Перевёртыш

Той ночью, в два часа, раздался тихий взрыв в старом районе. Негромкий, приглушенный, как хлопок дверью в подъезде. Утром в новостях мелькнула короткая заметка: «В результате утечки газа в одном из домов на улице Садовой произошел хлопок. Пострадавших нет. Причина устанавливается».

Дом с калиткой. Мой тайник. Его «почистили».

А через день исчез старик с лавочки. На его месте валялась смятая газета, размоченная дождём.

В своём блокноте, прячась в платяном шкафу под грудой одеял с фонариком, я написал дрожащей рукой:

«ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Они не просто наблюдают. Они стирают. Людей, места, следы. Я заперт в эксперименте, стены которого сужаются. „Дядя Миша“ – садовник в этом саду ужасов. А я – цветок, который решил отрастить шипы. Они начнут подрезать. Вопрос – когда?»

Глава 4

После визита дяди Миши в доме поселился новый звук – тишина. Не просто тишина, а густая, тягучая, как холодец. Мама перестала даже пытаться говорить со мной о чём-то, кроме еды и уроков. Она стала тенью в собственном доме. Я ловил её взгляд на себе – быстрый, испуганный, виноватый. Она боялась не только их. Она начала бояться меня. Своего странного сына, который принёс в её жизнь этот кошмар.

Папа же, наоборот, стал проводить дома больше времени. Но это не было уютом. Он сидел в кресле с ноутбуком, но не работал. Он просто смотрел в экран, а взгляд у него был пустой, направленный куда-то внутрь себя. Он курил на балконе одну сигарету за другой, хотя бросил пять лет назад.

И я понимал, что он на распутье. Он больше не просто «смотритель». Дядя Миша дал ему понять, что ситуация выходит из-под контроля. Что их образцовый мальчик трещит по швам. И теперь папе, Андрею, нужно было принять решение. Защитить ли ту, кого он восемь лет называл женой, и того, кого он шесть лет называл сыном? Или выполнить приказ, какой бы ужасный он ни был.

Этот разговор не мог не состояться. Он случился в пятницу вечером. Мама ушла в аптеку – у неё снова разболелась голова, что теперь случалось каждый день.

Папа позвал меня не в гостиную, как это бывало ранее, когда не начался весь этот кошмар, для душевных бесед, а в свой кабинет. Он закрыл дверь. Он не закрылся на ключ, но звук щелчка закрывающейся двери из-за натянутых нервов прозвучал для меня как удар грома. Он сел за свой стол, я остался стоять посреди комнаты, чувствуя себя на ковре у директора. Только директор был мой отец, а я – его подопытная мышь.

– Садись, Лёва, – сказал он. Голос был усталый, без злости, но в нем не было и тепла.

Я сел на краешек стула. Ждал.

– Ты… что ты помнишь? – спросил он вдруг, глядя не на меня, а на свои руки, лежащие на столе. – Не про сны. Не про картинки. А по-настоящему. Кем ты был?

Вопрос повис в воздухе. Это была не проверка. Это была отчаянная попытка понять. Он искал в моих глазах не ребёнка, а того, кто сидел внутри.

Я мог солгать. Сказать что-то расплывчатое. Но я устал. Устал от этой игры, от этого постоянного напряжения. И в его глазах я увидел не только страх, но и боль. Настоящую человеческую боль. Ту, которую нельзя подделать.

– Я был Кириллом, – сказал я тихо, но чётко. Мой детский голос прозвучал нелепо, произнося это взрослое имя. – Мне было тридцать восемь. Я работал финансистом в компании «Вертикаль». Мой начальник, Артём, убил меня на складе. Выстрелил в грудь. Потому что я узнал про счета. Про деньги, которые шли не на строительство детских домов, а на что-то другое. Перед смертью я услышал, как он сказал по телефону: «Перевёртыш активирован. Чистый».

Папа слушал, не двигаясь. Его лицо стало серым, как пепел. Он не выглядел удивленным. Он выглядел так, будто услышал подтверждение своему худшему кошмару.

– Твоя… твоя настоящая мать, – с трудом выдавил он, – её звали Елена. Она пыталась тебя спасти. Они убили и её. Мы… нас нашли через полтора года после того, как тебя поместили в приют «Оберег». Нам сказали, что ты – особенный ребёнок. Сирота, пострадавший от системы. Что у тебя может быть травма, необычные способности. Нам предложили тебя взять. Даже заплатили нам за это. Они дали мне хорошую работу, квартиру… – он замолчал, закрыл лицо руками. Потом снова посмотрел на меня. В его глазах стояли слёзы. – Нам сказали, мы должны просто любить тебя. И сообщать, если ты… если ты начнёшь вспоминать.

– Сообщать дяде Мише? – спросил я.

Он кивнул, не произнеся ни звука. Потом встал, подошёл к окну, встав спиной ко мне.

– Я не знал про убийства, Лёва. Клянусь. Я думал, это какая-то… секретная программа по реабилитации одарённых детей из неблагополучных семей. Что-то вроде того. Но потом… стали происходить вещи. Пожар в приюте. Исчезновение врача, который тебя обследовал в два года. Эти звонки. Визит Миши. Он показал мне фотографии… – голос его сорвался. – Фотографии, где я получаю конверт с деньгами. Где твоя мама подписывает какие-то бумаги, не глядя. Он сказал, что мы соучастники. Что если мы не будем сотрудничать, нас посадят. А тебя… тебя отправят в место, где ты будешь только номером. Навсегда.

Он обернулся. Лицо было искажено мукой.

– Я не знаю, что делать. Я не могу их предать. Не могу отдать тебя. И не могу смотреть, как Маша сходит с ума от страха. Она не такая сильная. Она верит, что если мы будем хорошими, они оставят нас в покое.

Это был крик души. Крик загнанного в угол человека. И в этот момент он перестал быть «папой из протокола». Он стал просто Андреем. Слабым, запутавшимся, напуганным человеком.

Я встал и подошёл к нему. Хотел обнять, но не смог. Внутри меня произошла неловкая борьба и я просто встал рядом.

– Они не оставят в покое, – сказал я. – Они уже «почистили» мой старый тайник. И человека, который за ним следил. Я для них – эксперимент, который повел себя не так, как нужно было. А бракованные образцы либо уничтожают, либо… переформатируют. Стирают память. Навсегда.

Он вздрогнул.

– Откуда ты это знаешь?

– Я не знаю. Я догадываюсь. Так поступил бы я на их месте. В прошлой жизни, – мне было горько это признавать. – Артём так и поступил с теми, кто знал лишнее.

Мы стояли молча, глядя в тёмное окно, где отражались наши силуэты – большой и маленький. Два чужака, связанные одной страшной тайной.

– Что же нам делать? – прошептал он, уже не мне, а самому себе.

– Бежать, – сказал я. – Далеко и надолго. Сменить все: имена, лица, страну.

– У них везде есть глаза, Лёва. Ты же сам видишь.

– Значит, нужно сделать то, чего они не ждут от нас. От тебя и мамы. И от семилетнего мальчика.

– Что?

– Не убегать. Напасть первыми. Найти то, что их держит. То, за что они убили меня тогда. Эти счета. Эти «деньги для детей». Это их слабое место. Всегда есть слабое место.

Он смотрел на меня с ужасом и странным уважением. Так смотрят не на сына, а на равного. На партнёра по несчастью. Я видел, как ему было тяжело принять правду. Реальность оказалась страшнее, чем можно было бы представить, но ещё страшнее было то, что мальчик, которого ты воспринимал сыном, является взрослым мужчиной.

– Ты… ты же ребёнок. Тебя сметут.

– Я уже был мёртв один раз, – ответил я. – Страшно, но привыкаешь. А вы… вы дали мне семь лет жизни. Настоящей. Даже если она была ложью, она была хорошей. За это стоит бороться.

На кухне щёлкнул замок. Мама вернулась. Папа быстро вытер глаза, сделал глубокий вдох.

– Ни слова ей, – резко сказал он. – Пока. Она не выдержит. Она… она всё ещё надеется, что это кошмар, который кончится.

Я кивнул. Мы снова стали актёрами. Но теперь у нас был общий секрет. Общий заговор.

Позже, лёжа в кровати, я думал о его словах. «Она надеется». Надежда – это самое опасное в нашей ситуации. Она ослепляет. Но и у меня теперь была надежда. Хрупкая, как паутина. Папа – не враг. Папа – заложник, как и я. И у заложников, если они действуют вместе, есть шанс.

Я достал блокнот. Сегодня я писал не о страхе, а о плане. Первом в этой жизни.

«ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. Папа на моей стороне. Не до конца, не без страха, но он на моей стороне. Это меняет всё. Теперь у нас есть два фронта: внешний (ОНИ) и внутренний (мамина надежда и страх). Чтобы победить, нужно атаковать по двум фронтам сразу. Маму нужно мягко, медленно готовить к правде. А им – подкинуть такую „информацию“, которая заставит их суетиться и ошибаться. Нужна приманка. И я знаю, какая. Мне нужно „вспомнить“ номер того самого счёта. Тот, из-за которого меня убили. И сделать так, чтобы они узнали об этом. Тогда они полезут в свою нору, чтобы его проверять. А в норе всегда видно, кто есть кто».

Я закрыл блокнот. Впервые за долгое время я почувствовал помимо страха азарт. Тот самый, холодный и расчётливый азарт, который двигал мной в прошлой жизни, когда я строил свои финансовые ловушки. Теперь я строил ловушку для своих палачей. И для этого мне нужно было снова стать Кириллом. Хотя бы на немного. Стать тем, кого они так боятся.

Глава 5

Идея была проста, как всё гениальное. И страшна, как всё отчаянное. Я должен был «вспомнить» номер счёта. Не настоящий, конечно. Я и в прошлой-то жизни не помнил наизусть все двадцать знаков – для этого были защищенные носители и тройное шифрование. Но я помнил систему. Как эти номера строились. Это был наш с Артёмом секретный алфавит – за основу бралась дата операции, код проекта и номер клиента, всё пропущенное через шифр Виженера с ключом-фразой. Фраза была… детской считалкой. «Вышел зайчик погулять». Ирония судьбы или чёрный юмор Артёма – не знаю.

Теперь мне нужно было сконструировать убедительную подделку. Такую, чтобы, увидев её, специалист их службы ахнул и сказал: «Да, это оно. Это наша система. Мальчик таки вытащил это из памяти прошлой жизни».

Я работал над этим неделю. Украдкой, в школе, на задней парте, притворяясь, что рисую роботов. В моей тетради по математике среди примеров затерялись странные последовательности букв и цифр. Если кто-то заглянет – подумает, что ребёнок балуется. Но я шифровал. Я взял за основу дату своего убийства, код проекта «Колыбель» (именно так назывался тот чёрный фонд «для детей») и случайный номер. Пропустил через шифр. Получилась бессмысленная на первый взгляд абракадабра: XL-789J-22T4—55R6—091K.

Это и была моя приманка. Мой крючок.

Теперь нужно было сделать так, чтобы они её проглотили. Но не прямо. Не так, чтобы я подошёл и сказал: «Нате». Это вызвало бы подозрения. Нужно было, чтобы они «подслушали» это. Нашли сами. Поверили, что это ценная утечка.

Я выбрал способ, который был на грани безумия. Я начал разговаривать во сне. Громко.

Спал я на самом деле плохо и это было мне на руку. Я ложился и ждал, пока в квартире воцарится тишина. Потом начинал бормотать. Сначала бессвязно. Потом – отдельные слова: «счёт… колыбель… ошибка…». Я знал, что микрофоны в розетке и зарядке всё записывают. Значит, кто-то всё это прослушивает. Или хотя бы прогоняет через программу, выискивая ключевые слова.

Мама забегала ко мне, будила, когда я слишком «разговаривал». Я открывал глаза, делал вид, что ничего не помню, и снова засыпал. Я знал, видел, что она вымотана до предела.

А потом наступила ночь Х. Я специально не спал до полуночи, чтобы быть во власти настоящей, изматывающей усталости. И когда за стеной послышался храп папы, я начал свой «спектакль».

Я ворочался, стонал. Потом заговорил чётко, почти шёпотом, но достаточно внятно для чувствительного микрофона:

– Не там… смотрю… не тот счёт… – пауза, тяжёлое дыхание. – Колыбель… XL-789J… 22T4… нет, стоп… 55R6… да, 55R6… и 091K… Конец. Всё. Там ничего нет. Пусто. Они всё перевели…

Я повторил последовательность еще раз, нараспев, как стишок. Потом резко закричал: «Артем! Не надо!» – и замолк, изображая, что провалился в глубокий сон.

На кухне упала кружка. Послышались сдержанные ругательства папы и шарканье тапочек. Через минуту в комнату влетела мама, включила свет. Я притворился разбуженным, сел на кровати, потянулся.

– Опять? – спросил я сиплым голосом.

– Да, опять, – сказала она, и в её голосе не было уже раздражения, только пустота. Она подошла, поправила одеяло. – Спи уже, ради бога.

Она ушла, не выключая свет в коридоре. Я лежал и смотрел в потолок. Сердце колотилось где-то в горле. Сработает ли? Поверят ли, что спящий мозг выудил из глубин памяти этот фрагмент? И самое главное – бросятся ли они проверять?

Дней пять ничего не происходило. Тишина стала еще громче. Даже «датчики» в школе как будто притихли, наблюдали отстраненно. А потом, в среду, папа пришёл домой раньше обычного. Он был бледный, но не испуганный. Сосредоточенный. Как человек, принявший тяжелое решение.

После ужина, когда мама засела за свои бесконечные пасьянсы на планшете, он кивком головы вызвал меня в ванную. Самый шумный и самый безопасный от прослушки угол квартиры – льющаяся вода заглушала всё.

Он включил воду в раковине и наклонился ко мне.

– Они клюнули, – прошептал он прямо в ухо, под шум струи. – На работе. Ко мне подошёл… ну, один из наших «кураторов» из отдела кадров. Спросил, не говорил ли ты в последнее время во сне цифр и букв. Я сделал вид, что не понял. Он сказал, что это важно для твоего… лечения. Я ответил, что ты бормочешь всякую ерунду, мы не вслушиваемся. Он ушёл, но я видел по лицу – они на взводе.

– Значит, работает, – выдавил я. Внутри всё похолодело от страха и… дикого, недетского возбуждения.

– Работает слишком хорошо, Лёва. Сегодня вечером, когда я выходил, за мной шёл «хвост». Не скрываясь. Они не просто проверяют счёт. Они проверяют нас. На лояльность. На… на готовность. Машину нашу вчера ночью обыскали, я по царапинам на замке понял.

Он вытер лицо ладонью.

– Нам нельзя общаться вот так. Это последний разговор. Дальше – только через записки. В условном месте. Ты понял?

Я кивнул. Глотать было трудно.

– Какое место?

– Наш старый дуб. В парке. Ты знаешь. В дупло, повыше. Только по острой необходимости. И пиши, как ребёнок, печатными буквами. О погоде, о мультиках. А между строк… я пойму. Я тоже так буду делать.

Это был старый парк в двух остановках от дома. Там рос огромный дуб с дуплом на высоте человеческого роста. Мы когда-то, в другой жизни, с отцом играли там в пиратов.

– Хорошо, – сказал я.

– И, Лёва… – он взял меня за плечи, посмотрел прямо в глаза. Впервые за долгое время его взгляд был твёрдым. – Если что-то пойдёт не так… если они придут за тобой… ты должен бежать. Не оглядываясь. Прямо из школы, с улицы, откуда угодно. У тебя в рюкзаке, в потайном кармашке под подкладкой, лежат деньги. Наличные. И ключи от старой дачи дяди Вити, под Калининградом. Ты помнишь, мы ездили туда однажды? Туда никто не ездит. Там можно переждать.

Я смотрел на него, и ком подкатывал к горлу. Он готовился к худшему. Готовился меня спасать. Ценой всего.

– А вы? С мамой?

– Мы… мы задержим их. Как сможем. – Он отвернулся, выключил воду. Разговор был окончен.

Вечером я полез проверять рюкзак. Под грубой строчкой подкладки, в районе спины, был еле заметный шов. Я его распорол. Внутри лежали аккуратно сложенная пачка пятитысячных купюр и два ключа – ржавый амбарный и обычный квартирный. И маленькая, потёртая фотография нас троих, сделанная на море три года назад. Мы все смеёмся. Я загорелый, с выпавшим передним зубом.

Я зашил карман обратно, спрятав иголку. Эти деньги и ключи жгли мне спину через ткань рюкзака.

На следующий день в школе произошло то, чего я боялся и на что надеялся. Ко мне на перемене подошла та самая Алиса, девочка с хвостиками. Но сегодня она не улыбалась. Она была серьёзна.

– Лёва, – сказала она, – ты не видел мою заколку? Я вчера на физре, кажется, потеряла.

– Нет, – буркнул я.

– Жаль. Она мне очень дорогая. Памятная. – Она посмотрела на меня не по-детски пронзительно. – Если найдёшь, отдашь, хорошо? Буду благодарна.

Она развернулась и ушла. Это был не вопрос о заколке. Это был пароль. Сигнал.

На обратном пути домой, шагая по знакомому маршруту, я увидел её. Она сидела на той же лавочке у детской площадки, где мы иногда гуляли. Рядом с ней никого не было. Когда я поравнялся, она, не глядя на меня, уронила на асфальт маленький свёрток, завёрнутый в фольгу от жвачки, и пошла прочь, как будто ничего не произошло.

Я наклонился, будто завязываю шнурок, и сунул свёрток в карман. Дома, в туалете, развернул. Внутри был крошечный, размером с ноготь, кусочек тонкой, почти прозрачной плёнки. На ней лазером были выжжены микроскопические буквы. Я поднёс к лампе. Текст был коротким:

«Счёт XL-789J-22T4—55R6—091K проверен. Существует. Пуст. Быстрое движение по цепочке. Будь готов. Жди знака. А.»

А. Алиса? Нет. Слишком просто. «А» мог быть Артёмом. Или кем-то ещё. Но суть мне была ясна. Моя приманка сработала блестяще. Они не просто проверили счёт – они полезли по всей цепочке, чтобы выяснить, кто и когда его обнулил. Это должно было вызвать переполох в их рядах. Панику у того, кто украл эти деньги. И гнев у тех, кто отвечал за проект «Колыбель».

Я сжёг плёнку над унитазом и спустил воду. Руки дрожали, но на душе было странно спокойно. Игра пошла по-крупному. Я больше не просто мальчик с секретом. Я стал миной, на которую они сами и наступили.

Теперь нужно было ждать. Ждать знака. И быть готовым ко всему.

В блокноте в тот вечер я написал немного. Всего одну фразу, обведённую несколько раз:

«Глава пятая. Они вскрыли гнойник. Теперь он будет разъедать их изнутри. Моя задача – не дать ране закрыться. И успеть выпрыгнуть из операционной, когда начнётся агония».

Глава 6

Знак пришёл не так, как я ожидал. Я думал, это будет ещё одна записка или какой-то намёк от Алисы, или внезапный визит дяди Миши.

Но всё оказалось проще и страшнее.

В субботу утром папа, как обычно, собрался на «работу». Он уже неделю делал вид, что всё нормально, но я видел, как его руки дрожали, когда он завязывал шнурки. Он потрепал меня по голове, крикнул маме: «Я буду вечером!» – и вышел. Дверь захлопнулась с тем обычным звуком, который теперь резал слух.

Мама молча убрала со стола, потом села на кухне с телефоном. Она не звонила, просто листала ленту соцсетей, но взгляд у неё был пустой, стеклянный. Я заперся у себя, сделал вид, что собираю лего. На самом деле я прислушивался. К каждому шороху в подъезде, к гулу лифта.

Через два часа раздался звонок в дверь. Резкий, настойчивый. Мама вздрогнула, как от удара. Я замер в комнате, схватив в руку пластиковый кирпичик так сильно, что пальцы побелели.

Мама пошла открывать. Я услышал её голос, сдавленный, испуганный: «Андрей? Что случилось?..»

Ответил чужой, не папин голос что-то. Низкий, вежливый. Я бесшумно подкрался к щели своей приоткрытой двери.

В прихожей стояли двое в обычных куртках. Но осанка и взгляд выдавали их – копы. Или военные. А, может быть, и вовсе те, кто хуже и тех, и других. Один держал в руках папину рабочую сумку. Тот самый кожаный портфель, который я ненавидел за его запах старого табака и офисной тоски.

– …к сожалению, несчастный случай, – говорил низким голосом старший. У него было обычное, быстро забывающееся лицо. – На производстве. Оступился. Упал с лестничного марша. Скорая приехала сразу. Но… – по нему было видно – играет, – Соболезнуем, Мария.

Мама не закричала. Она издала странный звук – будто весь воздух разом вышел из неё, и она осела на пол, прямо на кафель прихожей, как пустой мешок из-под картошки. Мужчина попытался её подхватить, но она отшатнулась, прижалась спиной к стене, уставившись в одну точку.

– Где… где он? – прошептала она.

– В морге при предприятии. Процедуры, оформление… мы вам поможем. Сейчас главное – вам держаться. И ребёнку.

Их взгляды, холодные и оценивающие, скользнули по щели моей двери. Они знали, что я здесь. Они всё видели.

В этот момент во мне что-то переломилось. Это не было ощущением горя или страха. Была холодная, ясная волна, смывающая всё, как цунами. Они убили его. Убили моего папу. Андрея. Того, кто дал мне деньги и ключи. Того, кто в ванной сказал: «Если что – беги».

Это было не предупреждение. Это был приговор. Они «почистили» его за то, что он знал слишком много. Или за то, что он мог знать. Или просто потому, что паника вокруг того счёта требовала жертвы для успокоения. Он был самым слабым звеном. Смотрителем, который начал задавать вопросы.

Я не помню, как вышел из комнаты. Просто оказался в прихожей, глядя на этих людей. Я чувствовал, как моё лицо стало гладким, каменным. Не детским.

– Папа умер? – спросил я своим тонким, противным голоском.

Мужчины обменялись быстрыми взглядами. Тот, что был помоложе, сжал губы. Старший наклонился ко мне.

– Да, мальчик. Очень жаль. Твой папа был хорошим человеком. Ты должен теперь заботиться о маме.

Ложь лилась из него, как сироп. Липкая, ядовитая.

– Можно я посмотрю его вещи? – спросил я, глядя на портфель.

– Лёва, не сейчас… – попыталась остановить меня мама, но её голос был беззвучным шепотом.

– Почему нет? – сказал старший с фальшивой добротой. – Конечно, можно. Он тебе что-то обещал?

Он протянул мне портфель. Я взял его. Он был тяжёлым. Пах не только табаком. Пахло чем-то металлическим, чужим. Они его обыскали, конечно. Но не нашли того, что искали. Потому что там ничего не было. Всё важное было у меня в рюкзаке.

Я расстегнул замок, заглянул внутрь. Блокнот, пачка бумаг, ключи от офиса, паспорт. Всё на месте. Всё как у живого человека, который собирался на работу. Я закрыл портфель и прижал его к себе.

– Спасибо, – сказал я.

Старший кивнул, удовлетворённый. Ребёнок принял «подарок», успокоился. Значит, сцену горя можно будет контролировать.

– Мы зайдём завтра, поможем с документами, – сказал он маме. – Вы не одни.

Они ушли. Мама так и сидела на полу. Я подошёл, потрогал её за плечо. Она вздрогнула, посмотрела на меня. В её глазах не было слёз. Был животный, немой ужас. Она понимала. Не всё, но достаточно. Понимала, что это не несчастный случай.

– Мама, – сказал я тихо, но чётко. – Слушай меня. Они убили папу. Сейчас они будут наблюдать за нами. За тобой особенно. Они проверят, будешь ли ты молчать. Ты должна плакать. Ты должна горевать. Ты должна звонить родственникам, ходить в морг, делать всё, что делают люди, когда у них такое горе. Ты поняла?

Она медленно кивнула, не отрывая от меня широкого, испуганного взгляда.

– А… а ты? – прошептала она.

– Я буду рядом. Но мне нужно кое-что сделать. Сегодня. Пока они думают, что мы в шоке.

– Нет! – она схватила меня за руку, сжала так, что кости хрустнули. – Нет, Лёва, я не отпущу! Они убьют и тебя!

– Они убьют меня, если я останусь тут сидеть, – сказал я, глядя прямо ей в глаза. Я пытался вложить в свой детский взгляд всю твёрдость Кирилла. – Папа дал мне шанс. Он за это и погиб. Я не могу этот шанс выбросить. Я должен дойти до дуба.

Она смотрела на меня, и постепенно её взгляд менялся. Ужас отступал, уступая место чему-то другому. Растерянности? Решимости? Я не мог понять.

– Какой дуб? – спросила она.

– Тот, в парке. У него там… там может быть что-то важное. Папа говорил. Только мне.

Она отпустила мою руку. Поднялась, опираясь на стену. Выглядела она сейчас лет на девяносто.

– Хорошо. Но не один. Я… я пойду с тобой. Скажем, что идём… подышать. От горя. Так бывает.

Это был риск. Большой риск. Но я видел – она не отпустит. И, возможно, это было даже лучше. Мать с сыном, идущие в парк после страшного известия – это естественно. Неестественно было бы отпускать меня одного.

Мы молча оделись. Я взял свой рюкзак – инстинктивно, как всегда. Мы вышли. На лестничной клетке никого не было. Но когда мы вышли во двор, я увидел в окне первого этажа напротив тень. Кто-то быстро отошёл от стекла.

Их глаза были везде.

Мы шли медленно, мама держала меня за руку. Её пальцы были ледяными. Она не плакала, просто шла, уставившись перед собой. Я вёл её, как слепую.

Парк был почти пуст. Сырой ноябрьский ветер гнал по дорожкам жёлтые листья. Мы дошли до дуба. Он стоял, огромный и чёрный, будто вырезанный из ночи. Я оглянулся. Казалось, никого.

– Подожди тут, – сказал я маме. – Прислонись к дереву. Будет выглядеть, как будто тебе плохо.

Она кивнула, прислонилась спиной к шершавой коре и закрыла глаза. Я полез в дупло. Оно было неглубоким, полным трухи и паутины. Я нащупал пальцами край – и там, под слоем мха, был маленький, плотный свёрток в полиэтилене.