Дневник 1389. Убежище

– Ты ведь уже пытался. Ничего не получилось.

Замолчи! Я помню! Я прекрасно помню, что я пытался, и не единожды. Да, я каждый раз терпел неудачи.

– Так, может, стоит задуматься?

Возможно, ты и прав, может, пора прекратить это, к чертям собачьим. Наверное, я действительно неудачник. Ты это хочешь услышать? Да только не услышишь ты этого никогда! Я буду пытаться снова и снова, пока не получится. Детали вываливаются из рук. Чем больше я прилагаю усилий, тем хуже у меня получается. Конструкция стала максимально неказистой и нестабильной. Она снова рассыпается у меня на глазах. В отчаянии я бью кулаками о пол. Я слышу, как он смеется. Его забавляют мои поражения. Его дико веселит, когда у меня ничего не выходит. Мои глаза мгновенно налились кровью. Он не унимается, он продолжает заливаться смехом. Погодите. Так ведь он этого и добивается. Кстати, а кто он?

Я отрываю взгляд от конструктора и поднимаю глаза вверх. Он подозрительно сильно похож на меня. Нет, не похож, он и есть я. Он – это та темная часть меня, которая постоянно ставит мне палки в колеса. На каждое мое «Давай попробуем» этот вечно не уверенный ни в чем я ответит «Нет». Он как заноза, каждый день со мной, постоянно. Он ни на секунду не покидает меня и постоянно брюзжит, словно старый дед. Все ему не то, и все ему не так. Не было ни дня, чтобы он не посеял во мне какие-либо сомнения, ведь это его роль, которую он блестяще отыгрывает каждый божий день. С его лица никогда не сходит недовольная гримаса, нижняя челюсть всегда выдвинута вперед, уголки губ постоянно опущены, брови опущены и сведены вместе, а глаза прищурены. Как бы я ни хотел, я не могу от тебя избавиться, ведь ты часть меня, ты мое альтер эго. Я без тебя не выживу, равно как и ты без меня. Я знаю, что ты со мной навсегда, я знаю, что мне никак не избавиться от тебя. Но я каждый день буду биться с тобой, и слабины от меня не жди. Я вижу тебя насквозь, парень. Не забывай о том, что здесь ты второстепенен.

– Зря смеешься. Сегодня не твой день, – тихо говорю я, взяв в руки последнюю деталь.

Я приладил последний фрагмент к довольно устойчивой и надежной конструкции. Я видел, как поменялось выражение его лица, ведь каждая моя победа для него сродни соли на свежую рану. Я старался не упустить ни единой его эмоции. Теперь МОЯ очередь ликовать! Я громко засмеялся, а он по-детски насупился, замолчал и вовсе отвернулся. Здесь МОЙ мир! И все здесь будет так, как хочу Я!

Две марки.

320. Маяк. Год в каноэ

Я слышу волны. Скорее даже не волны, а тихий шелест воды. Где-то совсем рядом я слышу деревянный стук, словно лодка бьется о причал.

Осень выдалась промозглой и зябкой, постоянно лил дождь и стоял густой туман, который рассеивался лишь в редкие солнечные дни. Сегодняшний день не исключение, в воздухе висела взвесь из моросящего дождя и непроглядного тумана. Темно-серые свинцовые тучи от горизонта до горизонта уже который день стояли на месте и надежно закрывали постепенно остывающую почву от лучей солнца, все еще приносящего тепло. Деревянная лодка продолжала бить бортом о дощатый причал, который представлял собой довольно странное сооружение. Словно кто-то специально посадил на мель крохотный плот, который теперь выполняет роль причала.

– Зачем нужен такой причал посреди океана? – оглядевшись по сторонам, спросил я вслух.

А вокруг действительно не было даже намека на земную твердь. Лишь клочок мели, поросший мелкими водорослями, напоминал о существовании почвы. В нескольких метрах от «причала», тоже на мели, стояло долбленое каноэ с однолопастным веслом внутри. В отличие от плота каноэ выглядело довольно добротно. Некоторое время постояв и посмотрев по сторонам, я сошел с плота в воду, которой оказалось лишь по щиколотку, и начал осторожно продвигаться в сторону плавсредства. Густая мелкая поросль на поверхности воды мешала правильно определять глубину, которая хоть и не увеличивалась, но все же заставляла оценивать каждый шаг. Дно, кстати, было песчаным, поэтому идти было довольно приятно.

Когда я достиг каноэ, я понял, что сесть в него прямо сейчас не получится: показавшаяся поначалу крохотной по площади мель оказалась не такой уж и маленькой. Поэтому, упершись ногами в песчаное дно, а руками в корму, я принялся толкать каноэ. Благодаря особой узкой конструкции плавсредства мне не пришлось прикладывать больших усилий, каноэ, рассекая воду, легко скользило по песку. Тяжело оценить, как долго я толкал лодку, пока не почувствовал резкое увеличение глубины. Как только мое судно стало практически невесомым, а вода резко поднялась до колен, я ловко запрыгнул внутрь каноэ и уселся на дощатое дно. Вода вокруг меня сразу поменяла цвет с зеленого на темно-синий, что указывало на колоссальную глубину, растительность на поверхности вовсе исчезла и осталась где-то позади.

Взяв в руки весло, я замешкался и посмотрел назад в надежде увидеть «причал», но его уже не было. Вокруг бесконечный океан, а я в каноэ, и все, что у меня есть, это весло. Куда плыть? Стоило ли вообще покидать «причал»? Вопросы отпали сами собой, когда сквозь туман я увидел далекий огонек, похожий на звезду. Ведь мне было даже неизвестно, что это за свет, что ждет меня там, далеко ли до него. Но тем не менее, орудуя веслом, я выровнял каноэ и поплыл прямо на огонек.

Шли дни, недели, а свет не становился ближе. Я не останавливался и продолжал болтаться в каноэ посреди океана. Вообще, если честно, океан был довольно странным: штормов нет, вода спокойная, лишь изредка тронутая мелкой рябью и чаще всего похожая на зеркальную гладь. Наверное, я уже мастерски орудую веслом и с легкостью мог бы выиграть соревнования по гребле.

Вскоре вода начала покрываться тонкой коркой льда, которую я без особых усилий пробивал веслом и вел свое судно дальше. Еще через пару недель начались обильные снегопады. Только представьте: вы посреди океана, а вокруг все белым-бело, только крупные хлопья снега медленно падают сверху. Порой я ложился на дно своего судна и просто наблюдал. Зрелище, скажу я вам, невероятное по своей красоте. Благо у меня был ориентир, который ничто не могло затмить. Поэтому я всегда знал свой курс. Я стал чувствовать холод, приходилось активнее работать веслом, чтоб согреться.

Когда каноэ уже не могло двигаться дальше, мне пришлось вытащить его на лед, сковавший все вокруг, и продолжить путь пешком, толкая судно перед собой. Холод не отступал, а я ускорялся и переходил на бег. Каноэ буквально летело передо мной, поднимая в воздух клубы взвихряющегося снега. Если честно, я даже находил это занятие забавным – до поры до времени… Так как снег шел практически не переставая, очень скоро сугробы достигли внушительных размеров. И вот я уже толкаю свое судно находясь по пояс в снегу. Каждое движение давалось с трудом, холод медленно, но верно одерживал верх надо мной. В конце концов я выбился из сил, последний раз толкнул каноэ, сел в снег и обмяк. Мое тело пробивала дикая дрожь, невыносимо хотелось спать, и я, свернувшись в позе эмбриона, почти уснул.

Если бы не журчание талой воды в промоинах, все бы так и закончилось: замерзший в снегу человек, а в пяти метрах припорошенное судно. Именно так, но весна наступила раньше обычного. Глухой треск тающего льда и звук течения воды довольно быстро привели меня в себя. Я подскочил на ноги и бросился к спасительному каноэ. Я прекрасно понимал, что довольно скоро здесь снова будет океан, но я немного ошибся. Как только я запрыгнул в свое судно, спокойный ранее океан оказался бурной рекой с гигантскими водоворотами, порогами и бешеным течением. Местами вода словно кипела, все вокруг стало настолько непредсказуемым и опасным, что мне пришлось лечь на дно и держаться изо всех сил. Пространство вокруг заполнилось оглушительным ревом талой воды. Каноэ кидало из стороны в сторону, при кренах внутрь попадала забортная вода, которую я вычерпывал как мог, дабы не пойти ко дну. Казалось, течение несло судно на неимоверной скорости. Удивительно, что каноэ до сих пор оставалось целым, более того, на фоне всего происходящего оно достаточно хорошо держало форму и даже не думало разваливаться. Вскоре течение существенно ослабло, я нащупал весло, приподнялся и выглянул за борт. Лучи солнца отражались от волн и слепили, приходилось щуриться, блики по-летнему переливались на бортах каноэ. Заметив огонек, я поправил курс и, как и прежде, стал налегать на весло, течение вовсе пропало, а вода снова стала спокойной.

С каждым днем солнце припекало все сильней и в конце концов стало невыносимо палящим. Довольно быстро я получил серьезные солнечные ожоги, ведь укрываться мне было нечем. Открытые участки моего тела жгло, словно тлеющими углями. Но я продолжал грести, я видел огонек и плыл, а он так и не приближался. На фоне перегрева очень скоро я начал бредить, мне мерещились люди на воде, которые просили меня вернуться к причалу, некоторые из них даже не просили, а приказывали. А я при всем желании не смог бы этого сделать.

– Где сейчас этот причал? – кричал я в пустоту.

Я злился на эти видения, на себя, на это испепеляющее солнце. Однажды я отмахивался от людей на воде и в порыве гнева выбросил весло за борт.

– Забери это, сука! – снова кричал я. – Забирай!

Разум мой рассыпался на глазах. Испытывая невыносимую боль от ожогов, я лег на дно лодки и слушал шелест воды. Затем я просто расплакался, как ребенок. Было ли мне тогда стыдно за себя? Наверное, в тот момент я даже не думал об этом. Сколько дней или недель дрейфовало мое каноэ вместе с тем, что от меня осталось, тяжело сказать. Я лишь услышал одиночный глухой стук моего судна о камни и почувствовал, как оно остановилось. Я попытался поднять голову, но сил хватило лишь беззвучно пошевелить потрескавшимися, иссохшими губами. В горле настолько пересохло, что я не мог издать ни единого звука, даже шепота не получалось. Услышав треск костра, я невольно скривил рот в попытке улыбнуться, ведь это означало, что рядом кто-то есть. И рядом кто-то был! Приближающиеся тяжелые шаги не заставили себя долго ждать. Затем я увидел кисти рук, запястья которых были увешаны странными деревянными браслетами. Эти руки схватили каноэ за нос и потянули на берег.

Две марки.

365. Ностальгия. Новый год

Лучи яркого зимнего солнца проникали в комнату даже сквозь плотные занавески. Канун Нового года всегда казался мне каким-то магическим периодом. Да и не только мне, вся ребятня с трепетом ждала этого праздника. Дома стояла уже украшенная блестящей мишурой елка, а развешанные повсюду гирлянды переливались огоньками разного цвета. Каникулы еще не начались, но сегодня последний учебный день, и это не может не радовать. Впереди две недели праздника и беззаботного времяпрепровождения. Я тогда учился во вторую смену (с обеда до вечера) поэтому мог позволить себе поспать подольше. Но сегодня я встал довольно рано. Зачем? Сейчас уже и не вспомнишь. Родители на работе, брат в школе, он учился в первую смену (с утра до обеда), поэтому сегодня утром я был предоставлен сам себе. Может, меня разбудило это яркое солнце, пробивающееся даже сквозь закрытые веки. А может, мне просто не спалось. Я всегда находил себе занятие, мне практически никогда не было скучно. И сегодняшний день не стал исключением.

В то время я активно занимался резьбой по дереву, а это ведь, как и любое творчество, занимает практически все свободное время. Я разложил на столе резаки разных причудливых форм, достал недоделанные березовые фигурки и с головой погрузился в творческий процесс. Больше всего меня привлекало оформлять геометрической резьбой разделочные доски и другую кухонную утварь, почему-то именно это направление резьбы увлекало меня особенно сильно. Но я работал не только в этом направлении, в моей коллекции были также и разного рода фигурки людей и животных. Конечно, я занимался этим на любительском уровне, поэтому мои изделия были довольно самобытными и порой топорными. Посещая редкие выставки в местной школе искусств, я всегда восхищался изделиями людей, которые режут профессионально, это были действительно шедевры. Когда я опомнился, то понял, что уже опаздываю в школу. Оставив все на столе, я быстро собрался, накинул одежду, подхватил рюкзак и выскочил во двор.

Вечером я шел из школы домой, под ногами хрустел снег, и я искренне радовался. Чему? Да всему! Уходящему году, наступающему празднику, скорому застолью с полным домом гостей, подаркам, да любой мелочи. Дети умеют радоваться искренне и по любому поводу, радоваться всей душой. Чего не скажешь о взрослых, которым для радости нужно соблюсти множество условий. Дети умеют жить полной жизнью, открыто, без фальши. И мы жили… На улице уже было темно, зима ведь. В свете фонарей очень хорошо виден падающий снег, которым завалило все вокруг. Через пару дней отгремят салюты, мы с братом наедимся всяких вкусностей и напьемся газировки, а утром вскроем подарки, и продолжим жить дальше. Тогда я вряд ли так думал, тогда я вообще вряд ли думал о будущем. Было лишь настоящее, самое что ни на есть настоящее! Был лишь сегодняшний день, который необходимо было заполнить яркими моментами. Нет-нет, даже не так! Который сам заполнялся этими самыми яркими моментами. Я стоял перед своим подъездом и смотрел в окно первого этажа, в окно нашей квартиры, там на занавесках разноцветными огоньками переливались блики от гирлянд. Там за окном мама готовила самый вкусный ужин, я видел ее тень, снующую по кухне. Там за окном отец что-то правил по дому, ведь в новый год нельзя входить с недоделками. Там за окном двое мальчишек сидели перед «пузатым» телевизором, играли в старую ТВ приставку и никак не могли навести порядок в своей комнате. А я стоял здесь, на снегу, на трескучем морозе, и смотрел в родные окна, и пытался уловить запах того самого ужина…

Чертова ностальгия!

Две марки.

426. Маяк. Костры

Я помню, какой интерес к огню меня одолевал в детстве. Ни дня не проходило, чтобы я не поджег чего-нибудь. Я помню, как старательно собирал спичечные домики, сначала маленькие, потом побольше, а затем и вовсе дворцы. И все эти изделия постигала одна и та же участь – сжигание! Странная забава – добровольно уничтожать то, что долго и кропотливо создаешь. Родители говорили мне то же самое. Да, так и говорили: «Никита, ты совсем не ценишь свой труд». А мне нравилось наблюдать, как полыхают спичечные домики. Они всегда горели очень быстро, я бы даже сказал, молниеносно. От запаливания спичек до затухания углей проходила всего пара минут. Конечно, это зависело от размера поделки, но огонь всегда был стремителен. И мне хватало этих минут, и я был рад.

Но однажды что-то пошло не по сценарию. Я, как обычно, вынес во двор очередной плод своего многодневного труда и поставил его на землю. Будучи в предвкушении зрелища, я достал из кармана брюк коробок спичек. Перед тем как достать спичку, нужно обязательно потрясти коробок, чтобы услышать этот заветный звук. Именно это я и сделал, после чего открыл коробок, достал спичку и, присев рядом со спичечным домиком, чиркнул. Вот оно – хаотично пляшущие языки пламени, превращающего все на своем пути в черный безжизненный уголь. Завороженно наблюдая за происходящим, я совершенно потерял бдительность и не заметил, как огонь коснулся рукава моей рубашки. Ворсистый материал вспыхнул мгновенно, я даже не успел ничего понять, а лишь почувствовал жгучую боль и едкий запах горелой ткани и волос. Несмотря на юный возраст, я уже знал, что нужно делать в подобной ситуации, поэтому, не теряя ни секунды, упал на траву и стал кататься по ней. Обошлось без серьезных ожогов, но к врачам все же обратиться пришлось. И что, вы думаете, я забросил это занятие? Разумеется, нет!

Вот и сейчас я отчетливо чую этот едкий запах дыма. Сквозь щели между деревянными жердями, коих довольно много в стенах этого небольшого шалаша, проникает слепящий солнечный свет. В плотном дыму, заполнившем все пространство вокруг, медленно ползущие ярко-желтые лучи словно обретают конкретную форму. Настил из циновки, на котором расположился я, довольно жесткий, отчего тело местами немеет и приходится часто менять позу. И все-таки мне не дает покоя, откуда столько дыма. Неужели горит шалаш? Непохоже. Огня я не наблюдаю, но просачивающиеся сквозь щели лучи все же обжигают меня, словно накануне я получил ожоги, но не от пламени, а скорее от солнца.

Я сел и огляделся по сторонам. Ничего особенного, классический конусообразный шалаш. Затем я попытался встать на ноги и тут же задел что-то головой, ведь шалаш был невысоким. Немного пригнувшись, я направился к выходу, который представлял собой широкую щель между жердями, затянутую плотным материалом, возможно брезентом. Подойдя и откинув полотно, я тут же закрыл глаза и пошатнулся. Сквозь плотный слой дыма светило невероятно яркое солнце, казалось, будто само солнце было в непосредственной близости. Постепенно глаза привыкли к яркому свету, и я все-таки смог покинуть пределы моего убежища. Апокалиптический пейзаж, открывшийся мне, одновременно пугал своей необъяснимостью и очаровывал масштабом. Там, в низине, полыхали тысячи первобытных ритуальных костров, жар от которых я чувствовал даже здесь, на холме. Миллионы искр поднимались в небо, которого вовсе не было видно из-за пелены дыма, окутавшего все вокруг. Спустя некоторое время я мог безболезненно смотреть на солнце, ведь оно представляло собой бледно-желтый диск с четкими краями, висящий в мареве где-то у горизонта. Размеры костров, как и полагается ритуальным, поражали воображение, а воздух в низине буквально плавился.

Несмотря на обилие смога, огня и света, мое внимание снова привлек далекий отблеск, маячивший где-то в низине. Снова в путь. Деваться мне было некуда, ведь оставаться здесь, на холме, было совершенно бессмысленно. И я пошел вниз. С каждым шагом воздух становился все горячее, жар вкупе с маревом превращал воздух в тягучий кисель, затрудняющий движение. Если на холме под ногами еще была зеленая растительность, то здесь, в низине, мне приходилось ступать по обжигающей выжженной земле. Если с холма ритуальные костры казались огромными, то здесь я понял, что они на самом деле не просто огромные, а гигантские. Языки пламени вырывались на десятки, возможно, даже сотни метров вверх. Меня непрерывно глушили гул огня и треск поленьев, представлявших собой деревья целиком.

Пробираясь между костров такого масштаба, нужно быть крайне внимательным, сверху постоянно падали довольно крупные горящие остатки деревьев. Угодить под них мне совсем не хотелось, поэтому я старался держаться как можно дальше от кострищ. Да и в целом подходить к ним близко было бы сродни самоубийству. Я продолжал идти по узким так называемым коридорам, держась на безопасном расстоянии от огня. Открытые участки моего тела не прекращали саднить от жара, но я видел тот самый огонек и продолжал ступать по выжженной земле. Он все еще очень далек от меня, да и, по большому счету, я понятия не имею насколько. Я снова и снова задавался вопросом, нужен ли мне этот свет и что он вообще значит. Тут же гнал эти мысли прочь, эмоционально жестикулировал руками и продолжал шагать.

Проходя мимо очередного кострища, я обратил внимание на строение неподалеку, безумно похожее на один из сожженных мною в детстве спичечных домиков. Точно! Это был тот самый дворец, который слегка поджарил меня самого тогда. Разумеется, он был гораздо больше спичечного и сложен не из спичек, а из добротных длинных жердей. Строение было не по пути, но любопытство взяло верх, и я побрел прямиком к нему. Чем ближе я подходил, тем сильнее меня терзало гнусное чувство ностальгии. Почему гнусное? Да, с ностальгией у меня особые отношения. Терпеть не могу эти бесполезные страдания по прошлому, добра от них не жди. Но меня это не остановило, я, словно очарованный «спичечным домиком», продолжал идти к нему. Оказавшись перед входом, я без каких-либо раздумий открыл сколоченную из жердей дверь и вошел внутрь. Как только закрылась дверь, снаружи раздался оглушительный грохот, я инстинктивно отпрыгнул дальше, внутрь дома. С ближайшего кострища слетело несколько горящих бревен, которые завалили выход, и теперь огонь довольно быстро, словно хищник, буквально бежал на меня.

Быстро придя в себя, я понял, насколько глупо поступил! Ведь можно было догадаться, что этот чертов «спичечный домик» возник здесь неспроста и он постарается закончить то, что начал тогда, очень давно, во дворе. Я пустился бежать вглубь строения, пламя распространялось с колоссальной скоростью. Оно словно играло со своей добычей, то наступало на пятки, то отставало, давая мне фору. Я прекрасно помнил конструкцию дома, второго выхода здесь увы не было, но надежда не покидала меня, поэтому я бежал еще быстрее. Вскоре я уперся в тупик, чего и следовало ожидать. Как только я остановился, языки пламени тут же обвили меня, причиняя сумасшедшую боль. Я ничего не видел вокруг, кричал и извивался, метался из стороны в сторону, от стены к стене. Затем произошло что-то невероятное: я услышал быстрые тяжелые шаги, кто-то сильно толкнул меня, и, пробив собой одну из прогоревших стен, я оказался на земле снаружи, но гореть от этого не перестал. Я продолжал истошно кричать от боли, пока кто-то не накинул на меня кусок тяжелой и грубой ткани.

Внезапно наступила звенящая тишина… И тьма…

Две марки.

458. Маяк. Больничная палата

Крайне неприятное состояние даже здесь, во сне, полная дезориентация в пространстве. Ноги совершенно не «дружат» с мозжечком, поэтому каждый шаг дается далеко не просто, приходится прикладывать титанические усилия. Бежать я, разумеется, не могу, да и пока незачем. Совершенно пустые длинные больничные коридоры не предвещают ничего хорошего и вызывают тревогу. Почему здесь так воняет? В воздухе висит непередаваемый «аромат» медикаментов вперемешку с потом и запахом несвежего мяса. Сиявший когда-то белизной пол потрескался и теперь местами заляпан багровыми пятнами с желтыми вкраплениями. Тут и там валяются осколки кафельной плитки, на которые я невольно наступаю. Ни единой живой души вокруг, только монотонно капающий где-то водопроводный кран выдает хоть какое-то движение. Вдобавок ко всему обстановку нагнетает довольно тусклое освещение, местами барахлящее.

Я продолжаю ковылять по длинному коридору, с трудом передвигая ноги. По бокам от себя я вижу бесконечное количество кабинетов: операционные, перевязочные, процедурные. Все это в безнадежном и, судя по всему, уже длительном запустении. В конце коридора я вижу открытую двустворчатую дверь, а за ней лестницу, ведущую наверх. Как бы я ни пытался ускориться, ничего не выходило, «бетонные» ноги словно прибавили в весе, по центнеру каждая. Ведь я прекрасно понимал, что вскоре лестница станет для меня непреодолимой преградой. Но вопреки своим домыслам, подойдя к первой ступени, я все же начал подниматься. Уже несколько ступеней спустя я обливался потом и тяжело дышал, но не останавливался. Было ощущение некой фатальности любой паузы, поэтому я медленно, но верно продолжал шагать вверх. К счастью, лестница вскоре осталась позади, а я снова волочился по длинному, идентичному предыдущему коридору. Помещения по бокам теперь были больше похожи на больничные палаты. Понятия не имею, с чего я так решил, но я был в этом уверен.

Я неожиданно вздрогнул! К методичному звуку капель резко прибавился одиночный кашель совсем рядом, который заставил меня почувствовать страх и судорожно оглядеться по сторонам. Определенно я здесь не один.

– Есть кто-нибудь?! – громко спросил я, но не услышал своего собственного голоса.

В ответ лишь звук падающих в эмалированную раковину капель.

– Эй! – еще раз крикнул я, продолжая волочиться по коридору.

Снова никто не ответил. В надежде обнаружить кого-нибудь в палатах, я принялся заглядывать в них. Окна разбиты, со стен и потолка слоями отваливается краска. Кроме старых брошенных кроватей с панцирными сетками и разбухших от влаги деревянных тумбочек, в палатах ничего не было. Снова одиночный кашель практически у моего уха.

– Эй! Кто здесь? – снова крикнул я и попытался ускориться, но не смог.

Вдруг я заметил бледно-синее свечение в одной из палат и неожиданно для себя остановился. Как только я перестал перебирать ногами, что-то сзади начало теснить меня в сторону света, и я нехотя продолжил идти. Странно, я ведь даже не обернулся, чтобы посмотреть, что там, я просто покорно пошел вперед. Видимо, в тот момент важнее было просто двигаться в сторону свечения, и я, как мог, двигался.

Оказавшись в палате, я так и не понял, откуда исходит свет, но поразило меня вовсе не это. В центре комнаты стояла кровать, тоже металлическая, тоже панцирная, да только обугленная и в саже. Постеленный на кровати потрепанный ватный матрац был весь в бежево-желтых пятнах, как свежих, так и застарелых. А на матраце лежал человек, с ног до головы обмотанный бинтами. В палате стоял специфический лекарственный запах, видимо, его источали пропитанные чем-то бинты. Стоящий рядом штатив для капельницы, как и кровать, тоже был обуглен. Взглянув на него, я понял, откуда исходил звук капель: оказывается, его издавал не кран, а капельница. Судя по едва слышным хрипам и затрудненному дыханию, человек на кровати был в тяжелом состоянии. Я подошел ближе и заглянул пациенту в лицо.