне за одни тумаки? Не знаешь? – он посмотрел брату прямо в глаза. – Вот и я не знаю.

Див пожал плечам и завел обычную для бедняков песнь о том, что жизнь сурова и полна несправедливостей. В другой день кузнец согласно покивал бы и вернулся к делам. Сегодня же, услышав в словах младшего брата отзвук собственной вялой покорности, лишь сильней разозлился.

– Так и знай, я здесь не останусь! – тряхнул он головой. – Сгребу ночью вещи в мешок – и поминай, как звали.

Тетушка Щепетуха относилась к мастерице-ведьме с почтением, ведь та не морочила голову глупостями, а зелья варила поистине волшебные. Она поклонилась хозяйке и оперлась рукой о косяк, чтоб отдышаться. В другой руке она держала мертвую курицу, которую принесла в оплату колдовских услуг.

– Ох, Бурюшка, мне срочно нужно зелье спокойной мудрости!

– Оно тут всем не повредит, – едва слышно прокомментировала Надёжа, младшая дочь ведьмы.

– Леонурус квинквелобатус, – выдохнула Буря.

Щепетуха охнула и плюхнулась на лавку. Она часто прибегала сюда за помощью, но так и не привыкла. Шепнув что-то, ведьма бросила горсть перетертых листьев и тут же сняла кипящий котел с огня. Достала плошку с медом. Гостья вспомнила, как удивилась этому в первый раз – нешто так пьют колдовские зелья? «Ты давай поучи меня еще!» – предостерегла тогда мастерица-ведьма. Больше подобных вопросов Щепетуха не задавала и пила, как велено: с медом, так с медом, с баранками, так с баранками. Ведь снадобья всегда действовали безотказно, а это главное.

От первого глотка поморщилась: к этому вкусу не привыкнуть, как ни старайся. Кривясь и обильно заедая горечь медом, она посвящала ведьму в свои беды. У нее было большое семейство: старики-родители, муж-бездельник, пятеро сыновей-оболтусов и упрямая дочь. Старший сын по осени женился и привел в дом сноху, дерзкую и непочтительную. Вчера, например, та сплела за день аж две корзины! Этой выходкой молодка явно намекала, что старые плетенки никуда не годятся.

Буря вслушивалась и кивала, а потом поведала, будто сноха ее на самом деле добрая и трудолюбивая, а дочь и сыновья не своевольничают из вредности, а «ищут свой путь в жизни».

Старшая дочь Бури при этих словах фыркнула, спрыгнула с печки и выскочила из дому.

Ведьма шумно выдохнула, а потом долго смотрела на дверь. Вроде бы на дверь, ведь больше перед ней ничего не было. Но Щепетуха понимала, что та зрит сейчас нечто иное, простым людям неведомое, а потому не мешала. Буря нахмурилась, и над лесом прогремел оглушительный раскат грома. Щепетуха вздрогнула так, что лавка под ней затряслась.

– Ох, и сильная ж ты, Буря! – восхитилась она. – Повезло Берёзовке, что ты здесь поселилась. Ведь чуть что случись – к тебе бежим. А куда больше?..

За окном шелестел дождь. Щепетуха делала глоток за глотком и словно оттаивала: мысли становились ясней, душа – спокойней, а жизнь – проще. Давно кончился мед в маленькой плошке, а ей всё не хотелось уходить.

Надёжа выскользнула за дверь. По крыльцу барабанили капли. Двор покрылся лужами и белел от лепестков черемухи. Пчелы попрятались в ульи, куры с нервным кудахтаньем набились под навес у сарая. Обойдя дом, Надёжа заглянула в загон для коз, но и там не обнаружила сестры. Хмыкнула и направилась к бане.

Там в темном углу предбанника, закрыв лицо ладонями, беззвучно и безутешно плакала Синеока. Надёжа застыла на пороге.

– Я должна попасть в Солнцеград, просто обязана! – сестра опустила руки и подняла на нее красные заплаканные глаза. – Это вопрос жизни и смерти, понимаешь?

Разумеется, она не понимала. Как можно понять, если ничего не объясняют? Однако на просьбу ввести ее в курс дела, сестра ответила новым потоком слез.

Ничего не добившись, Надёжа вернулась в дом и всерьез задумалась.

По деревням обычно ходила мать. Надёжа часто составляла ей компанию, а Синеока отлынивала, как могла. Она и на ярмарку без радости поехала – пришлось. С чего вдруг ее, такую необщительную, потянуло теперь в столицу, да еще во дворец? Ответа Надёжа не находила. Обычно сестры отлично ладили и всё делали вместе: собирали лечебные травы, кормили кур, доили коз. И, конечно, читали! В доме хранились десятки томов по реальной магии, испещренных письменами и рисунками, смысл которых для многих был непостижим. Они читали с большим интересом, стараясь вникнуть в суть, а потом говорили часами, чертили схемы угольком на полу. Надёжа была младше, но ей лучше давались все разделы реальной магии, тогда как Синеоку больше привлекала мнимая. Надёжа фыркала, не понимая, что там может привлекать.

Реальная магия опиралась на реальность, она была самой жизнью. Пойми ее законы – и многое станет подвластно. Законы эти не были простыми. Порой, чтоб изменить реальность хоть на кроху, приходилось долгие месяцы проводить за книгами. Но, по крайней мере, это работало. Это точно работало!

В мнимой магии, насколько ее понимала Надёжа, реальность болталась где-то на периферии, а на первый план выходило мнение ведьмы. С точки зрения Надёжи, всё это сводилось к пустой болтовне, которая порой совпадала с обещанным результатом, а порой и не совпадала. Мама и Синеока не любили с ней спорить, но и соглашаться не желали.

Еще хранились в мамином сундуке исторические хроники и никому не интересные романы и поэмы. Однако нынешней зимой, когда сестре стукнуло семнадцать, она зачиталась этим так, что не оторвать. А потом таращилась, как зачарованная, на огонь в очаге. Или брала уголек и рисовала на печке, но не формулы, как обычно, а дурацкие цветочки какие-то. Или сердечки. А еще бывало: уйдет коз доить, а сама там баллады распевает. Весной она даже пиявок ловить отказалась! А теперь заявила, что отправится к царевне, чтоб расчесывать той космы и выносить ночной горшок. Надёжа любила сестру и на многое смотрела сквозь пальцы, но этакое не лезло ни в одну клеть. А теперь эти слова о жизни и смерти. Маленькая ведьма поежилась.

За окном стемнело. Тётушка Щепетуха сподобилась-таки поиметь совесть и засобиралась домой. Вернулась Синеока и с неприступным видом забралась на печку.

Надёжа приняла решение.

Буря закрыла дверь и устало прижалась к ней лбом. Она чувствовала себя беспомощной курицей, что носится по двору с кудахтаньем и хлопает крыльями, в то время как безжалостный вихрь подхватывает и уносит в серое небо цыплят.

Она пригладила русые волосы, в которых серебрились прожилки седых прядей, и бросила взгляд в сторону печки. Синеока, похоже, уснула, утомившись дорогой и бурными спорами. Но младшей дочери энергии было не занимать. Она уже подскочила.

– Не волнуйся так, мам! Ну, сходит она в город, не пройдет испытания и вернется. И вообще, она не аристократка! Ее сразу восвояси отправят или…

– …она возьмет кусок старой бересты, нацарапает вензеля красивым почерком и выдаст себя за наследницу обедневшего рода из дальней провинции, – фыркнула Буря. – Проще простого, поди проверь!

– Неплохое решение. Спасибо, мам, – раздался сонный голос.

Буря сердито зыркнула и вышла из дома.

Она сидела на крыльце, обхватив руками колени, и смотрела в ночное небо. Звезды сияли ярче обычного. Где-то вдалеке ухнула сова, и тут же будто в ответ ей в сарае заблеяла коза.

Буря всегда была собранной, деловитой и решительной, не позволяла себе раскисать. Старалась во всем разглядеть хорошее, не терять самообладания и разума. Оставшись одна с маленькой дочкой на руках и другой, что должна была вот-вот родиться, она сбежала сюда в поисках простой, спокойной жизни. Хотела укрыться от прошлого и от себя самой. Общалась с одними селянами! Ради чего? Чтоб Синеока отправилась не куда-нибудь, а прямиком во Дворец? Буря понимала, что не должна позволить этому случиться. Понимала, но… руки опускались.

Из дома вышла Надёжа и села рядом.

– Недельки через три мы вернемся, – заверила она.

– Мы?

– Ее нельзя отпускать одну, а на тебе три деревни! – воскликнула дочь с таким пылом, будто здоровье и благоденствие здешних жителей занимало все ее помыслы.

Буря не ответила.

– Ты в юности не один год прожила в столице, так почему нам не съездить?

– Тогда было другое время! К реальной магии любой мог прикоснуться. Магистров уважали и ценили! Мир менялся, – начала Буря, но осеклась.

Потом царь погиб. И мир опять стал меняться, но в другую сторону. Зачахли ремесла, упали урожаи, вернулись забытые болезни, а на дорогах опять появились разбойники.

– … другое время, – выдохнула она.

– Ага, раньше и вода была мокрей, и воздух чище, и хлеб вкусней, – дочь, как всегда, не полезла за словом в карман. – Мы же не на войну едем, а на эти… испытания благородных рукодельниц. Что там с ней случится? Палец веретеном уколет? От этого только в сказках умирают, и то ненадолго.

Буря ушла в дом и спустя мгновенье вернулась на крыльцо.

– Хозяйка «Глиняной башни» – хорошая, простая женщина и недорого берет за постой, – она протянула дочери три монеты. – Зашей в карман поглубже. На крайний случай.

Надёжа с любопытством взяла один золотой и взвесила на ладони. Уважительно хмыкнула, потянулась за вторым. Монеты блестели, как новые. Они и были новыми, Буря четырнадцать лет не доставала их из тайника. На одной стороне над крепостными стенами как всегда вставало солнце. Герб правящей династии отпечатали так детально, что каждый луч, и каждый камень на стене отчетливо просматривался. Взяв третью монету, Надёжа перевернула ее и задумчиво провела пальцем по надменному профилю царицы.

– Не выдавайте, кем был ваш отец! – предостерегла Буря. – Никому. Никогда. Что бы там ни случилось. Хоть это растолковывать не надо?

Она пристально посмотрела на дочь и не отводила глаз, пока та не кивнула.

Див проводил взглядом исчезающий в печи пирог и вернулся к разговору.

– Так, значит, бабушка уже ступила на дорогу мертвых?! – выдохнул он с благоговейным ужасом.

– Не ступила, – уточнила кухарка, – а протопала по ней уж полпути.

Тетушка Мякуша вытерла руки о фартук, поправила косынку и принялась деловито убирать остатки муки со стола. Это была пышная добродушная женщина маленького росточка, с теплыми карими глазами и приветливой улыбкой. Братья познакомились с ней пару часов назад, когда старая госпожа Прозора Ясногорская отправила их на кухню, велев покормить и выпроводить.

Брат из-за этого ужас как расстроился! Стоило тетушке Мякуше на минуту оставить их одних, как Рад признался, что чувствует себя последним идиотом, и что идея завалиться в гости к двоюродной прабабке была дурацкой. Особенно если учесть, что прабабке этой совсем недавно и с большим трудом удалось наконец выпроводить другого родича – Вислоуса. И уж стоило пораскинуть мозгами и догадаться, что родственные чувства после такого у нее несколько поостыли. А значит, она вряд ли будет рада встрече с новыми претендентами на наследство. Теперь это казалось очевидным, и Рад ругал себя, что не догадался раньше. Но в том-то и дело, что до этого часа ему и в голову не приходило считать себя каким-то там наследником и уж тем более на что-то претендовать. Двоюродная прабабка просто была их единственной родней в столице, а вековая деревенская логика подсказывала, что в чужом краю останавливаться на ночлег следует у того, кто имеет к тебе хоть какое-то родственное отношение. Эта традиция была настолько древней и устоявшейся, что, столкнувшись с подобной ситуацией в жизни, никто не задавался вопросом, стоит ли следовать ей в твоем конкретном случае. Вот и они не задались. А зря. Потому что правило, безотказно действующее среди бедняков, дает, оказывается, немилосердный сбой в ситуации, когда твоим родичем вдруг оказывается какой-нибудь богатей, а тем более аристократ. Увидев великолепный дом госпожи Прозоры, Радослав замешкался, а Див взлетел на крыльцо и постучал в дверь.