Перевёртыш

Перевёртыш

Марина Маркевич

© Марина Маркевич, 2026

ISBN 978-5-0069-1095-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Когда тебе семь лет, мир должен состоять из простых вещей. Запах жареных блинов по субботам, холодная горка металлических качелей, ощущение, что лето длится вечно. Мой мир состоял из воспоминаний о другой жизни, и они были тяжелее, чем все камни в моих карманах.

Я помнил всё. Не обрывками, не смутно, как помнят многие. Я помнил, как в тридцать пять лет заказывал двойной эспрессо в баре на первом этаже офисного центра. Помнил запах его кожи – дорогого одеколона с горькой ноткой усталости. Помнил, как скрипело кресло в его кабинете, когда он откидывался назад, глядя на меня поверх стопки документов. Его звали Артём, и он был моим начальником. А ещё – моим убийцей.

Теперь я – Лёва. Леонид, если быть точным, но все зовут меня Лёвой. И мне – семь. Я сидел на детском стульчике за своим низким столиком и пытался нарисовать акварелью корабль. Рука не слушалась, выходили кривые каракули. В прошлой жизни я мог бы набросать четкий эскиз маркерами на планшете. Здесь и сейчас мои пальцы были короткими, пухлыми и совершенно непослушными.

– Красиво получается, солнышко! – мама прошлась рукой по моим волосам. Её прикосновение было теплым, чуть влажным от теста для печенья. Она не знала, что внутри этого маленького тела живёт кто-то ещё. Кто-то, кто смотрит на неё не глазами сына, а глазами взрослого мужчины, который заметил бы усталость в её глазах и легкую дрожь в руках. Она думала, что я просто очень тихий и задумчивый ребенок.

«Тихий» – это было ключевое слово. В первые годы было невыносимо тяжело. Язык, эти неуклюжие детские звуки, которые с трудом складывались в слова. Я хотел спросить: «Мама, что за дела ты ведёшь, что так измотана?», а выходило: «Мама, игюк». И все умилялись. Ад.

Писать я научился рано, в четыре. Настоящими буквами, связными предложениями. Это был мой спасательный круг. Я вёл дневник. Не в тетрадке с котиками, а в толстом черном блокноте, который стащил с папиного стола. Писал карандашом, мелким почерком, экономя место. Это были не детские росчерки. Это была хроника. Попытка зафиксировать прошлое, пока оно не расплылось, и осмыслить настоящее, которое казалось чем-то невероятным, далеким и… чем-то смешным, абсурдным.

«14 марта. Сегодня на прогулке увидел мужчину, похожего на Сергея из бухгалтерии. Тот самый наклон головы, когда слушает. Сергей погиб в аварии за месяц до… до моего перерождения. Совпадение? Вероятность низкая. Здесь он вел за руку девочку. Его дочь? В прошлой жизни он был холост. Или скрывал? Нужно наблюдать».

Я спрятал блокнот под матрас, в щель между ним и диванной спинкой. Моя главная тайна. Если бы его нашли… я старался даже не думать об этом. Меня бы просто не поняли. Сочли бы больным, фантазером, отправили бы к врачам. А я не мог позволить, чтобы меня «лечили». Мне нужно было понять, почему это произошло. Зачем? А главное – что теперь делать.

Папа вернулся поздно. Я лежал в кровати, притворяясь спящим, и слушал их разговор на кухне. Приглушённые голоса, звон посуды.

– …снова эти звонки, – говорила мама. – Молчат в трубку. Я уже думаю сменить номер.

– Не стоит, – отозвался папа. Его голос был ровным, спокойным, но в нём была та же металлическая нотка, что и у Артёма, когда он лгал. – Просто спам какой-то. Пройдёт.

Я знал, что это не спам. Неделю назад, играя под столом, пока мама говорила по телефону, я услышал обрывок ее фразы: «…но он же просто ребенок!» И потом, после паузы, сдавленно: «Хорошо. Я подумаю».

Кто звонил? Кто интересовался мной? И почему мама, такая обычно открытая, ничего не рассказывала папе про суть этих звонков?

Я закрыл глаза, и передо мной всплыло последнее воспоминание из прошлой жизни. Не офис. Не Артём. А тёмный складской комплекс на окраине города. Я ехал туда ночью, по срочному вызову. Мне сказали, что там проблема с контрабандной партией, которую мы… «оптимизировали» через офшоры. Я был не просто менеджером. Я был тем, кто умел прятать концы в воду. Финансовым гением тени.

Но на складе меня ждал не разгневанный контрабандист. Там ждал Артём. С пистолетом в руке, который выглядел в тусклом свете фонарей игрушечным и неестественно огромным.

– Прости, Кирилл, – сказал он, и его голос впервые за десять лет совместной работы дрогнул. – Ты знал слишком много. И ты начал задавать вопросы не по адресу. О тех счетах… о детях.

Я не успел ничего спросить. Грохот. Удар в грудь, не боль, а скорее страшный, всесокрушающий толчок. Тёмное небо над головой, холодный асфальт под щекой. И его последние слова, уже удаляющиеся, сказанные кому-то по телефону: «…сделано. „Перевёртыш“ активирован. Да, чистый. Следов нет».

«Перевёртыш». Это слово врезалось в угасающее сознание.

И теперь, семь лет спустя, в теле ребёнка, я слышу его снова. Не во сне. Наяву. Сегодня днем, пока я копался в песочнице, двое мужчин в обычной одежде стояли у забора детской площадки. Они не обращали внимания на детей. Их взгляд был всецело прикован к маме, которая читала книгу на скамейке. Один из них, высокий, с сединой на висках, что-то сказал в рацию. И я, с моим слухом, отточенным годами тишины и наблюдения, уловил это странное, леденящее душу слово сквозь шум ветра и детские крики.

«…подтверждаю. Объект – мать „Перевертыша“. Наблюдение продолжаю».

Я уронил совочек. Песок забился под ногти, но я не чувствовал ничего, кроме лютого, всепоглощающего холода внутри.

Они были здесь. Те, кто знал. Те, кто стоял за Артёмом. И они наблюдали не только за мной.

Они наблюдали за моей новой матерью.

Я подошёл к ней, обнял её за шею, уткнулся лицом в куртку. Пахло яблоками и домом.

– Что случилось, Лёвушка? Замерз?

– Нет, – прошептал я. – Просто люблю тебя.

Она засмеялась, поцеловала в макушку. А я смотрел поверх ее плеча на того мужчину. Наш взгляды встретились на долю секунды. В его глазах не было ни тепла, ни любопытства. Только холодная, безоценочная констатация факта, как у ученого, рассматривающего подопытного кролика.

В тот вечер, когда в квартире воцарилась тишина, я достал свой блокнот. Дрожащей рукой (опять эти детские, предательские пальцы!) я вывел на чистой странице:

«ГЛАВА ПЕРВАЯ. Они нашли нас. Они называют меня „Перевёртыш“. Мама в опасности. Папа что-то знает, но молчит. Я должен защитить их. Я должен вспомнить ВСЁ. Даже если это убьёт меня во второй раз».

Я закрыл блокнот и прижал его к груди. Камней в карманах не было. Но груз на душе был тяжелее целой горы. Игра началась. И на кону стояла уже не только моя странная, двойная жизнь. На кону стояли жизни тех, кого я, против всех законов разума и памяти, успел полюбить в этой новой, хрупкой реальности.

Глава 2

На следующий день мама отвела меня к врачу. Не к нашему участковому педиатру, а в частную клинику, в кабинет с табличкой «Детский невролог». Паники не было, только спокойная, вымученная решимость в ее глазах. Вчерашний «инцидент» она, видимо, списала на что-то своё.

– Просто плановый осмотр, Лева, – сказала она, завязывая мне шарф. Голос был слишком ровным. – Там есть интересные игрушки.

Я кивнул, изображая легкое любопытство. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Они надавили на нее. Телефонный звонок вчера вечером, когда папа вышел выносить мусор, был решающим. Я не расслышал слов, но по тому, как она прислонилась лбом к стеклу балконной двери, как сгорбились её плечи, было понятно всё. Ей приказали проверить меня. Значит, их власть над ней была не просто наблюдением. Были какое-то рычаги давления. Долг? Прошлое? Что-то, что заставляло её бояться.

Кабинет невролога пах антисептиком и бездушием. Игрушки – пластиковые, яркие, стерильные – лежали в корзине нетронутыми. Врач, женщина лет сорока с усталым, умным лицом, задавала маме вопросы, а краем глаза изучала меня.

– Поведенческие изменения? Излишняя замкнутость? – спрашивала она.

– Он всегда был тихим, – отвечала мама. – Но в последнее время… будто уходит в себя. И говорит иногда странные вещи. Во сне. И не только.

«Говорит». Значит, я проболтался. Во сне или в бреду, в моменты, когда контроль ослабевает. Проклятье этого детского мозга – он не мог выдержать нагрузку взрослой памяти, он сбрасывал давление через речь. Что я мог сказать? Имена? Детали? Слово «Перевертыш»?

– Лёва, – врач повернулась ко мне, натянув профессиональную улыбку. – А давай ты мне расскажешь, что ты любишь делать?

Я посмотрел на неё своими широкими, наивными, как ей должно было казаться, глазами.

– Рисовать схемы, – сказал я чистым, тонким голосом.

– Схемы? Какие схемы? – её брови поползли вверх.

– Электрические. Или как деньги ходят. – Я сделал паузу, наблюдая, как улыбка на её лице застывает. Мама замерла. – Но лучше я расскажу про сны. Мне снятся сны про большой офис. И про человека по имени Артём.

В кабинете стало тихо. Слишком тихо. Даже шум кондиционера казался навязчивым рокотом.

– Что он делает, этот Артём? – спросила врач, и в её голосе пропала вся слащавость. Появился острый, профессиональный интерес.

– Он сердится, – сказал я, делая вид, что сосредоточенно ковыряю пальцем дырку на колготках. – Потому что я знаю про счета. Про счета в банке, где лежат деньги для детей. Это плохо?

Я рисковал. Рисковал чудовищно. Но играть в полное неведение было уже невозможно. Они подозревали. Значит, нужно было дать им что-то, что они могли бы объяснить. Но объяснить так, как мне было нужно.

– Каких детей? – голос мамы дрогнул.

– Не знаю. Которые во сне. И там ещё есть слово… – я нарочно замялся, делая вид, что вспоминаю. – «Перелётыш»? Нет. «Перевёр… перевёртыш». Что это?

Врач и мама обменялись взглядом. Взглядом полного, леденящего непонимания. И это было то, чего я добивался. Они не знали этого слова. Значит, оно было из узкого, закрытого лексикона тех, кто за мной наблюдал. Врач, какой бы опытной она ни была, была внешним звеном. Ей просто заказали «проверить ребёнка». Она не была в теме.

– Это просто сон, солнышко, – наконец выдавила из себя мама. Но её глаза были полны ужаса. Не перед моим «сумасшествием», а перед чем-то другим. Она УЗНАЛА что-то в моем бреде. Не имя Артёма, а что-то ещё. «Счета для детей». Эта фраза что-то значила лично для неё.

Осмотр продолжился. Мне провели ЭЭГ, попросили собрать пирамидку, нарисовать человека. Я намеренно сделал всё чуть хуже, чем мог, изобразил человека с неестественно длинными руками и квадратной головой. Детский рисунок. Пусть думают, что у меня богатая фантазия, подпитываемая телевизором.

Врач выписала направление на дополнительные анализы и мягко порекомендовала «создать спокойную обстановку, избегать стрессовых факторов». Её заключение, которое я позже подсмотрел в её компьютере, пока она выходила: «Состояние требует наблюдения. Возможны элементы синдрома Аспергера в сочетании с высокой тревожностью и проявлениями эйдетизма (фотографическая память на отдельные образы). Рекомендована консультация детского психолога».

Они купились. Купились на мою легенду. Я был не ребенком с памятью прошлой жизни, а тревожным, замкнутым мальчиком с бурной фантазией и случайно услышанными где-то взрослыми словами. Это был щит. Хрупкий, но щит.

Обратно ехали в такси молча. Мама смотрела в окно, её рука сжимала мою с такой силой, что было больно, но я не отнимал ее.

Дома она уложила меня спать днём, чего не делала уже год. Накрыла одеялом, поправила подушку.

– Спи, Лёва. Всё хорошо.

– Мам, – сказал я, хватая её за руку, прежде чем она ушла. – Ты боишься?

Она вздрогнула. Потом села на край кровати. В её глазах шла борьба.

– Нет, конечно. Просто… взрослые иногда говорят странные вещи. И детям кажется, что это правда. Ты всё понял?

Я кивнул, изобразив полное доверие. Она наклонилась и поцеловала меня в лоб. Её губы были холодными.

Я ждал, пока её шаги затихнут в коридоре, и дождался щелчка замка в ее спальне. Тогда я выполз из-под одеяла. Мне нужно было к папиному компьютеру. Он работал системным администратором, у него были старые, никому ненужные «таланты» взлома простых паролей, о которых он хвастался в прошлой жизни за пивом с друзьями. Детали всплывали сейчас, как осколки.

Я забрался на его кресло. Компьютер был под паролем. Но я помнил, как однажды, когда папа водил моей рукой по мышке, я видел, как он вводил пароль. Детская память, эйдетизм – это была не просто легенда. Это была моя суперсила. Я воспроизвел движения его пальцев. «Деньрождениямамы2020». Глупо, но сработало.

Я искал быстро, метафорически ощущая часы, тикающие у меня над головой. Файлы, письма, история браузера. И нашёл. В облачном хранилище, привязанном к старой учетке, которой он, видимо, давно не пользовался. Папка с названием «Старые дела». В ней – сканы документов. Доверенности. Договоры об усыновлении.

Да. Усыновлении.

Я не был их кровным сыном. Я был найден. В возрасте примерно полутора лет. В частном закрытом приюте «Оберег», который через год после моего усыновления благополучно сгорел дотла, как гласила справка, «в результате несчастного случая».

И была еще одна бумага. Заключение какого-то комитета, подписанное людьми, чьи фамилии ничего мне не говорили. Сухой бюрократический язык скрывал суть: «…ребёнок, обозначенный как «Субъект «В», признан пригодным для передачи в семью при условии постоянного наблюдения состояния и предоставления ежегодных отчётов…»

Субъект «В». Не Леонид. Не Лёва.

И последняя находка, сделавшая меня холодным и бездонно пустым внутри: фотография. Не моя. Фотография молодой женщины с темными волосами и моими глазами. На обороте, знакомым почерком Артёма (я узнал бы его из тысячи), было написано: «Елена. Мать Субъекта „В“. Ликвидирована при сопротивлении. Ребенок изъят».

Щелчок замка в прихожей. Папа вернулся с работы рано.

Я выключил монитор, соскользнул с кресла и замер под столом, прижав колени к груди. Шаги приближались к кабинету. Дверь скрипнула. Я видел его ботинки. Они остановились перед компьютерным столом. Папа что-то пробормотал про оставленный включенным свет, щелкнул выключателем. И замолчал.

Он почувствовал. Он почувствовал чужое присутствие в своей берлоге. Он стоял неподвижно секунд десять, которые показались вечностью. Потом раздался звук включения монитора. Ещё пауза. Он проверял историю действий. Стирал следы.

Его ботинки развернулись и медленно направились к выходу. Но на пороге он снова остановился.

– Лёва? – тихо позвал он. Не как отец сына, а как сторож, услышавший шорох в тёмной комнате.

Я не дышал. Сердце колотилось так, что казалось, он услышит его под столом.

Он вздохнул. Шаги удалились.

Я сидел в темноте, под папиным столом, обняв колени. Всё, что я думал, что знал о своей новой жизни, рассыпалось в прах. Я не был случайным реинкарнатом. Я был «изъят». Я был «Субъектом». Моих настоящих родителей убили. А эти люди, которых я называл мамой и папой… они были смотрителями. Надзирателями в уютной, любящей тюрьме.

И теперь они боялись. И я их боялся. И те, кто наблюдал за нами снаружи, они боялись чего-то большего.

В блокноте, той же ночью, я написал только одну строчку, крупно, давя на карандаш так, что он едва не сломался:

«ГЛАВА ВТОРАЯ. Я не их сын. Я – образец. И образец начинает показывать не те свойства. Что они сделают с бракованным товаром?»

Глава 3

Следующие две недели прошли в призрачном, хрупком спокойствии, которое было хуже любой бури. Мы стали похожи на актеров в слишком затянувшейся пьесе, где каждый забыл свои реплики, но боялся выйти из роли. Папа засиживался на работе ещё дольше. Мама почти не разговаривала, её движения стали механическими: разогреть ужин, постирать, убрать… Она избегала смотреть мне в глаза.

А я наблюдал. Это было всё, что мне оставалось. Я стал тенью в собственном доме, впитывая каждую деталь, каждый намек.

Я нашёл прослушку. Не одну. Первую – в розетке за диваном в гостиной. Примитивный жучок на китайской микросхеме, прилепленный на жвачку. Его поставили давно, пыль скопилась сверху. Вторую – более совершенную, в виде кабеля USB-зарядки, воткнутой в блок у телевизора. Её установили недавно, вероятно, после визита к неврологу. Я не стал их извлекать. Пусть слушают наш леденящий быт, наши молчаливые ужины. Это была моя защита. Пока они слышат обыденность, они верят, что контроль сохраняется.

Но главное открытие ждало меня не в квартире. Оно ждало в школе. Точнее, на пути в неё.

Меня перевели в новый класс. Официальная причина – «для лучшей социальной адаптации». Неофициальную я понимал слишком хорошо: изоляция. В новом классе меня уже ждали. Не дети – тихие, слишком аккуратные мальчики и девочки, которые смотрели на меня не с детским любопытством, а с оценивающим, почти профессиональным интересом. Они не дразнились, не тянули за косички. Они «интегрировались». Задавали странные вопросы.

– Лёва, а тебе часто снятся цветные сны? – спросила одна девочка с двумя аккуратными хвостиками на перемене. Её звали Алиса, и у неё были слишком прямые, как у куклы, зубы.

– Иногда, – буркнул я, ковыряя пластилином.

– А в них есть числа? Номера? – не отставала она, улыбаясь. Улыбка не доходила до глаз.

– Нет. А тебе снятся такие сны или похожие?

Она что-то невнятно пробормотала и отошла. Это были не дети. Это были датчики. Живые, дышащие датчики, внедрённые в моё окружение. Система наблюдения становилась плотнее, персонализированнее.

И тогда я решился на отчаянный шаг. Если они читают мои цифровые следы, слушают мой дом, окружают меня соглядатаями, то оставалось одно средство связи из прошлого, аналоговое и мёртвое. Почтовый ящик.

В старом районе, где мы жили до переезда, был ветхий деревянный дом с заброшенным садом. В его покосившейся калитке ещё с моего раннего детства зияла дыра. Внутри калитки, если засунуть руку глубоко вверх, между ржавыми петлями, была щель. Идеальный тайник. Я показал его маме лет в пять, как свою «секретную пещеру». Она тогда рассмеялась. Надеюсь, забыла.

Я написал письмо. Не на бумаге – это было бы слишком опасно. Я использовал то, что не оставляет прямых следов. Старую магнитную ленту от разобранной кассеты. Острым концом скрепки я выдавил на ней точки и тире. Азбука Морзе. Мой отец в прошлой жизни был радиолюбителем, и это была наша тайная игра. Я помнил код до сих пор.

Сообщение было коротким: «Я КИРИЛЛ. ЖИВ. В ТЕЛЕ РЕБЁНКА. ОНИ ЗДЕСЬ. НУЖНА ПОМОЩЬ». Я не знал, кому это адресовано. Может, миру. Может, призракам прошлого. Может, единственному человеку из той жизни, кому я смутно доверял – старому бухгалтеру Геннадию, ворчливому, честному старику, которого Артём выживал с работы. Он жил в том же старом районе. Если он ещё жив… если он хоть раз прогуляется мимо того дома… это был шанс один на миллион. Шанс сумасшедшего.

Я положил ленту в спичечный коробок и, по дороге из школы, свернул в старый двор. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно через куртку. Я огляделся. Игрушечная машинка валялась в грязи. С крыши дома капало. Ни души. Я сунул руку в дыру в калитке, нащупал щель, протолкнул коробок. Он исчез в темноте.

И в этот момент я понял, что совершил ужасную ошибку.

Не потому, что меня увидели. А потому, что понял логику. Ту самую, которой пользовался в прошлой жизни, выстраивая финансовые паутины. Системы наблюдения редко бывают линейными. Они многослойны. Если они внедрили в мой класс «датчиков», то и здесь, в старом районе, на подступах к потенциально значимому месту (а моя прежняя квартира здесь была именно таким местом), они тоже должны были быть.

Я медленно отнял руку от калитки и повернулся.

На лавочке у подъезда напротив сидел старик. Обычный дед в поношенной телогрейке, с газетой в руках. Он не смотрел на меня. Он кормил голубей. Но газета была сегодняшней, а крошек у его ног не было. Он просто сидел и держал газету. И я вспомнил его лицо. Мельком. В день похорон моей прошлой жизни, Кирилла. В толпе у кладбища. Он стоял вдалеке, тоже с газетой.

Он был одним из них. И он всё видел.

Ужас не пришёл волной. Он опустился медленно, как туман, парализуя изнутри. Я не побежал. Побежал бы испуганный ребёнок. Я пошёл. Медленно, ровно, как робот, глядя прямо перед собой. Я чувствовал его взгляд на своей спине. Он прожигал куртку.

Дома меня ждал сюрприз. В гостиной, кроме мамы, сидел незнакомый мужчина. Лет пятидесяти, в дорогом, но неброском костюме, с внимательными, добрыми глазами. Он пах дорогим деревянным парфюмом и властью.

– Лёва, это дядя Миша, – сказала мама. Голос у неё был натянутым, как струна. – Он… друг папы. Хотел с тобой познакомиться.

Дядя Миша улыбнулся. Зубов было ровно тридцать два, все идеальные.

– Привет, Лёва, – сказал он. Голос был бархатным, убаюкивающим. – Слышал, ты увлекаешься схемами. Я в молодости тоже радиоконструкторы собирал.

Он протянул руку. На мизинце – простой перстень из темного металла. Не серебро, не золото. Что-то похожее на титан. И на его внутренней стороне, когда он повернул руку, я увидел едва заметный рельеф. Символ. Тот же, что был на бланке заключения о «Субъекте „В“». Стилизованное дерево с переплетенными корнями и кроной.

Мой мир сузился до точки. Вот он. Не надсмотрщик, не исполнитель. Кто-то из центра. Из самого сердца системы, создавшей «Перевёртыша». Он пришёл лично.

Я подал ему свою маленькую, потную руку.

– Здравствуйте, – от чего-то пискляво выдавил я.

– Маша, можно я с Лёвой немного поболтаю? Наедине? – сказал «дядя Миша», не отпуская моей руки. Его ладонь была теплой, сухой и очень сильной.

Мама кивнула, не глядя на меня, и вышла, будто её оттуда вытолкнули. Дверь в кухню прикрылась.

Он усадил меня напротив себя, на краю дивана. Его добрые глаза изучали мое лицо с неподдельным, мягким интересом.

– Ты необычный мальчик, Лёва. Очень необычный. Твои… родители волнуются. И я их понимаю.

– Я не делаю ничего плохого, – сказал я уже более спокойным голосом, глядя в пол.

– Конечно нет. Просто иногда твои знания опережают возраст. Это может пугать. – Он наклонился чуть ближе. Запах его парфюма стал гуще. – Вот, например, слово «Перевёртыш». Где ты его мог услышать?

Ловушка захлопнулась. Они сопоставили данные: старик на лавочке доложил о моем визите к тайнику. Они решили, что я иду на контакт с кем-то извне. И теперь проверяли прорыв «бракованного образца» в реальный мир.

– Во сне, – прошептал я, продолжая смотреть на свои колени. – Мне часто снятся странные слова.

– Хм… Ты знал, что сны бывают вещими, Лёва. Ты в это веришь? – его голос стал заговорщицким, доверительным. – Я вот верю. Мне тоже иногда снятся сны. Однажды приснилось, что мальчик, очень способный мальчик, нашёл старую калитку и спрятал в ней секрет. Глупый сон, правда?

Кровь отхлынула от лица. Он знал. Он знал всё. И играл со мной, как кот с мышкой.

– Не знаю, – сказал я, и мой голос наконец дрогнул, но теперь это была не игра, а настоящая, животная дрожь семилетнего ребёнка, загнанного в угол.

– Ничего, – он потрепал меня по волосам. Движение было отеческим, но в нём не было ни капли тепла. – Главное – не бояться. Мы все тебе желаем только добра. Мы вложили в тебя столько сил… Ты ведь наш особенный проект. Надежда. Ты должен расти в спокойствии. А для спокойствия иногда нужны… чистки. Понимаешь?

Я не понимал. Но понимал слишком хорошо. «Чистка» – это про тайник. Про старика на лавочке. Про любые мои попытки вырваться.

– Я хочу к маме, – сказал я тихо.

– Конечно, – он легко отпустил меня. – Иди. И помни наш разговор.

Я выскользнул из гостиной и бросился на кухню. Мама стояла у раковины и смотрела в стену. Она вздрогнула, когда я обхватил её за талию и прижался лицом к спине.

– Всё хорошо? – спросила она, не оборачиваясь.

– Он страшный, – прошептал я.

Она замерла. Потом медленно повернулась, присела передо мной. В её глазах стояли слёзы.

– Лёвушка… иногда страшные люди приходят, чтобы защитить нас от чего-то ещё более страшного. Ты должен слушаться. Должен вести себя как обычный ребёнок. Пожалуйста. Ради меня.

В её словах не было любви. Была мольба человека, которого взяли в заложники.