Перевёртыш

Я сунул его в карман куртки, спрыгнул вниз.

– Всё, – сказал я. – Пошли домой.

Мы пошли обратно тем же шагом. Теперь я чувствовал жар свёртка у себя на груди, будто это был кусок радиоактивной руды.

Дома мама, наконец, дала волю чувствам, выход своему горю. Она заперлась в ванной, и я слышал, как она рыдает – глухо, безнадёжно, захлёбываясь. Я пошёл в свою комнату, заперся и развернул свёрток.

В свертке был маленький, плоский, как брелок, телефон. «Бабушка» – самые простые кнопочные. И один листок, сложенный вчетверо. Папин почерк, торопливый, нервный.

«Лёва. Если читаешь это – меня нет. Не верь их словам. Я не оступился. Меня увели двое в чёрном из отдела кадров, когда я зашёл за документами. Телефон и чистая симка куплены на левые деньги. В памяти один номер. Набрать только в крайнем случае. Сказать: „Заказ на берёзу не прошёл“. Он поймёт. Береги маму. И себя. Прости за всё. Папа.»

Я сидел на кровати, сжимая в руке этот холодный кусок пластика и металла. Слёз не было. Были только холод и ярость. Тихая, беззвучная ярость, которая заполнила меня всего, от кончиков пальцев до корней волос.

Они убили моего отца. Они сломали мою мать. Они отняли у меня вторую жизнь, даже не успевшую толком начаться.

Хорошо.

Значит, война.

Я спрятал телефон и записку в самое дно школьного пенала, под вкладыш. Затем лёг на кровать, уставившись в потолок.

Из-за стены доносились приглушённые рыдания. Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони.

«Глава шестая. Они сделали первый выстрел. Теперь очередь за мной. Папин телефон – это не способ спастись. Это прицел. И я знаю, в кого нужно целиться».

Глава 7

Первые дни после смерти папы прошли в каком-то густом, липком тумане. К нам приходили люди – те самые «помощники с предприятия»; дальние родственники, которых мы не видели годами; соседи с пирогами и жалостливыми взглядами. Мама выполняла мою инструкцию блестяще. Но это я считал, что она действует по моей указке, на самом деле она горевала искренне… Мама плакала у всех на виду, говорила тихим, надтреснутым голосом, принимала помощь. Она была идеальной вдовой в идеальном горе.

А я был идеальным сыном. Тихим, послушным, притихшим от горя. Я сидел в углу, рисовал чёрные каракули в блокноте или просто смотрел в стену. Никто не мог заподозрить, что за этим детским лицом работает холодная, расчётливая машина.

Телефон лежал у меня в пенале, как раскалённый уголь. Я боялся к нему прикасаться. Каждый раз, открывая пенал заточить карандаш, я чувствовал его вес. Один номер на «крайний случай». Что это за случай? Когда за мной придут? Или когда мама сломается окончательно?

А мама действительно держалась на честном слове. Ночью я слышал, как она ходит по квартире, как разговаривает сама с собой отрывистыми, бессвязными фразами. Днём она могла застыть посреди комнаты с тряпкой в руках и простоять так минут десять, глядя в пустоту. Её разум трещал по швам. И те, кто за ней наблюдал, должны были это видеть. Для них это было удобно – сломленная женщина не представляет угрозы.

Через неделю после похорон пришёл дядя Миша. Не с пустыми руками, а с каким-то официальным конвертом – «страховые выплаты», «пенсия по потере кормильца». Он был в чёрном, соболезнующий, образцовый. Он обнял маму, потрепал меня по голове. Его руки пахли тем же дорогим парфюмом.

– Очень жаль, Мария. Андрей был прекрасным специалистом. И верным, душевным семьянином. Вы должны быть сильными ради Лёвы.

– Спасибо, Михаил Сергеевич, – мама говорила, глядя куда-то мимо его плеча.

– Конечно, если что – вы знаете, где меня найти. Любая помощь. – Он сделал паузу, его взгляд скользнул по мне, оценивающе. – Лёва, как ты? В школе не обижают?

Я покачал головой, уткнувшись носом в собственные колени.

– Хороший мальчик. – Он снова повернулся к маме, понизив голос, но я слышал отлично. – Как у него?.. Все также снятся странные сны? Говорит что-нибудь?

– Нет… нет, ничего. Спит плохо, но молчит. Всё как раньше.

– Это хорошо. Покой ему сейчас нужнее всего.

Он ушёл, оставив после себя ощущение скверны. Он пришёл не выразить соболезнования – он пришёл проверить «образец». Убедиться, что шок от смерти «смотрителя» не разбудил во мне лишних воспоминаний. Они боялись, что я свяжу смерть папы с собой. И они были правы.

Той же ночью я не выдержал. Я взял телефон, заперевшись в туалете, включив его. Экран засветился тусклым синим светом. В памяти действительно был один номер. Без имени. Просто цифры. Номер был московским.

Я долго смотрел на эти цифры. Вспомнил папины слова: «Сказать: „Заказ на берёзу не прошёл“. Он поймёт». Кто этот «он»? Друг? Коллега? Кто-то из их же системы, но на другой стороне? Это ведь могла быть и ловушка. Самый простой способ выманить меня на связь.

Но делать было нечего. Сидеть и ждать, когда они придут за мной или мама окончательно сойдёт с ума, – это было хуже любой ловушки.

Я нажал кнопку вызова и поднес телефон к уху. Сердце стучало так громко, что я боялся, его будет слышно на том конце провода.

Гудки: один, два, три… Я уже собирался бросить трубку, когда на том конце сняли. Никакого «алло». Тишина. Но я чувствовал – там кто-то есть и внимательно слушает.

Я прошептал, как можно чётче, в микрофон:

– Заказ на берёзу не прошёл.

Мгновенная пауза. Затем мужской голос, низкий, без эмоций:

– Где берёза?

Вопрос меня ошеломил. Я не был готов к диалогу. Папа не предупредил.

– В… в парке, – выпалил я первое, что пришло в голову.

– Не там. Где она росла?

Мозг заработал на пределе. Берёза… Папины слова были кодом. Если «заказ не прошёл» – значит, папу убили. «Где она росла» – место, где это произошло? Или… место, где он работал?

– На предприятии, – сказал я. – На лестнице.

На том конце снова тишина. Затем короткий, резкий звук, будто вздох.

– Жди инструкций. Не звони больше. Телефон выбрось. Сегодня же.

– Но как я…

Связь прервалась.

Я сидел на крышке унитаза, трясясь от нервной дрожи. Это был не друг. По всей видимости, это был кто-то из их же системы, но, скорее всего, из враждующей «фракции». Или перевёртыш, такой же, как я. Только взрослый. Он понял код. Понял, что «берёзу» (папу) срубили.

Голос сказал ждать инструкций… Значит, он что-то предпримет. Но что? И как он свяжется? Телефон нужно было выбросить. Это был приказ. И он был чертовски прав – этот телефон теперь горячий, его могут пеленговать.

Я вышел из туалета словно призрак. Было три часа ночи. Нужно было избавиться от телефона. Но просто выбросить в мусорку во дворе – слишком опасно. Его могут найти.

Внезапно я вспомнил про старый ливневый коллектор. Недалеко от нашего дома, за гаражным кооперативом, была решётка, откуда текла вонючая вода. Я видел, как местные мальчишки бросали туда камушки. Глубина приличная, течение есть. Идеально.

Я натянул куртку поверх пижамы, бесшумно вышел из квартиры. В подъезде было темно и тихо. Я прислушался, постояв минуту для приличия… Тишина. Я выскользнул на улицу. Ночной воздух обжёг лёгкие. Я бежал, не оглядываясь, прижимая к груди телефон.

Гаражный кооператив спал. Я подбежал к решётке. Вот и она – чёрная дыра, пахнущая гнилью и сыростью. Я посмотрел на телефон в последний раз. Крошечный аппарат, который сейчас был самым опасным предметом в моей жизни. Швырнув его в чёрную дыру что есть силы, я услышал тихий всплеск где-то далеко внизу. Всё.

Я стоял, переводя дыхание, и вдруг почувствовал спинным мозгом, что наблюдаю за этой картиной не только я. Я медленно повернулся.

На другом конце пустыря, у дальнего гаража, горела точка сигареты. Кто-то стоял в тени и курил. И смотрел прямо на меня.

Я не стал убегать. Бежать – значит показать страх. Повернувшись, я пошёл домой медленно, ровно, как-будто вышел просто подышать. Спина горела от ожидания выстрела или окрика, но ничего не произошло. Только когда я уже зашёл в подъезд, краем глаза я увидел, как точка сигареты упала на землю и потухла.

Кто это был? Стражник дяди Миши? Или тот самый «он» с того конца провода, который следил, выполню ли я приказ? Не знаю. И, наверное, лучше не знать.

Утром я проснулся с чувством пустоты. Телефона не было и связь с таинственным союзником оборвалась. Оставалось только ждать. На мать уже было тяжело смотреть, так плохо она не выглядела никогда. Мы почти перестали разговаривать. Продили по дому как две безмолвные тени, боясь столкнуться друг с другом.

Инструкции пришли через два дня. Самым обычным образом – по почте. В нашем ящике лежал конверт без марки и обратного адреса. Внутри – лист бумаги, распечатанный на дешёвом принтере. Ни обращений, ни подписи. Только текст:

«Заказ принят к сведению. Для ухода за садом требуется новое удобрение. Возьми его в старом дупле. Использовать строго по назначению: в школе, у третьего окна в коридоре на втором этаже, в понедельник, на второй перемене. После применения забыть. Не отслеживать результат.»

Я сжёг бумагу в раковине. Удобрение. В дупле. Значит, в том же дубе будет что-то ещё. Оружие? Яд? Какое-то устройство?

В воскресенье я сказал маме, что хочу сходить в парк, навестить «папино дерево». Она без возражений натянула пальто. Она теперь соглашалась на всё, словно её воля растворилась вместе со слезами.

У дуба я снова полез в дупло. На этот раз, в самой глубине, под слоем гнилой древесины, моя рука нащупала маленький, плоский прямоугольник, завёрнутый в вощёную бумагу. Я спрятал его в рукав.

Дома, в комнате, я его развернул. Это был крошечный, тоньше лезвия, пластиковый стикер. Полупрозрачный. На одной стороне – едва заметная магнитная полоса, на другой – микроскопическая, но чёткая надпись: «ГАММА-7».

Я не знал, что это. Микро-жучок? Магнитный трекер? Или что-то более страшное? И как это «использовать по назначению» у третьего окна?

В понедельник я пошёл в школу с этим стикером, засунутым под стельку в кроссовке. Дождавшись второй перемены, я пошёл «в туалет», но свернул в указанный коридор на втором этаже. У третьего окна, того, что выходит на задний двор, стояла пожарная коробка с огнетушителем. Рядом не было ни души.

Присев, я сделал вид, будто завязываю шнурок. Быстро достал стикер из-под стельки. Куда его клеить? На окно? На коробку? Инструкций не было. Я решил положить его на верхний торец металлической коробки с огнетушителем, почти под потолок, там его не будет видно, и прилепил стикер. Магнитная полоса сработала, он прилип мгновенно и намертво.

Я ушёл. Всё остальное время в школе я ждал взрыва, тревоги, криков. Но ничего не происходило. Всё было как всегда.

Только когда я уже шёл домой, я понял. Окно выходило на глухой задний двор, где обычно курили старшеклассники. И там же, за забором, стоял ничем не примечательный серый микроавтобус. Я видел его и раньше. Считал, что это чья-то машина. Теперь же я присмотрелся. В его боковом стекле, тёмном, почти зеркальном, был еле заметный блик – как от объектива.

Получается, они слушали школу с этого микроавтобуса, а стикер «ГАММА-7», возможно, был не жучком. Скорее всего являлся ретранслятором или глушилкой. Или тем, что посылало им какую-то ложную информацию.

Мой таинственный союзник не просто дал мне задание. Он начал свою игру и использовал меня, как мальчика на побегушках. В качестве расходного материала. Но я был согласен. Потому что в этой войне нельзя быть генералом. Пока можно быть хотя бы патроном. Лишь бы выстрел достиг цели.

В блокноте я написал в тот вечер:

«Глава седьмая. Я стал почтовым голубем в чужой игре. Но даже голубь может клюнуть в глаз, если целится правильно. Они убили папу. Теперь кто-то убивает их слух. Началось».

Глава 8

С тех пор, как я прикрепил стикер, прошло три дня и за это время ничего не изменилось. Серый микроавтобус по-прежнему стоял за забором школы. Я проверял его каждое утро, краем глаза. Он был как был немым и неподвижным, как скала, так таким и оставался.

Мама всё дальше, все глубже уходила в себя. Она перестала даже притворяться, что готовит. В холодильнике появились полуфабрикаты, пельмени, пицца, которые нужно было только разогреть. Женщина могла часами сидеть и смотреть в одну точку телевизора, где шли бесконечные ток-шоу, и не моргать очень длительное время. Иногда я ловил её взгляд на себе – в нём была не любовь, не страх, а какая-то пугающая отстранённость. Как-будто она смотрела на призрак.

Я пытался её будить, тормошить, заставлял пить чай. Она подчинялась без слов, неохотно, как сомнамбула. И это было хуже слёз и истерик. На лицо было медленное угасание. А я ничего не мог поделать. Ничего, кроме одного – закончить то, что начал. Отомстить за папу. Хотя бы попытаться.

На четвёртый день кое-что изменилось: микроавтобус исчез.

Я вышел из школы и не увидел его привычного силуэта за ржавым забором. На его месте валялись только окурки и смятая банка из-под энергетика. Сначала я подумал, что, может, он уехал по делам. Но назавтра его снова не было. И послезавтра тоже.

Значит, стикер сработал. Интересно, что он сделал? Сжёг аппаратуру? Подал ложный сигнал? Или, может, просто привлёк внимание «другой стороны» и они устроили засаду? Не знаю. Но факт был налицо – прослушку школы свернули. Это была маленькая победа. Первая. И она принадлежала не мне, а тому, чей номер был в телефоне.

Теперь я ждал новых инструкций. Но их не было. Ни писем, ни намёков. Тишина. Та самая, что хуже любого шума. От этого стало ещё страшнее. Что, если мой «союзник» просто использовал меня один раз и выбросил? Что, если стикер обнаружили, и теперь они знают, что я не просто пассивный «образец»? Ведь прилепить его мог только тот, кто знал про микроавтобус. А кто знал? Я.

Я стал замечать и другие изменения. В школе Алиса, та самая девочка-датчик, перестала ко мне подходить. Она вообще будто избегала меня. Однажды я поймал её взгляд в столовой – в нём не было интереса, а была… растерянность? Может, ей отменили задание следить за мной? Или наоборот – дали новое, и теперь она действовала иначе?

Дома тоже стало странно. Звонки «молча» прекратились. Вообще. Тишина в трубке сменилась просто… тишиной. Но это не было спокойствием. Это было словно затишье перед бурей и я это чувствовал кожей. Тогда я решил проверить дуб. Не потому, что ждал послания. Просто это было единственное место, связывающее меня с внешним миром. Единственная ниточка.

В субботу я сказал маме, что иду гулять. Она молча кивнула, не отрываясь от телевизора. Её уже не волновало, где я.

Дул холодный, колючий ветер. Парк был пуст. Я подошёл к дубу, огляделся и замер. Кора вокруг дупла была слегка ободрана. На ней были свежие царапины. Кто-то лазил сюда. И судя по всему – совсем недавно.