Тихий режим. Православные рассказы

Поезд дернулся и начал замедлять ход. Стук колес сменился натужным скрежетом, а затем и вовсе затих. За окном была кромешная тьма, лишь косые росчерки снега плясали в свете одинокого фонаря, выхваченного из ночи прожектором локомотива.

– Приехали, – вздохнул Захар, глядя в окно. – Встали. Глухомань.

Мирослав с раздражением захлопнул ноутбук. Только этого не хватало. Он вышел в коридор. Проводница, встревоженная женщина средних лет, разводила руками перед другим пассажиром:

– Снежные заносы, контактная сеть обледенела. Стоим. Электричество экономим, так что зарядки, пожалуйста, выньте. Отопление на минимуме.

Мирослав вернулся в купе, чувствуя, как внутри закипает злость. Весь его идеально выстроенный график рушился из-за какого-то снега. В купе стало заметно прохладнее. Свет мигнул и погас, осталась гореть только тусклая аварийная лампочка над дверью.

– Ну вот, – сказал Захар, доставая из сумки термос. – Теперь точно надо чаю. Батя, будешь? – обратился он к старику.

– Спаси Господи, не откажусь, – ответил тот тихим, неожиданно молодым голосом. – Согреться не помешает.

Мирослав сел на свое место, плотнее запахивая кашемировый кардиган. Холод просачивался от окна, полз по ногам. Ситуация становилась абсурдной: он, топ-менеджер столичного холдинга, застрял в железной коробке посреди ничего, в ночь перед Рождеством.

– А я домой еду, – вдруг сказал Захар, наливая чай в крышку термоса и протягивая старику. – Полгода на вахте. Дочка у меня там, семь лет. Подарок везу – коньки. Она у меня фигуристка будущая. У нас там, знаете, каток заливают прямо на площади, у завода.

При слове «завод» Мирослав напрягся.

– На каком заводе? – спросил он, не выдержав.

– Да на «Металлисте», – охотно ответил Захар. – Градообразующий он у нас. Если б не завод, поселок бы вымер. Мой отец там работал, я начинал. Сейчас, правда, говорят, москвичи какие-то приехали, хотят закрывать. Но мы не верим. Не могут же они людей на мороз выгнать? Это ж не по-людски.

Мирослав почувствовал, как ворот рубашки стал тесным. Он отвел взгляд. Это был тот самый завод. Тот самый, приказ о ликвидации которого лежал у него в портфеле.

– Люди разные бывают, – глухо сказал Мирослав. – Иногда цифры важнее эмоций. Рентабельность, знаете ли.

– Рентабельность… – протянул Захар, словно пробуя слово на вкус. – Это когда выгодно? А как посчитать выгоду от того, что у человека есть дом и работа? Вот у нас в цеху Михалыч работает, токарь от Бога. У него четверо детей. Если завод закроют, куда он? Спиваться? Какая тут рентабельность, если душа пропадет?

В разговор вступил старичок. Он отложил книжицу и посмотрел на Мирослава. В полумраке его глаза казались бездонными.

– Есть такая бухгалтерия, молодой человек, где убытки в одном мире становятся прибылью в Другом, – мягко произнес он. – И наоборот. Иногда то, что мы считаем потерей, на самом деле – спасение. А то, что кажется успехом – банкротство духа.

– Вы философ? – усмехнулся Мирослав, пытаясь защититься иронией.

– Священник, – просто ответил старик. – Отец Ириней. Служу как раз там, куда мы едем. В Никольском храме. Точнее, в том, что от него осталось.

– Погорели? – сочувственно спросил Захар.

– Проводка старая, – кивнул отец Ириней. – Перед Покровом занялось. Слава Богу, иконы вынесли. Теперь служим в бытовке строительной. Тесно, холодно, но знаете… такой молитвы горячей я в каменном храме давно не слышал. Люди приходят, плечом к плечу стоят. Тепло.

В купе повисла тишина. Поезд стоял, и эта неподвижность давила на уши. Мирослав смотрел на этих двоих. Один вез коньки дочери, зная, что завтра его мир может рухнуть. Другой ехал служить Литургию в строительном вагончике, потеряв храм, но сохранив приход. А что вез он, Мирослав? Бумагу, которая перечеркнет их надежды?

– А ведь сегодня Рождество наступает, – тихо сказал отец Ириней. – Удивительная ночь. Бог приходит в мир не во дворце, не в тепле и комфорте. Он рождается в пещере для скота, в дороге, в холоде. Как мы сейчас.

– Почему? – вдруг спросил Мирослав. Голос его дрогнул. – Почему Всемогущий не мог выбрать место получше? Пятизвездочный отель, например?

Священник улыбнулся, и морщинки у его глаз собрались в добрые лучики.

– Чтобы никто не мог сказать, что Бог слишком далек от его боли. Он спустился на самое дно, в самую неустроенность, чтобы освятить её. Он там, где трудно. Где холодно. Где страшно. Он сейчас здесь, в этом остывающем вагоне.

Захар достал из пакета мандарин, очистил его. Запах цитруса и хвои мгновенно наполнил купе, перебивая запах застоявшегося чая. Это был запах детства, запах чуда, который Мирослав забыл двадцать лет назад, когда решил, что станет успешным и жестким.

– Бери, брат, – Захар протянул половину мандарина Мирославу. – Не брезгуй. Праздник ведь.

Мирослав взял оранжевые дольки. Они были кислые, но казались вкуснее любого деликатеса из бизнес-ланчей. Он жевал и чувствовал, как внутри него тает ледяная глыба, которую он выращивал годами.

– Отец Ириней, – спросил он, проглотив ком в горле. – А если… если человек совершил ошибку? Большую ошибку. Запланировал зло, думая, что это благо?

– Пока человек жив, нет такой ошибки, которую нельзя исправить покаянием, – ответил священник. – Рождество – это ведь не просто дата. Это шанс родиться заново. Обнулить, как вы говорите, счетчики.

Поезд вдруг дернулся. Где-то в глубине состава лязгнули сцепки. Замигал свет, и лампа вспыхнула в полную силу. Послышался гул вентиляции – заработало отопление.

– О! Поехали! – обрадовался Захар. – Успеваем к первой звезде!

Мирослав открыл портфель. Достал папку с документами. На титульном листе жирным шрифтом было написано: «План ликвидации филиала №4». Он посмотрел на Захара, который бережно протирал коробку с коньками. Посмотрел на отца Иринея, который снова углубился в молитву.

Мирослав достал дорогую перьевую ручку. Перечеркнул титульный лист крест-накрест. Перевернул его и на чистой стороне быстро, пока решимость не остыла, написал: «План модернизации и расширения производства. Срок реализации – 2 года. Ответственный – М. А. Ветров».

– Что пишете? – полюбопытствовал Захар.

– Письмо Деду Морозу, – впервые за много лет искренне улыбнулся Мирослав. – Прошу подарить немного совести.

– Дело хорошее, – одобрил вахтовик.

Утром поезд прибыл на заснеженную станцию. Мороз щипал щеки, но солнце играло на сугробах так ярко, что было больно глазам. Колокольный звон – тонкий, но ясный – плыл над поселком. Звонили, видимо, с той самой временной звонницы у сгоревшего храма.

Мирослав вышел на перрон. Захар уже обнимал девочку в розовой шапке, вручая ей белые коньки. Отец Ириней, в старенькой рясе поверх куртки, семенил к выходу, где его встречали прихожане.

Мирослав достал телефон. Сеть появилась.

– Алло, генеральный? – сказал он в трубку. – Да, я на месте. Нет, ликвидации не будет. Я нашел активы, которые мы не учли. Да, скрытые резервы. Огромный человеческий потенциал. Я беру ответственность на себя. Мы выведем завод в плюс. С Рождеством вас, шеф.

Он нажал «отбой» и полной грудью вдохнул морозный воздух. Пахло дымом печей, снегом и новой жизнью. Где-то рядом, в строительном вагончике, начиналась Литургия, и Мирослав понял, что впервые в жизни он не хочет никуда спешить. У него была важная встреча. Самая важная.

КОЭФФИЦИЕНТ НЕСЛУЧАЙНОСТИ

«История успешного аналитика, привыкшего оцифровывать человеческие судьбы и верить только в сухую логику эффективности. Случайная встреча в тени небоскребов и разговор с человеком, чью карьеру он когда-то разрушил, переворачивают его представление о природе успеха, крахе и Божьем Промысле, который порой действует через наши самые жесткие ошибки.»

Дождь в этом городе всегда казался Игорю частью бухгалтерского отчета: серый, неизбежный и подлежащий списанию в графу «накладные расходы». С сорок пятого этажа башни из стекла и бетона, где располагался головной офис холдинга, люди внизу выглядели как муравьи, а автомобили – как разноцветные пиксели в сбое видеокарты.

Игорь не был просто клерком. Он был, как его называли за глаза, «архитектором оптимизации». Его работа заключалась в том, чтобы смотреть на живые отделы, филиалы и департаменты, находить в них слабые звенья и безжалостно их отсекать. В его мире не существовало жалости, были лишь KPI, ROI и EBITDA. Если сотрудник не приносил прибыли, он становился балластом. Игорь гордился своей хирургической точностью. Он верил, что упорядочивает хаос.

В тот вторник система дала сбой. Не компьютерная – внутренняя. С самого утра Игоря мучила странная, иррациональная тревога. Ему предстояло подписать приказ о ликвидации старейшего филиала компании – убыточного, с точки зрения цифр, но являющегося, по сути, градообразующим для небольшого поселка. Сотни судеб. Но в Excel-таблице они были просто красными ячейками с отрицательным балансом.

– Тебе нужен перерыв, – сказал его коллега, проходя мимо с чашкой кофе. – Ты выглядишь так, будто увидел призрака.

– Я вижу только неэффективность, – огрызнулся Игорь, но совету последовал.

Он спустился вниз. Охранники кивнули ему, турникеты пискнули, выпуская из стерильного мира кондиционированного воздуха в душную влажность мегаполиса. Игорь не знал, куда идет. Он просто хотел заглушить шум в голове. Ноги сами вынесли его в старые переулки, чудом уцелевшие в тени бизнес-центра. Здесь пахло мокрым асфальтом, липой и чем-то еще, едва уловимым – ладаном?

За кирпичным забором, зажатый между двумя элитными жилыми комплексами, стоял маленький храм. Белая штукатурка местами облупилась, обнажая старинную кладку, но золотой купол сиял даже под пасмурным небом, словно удерживал на себе свинцовые тучи.

Игорь никогда не был религиозен. Он считал веру «устаревшей операционной системой», несовместимой с современным интерфейсом реальности. Но сейчас калитка была открыта, и тишина двора манила сильнее, чем он мог рационально объяснить.

Во дворе, сгребая мокрые листья большой метлой, работал мужчина. На нем была простая рабочая куртка и потертые джинсы. Движения его были размеренными, спокойными, лишенными той нервной дерганности, которая была свойственна всем обитателям делового квартала.

Игорь остановился, чтобы закурить (хоть и знал, что здесь это неуместно), и вдруг замер. Зажигалка выпала из рук, звякнув о брусчатку.

Спина дворника показалась ему пугающе знакомой. Этот разворот плеч, этот наклон головы…

– Борис? – неуверенно окликнул Игорь.

Мужчина обернулся. Его лицо, обрамленное седеющей бородой, озарилось улыбкой – не дежурной, офисной, а настоящей, от которой вокруг глаз собираются лучики морщин.

Это был Борис Петрович. Пять лет назад он занимал пост вице-президента по стратегии. Это был первый «крупный проект» Игоря. Тогда, будучи молодым и амбициозным аудитором, Игорь доказал совету директоров, что стратегия Бориса устарела, а сам он «тормозит инновационное развитие». Бориса уволили с громким скандалом, с «волчьим билетом». Игорь тогда получил повышение и солидный бонус. Он был уверен, что Борис спился или уехал доживать век на какую-нибудь глухую дачу, проклиная того, кто его подсидел.

– Игорь? Какими судьбами? – голос Бориса звучал спокойно, без тени злобы.

– Я… я просто гулял. Офис рядом, – Игорь почувствовал, как к горлу подступает ком. Ситуация была сюрреалистичной. Бывший топ-менеджер с метлой в церковном дворе. – Борис Петрович, вы… здесь работаете?

– Тружусь, Игорь. Тружусь, – поправил он, опираясь на метлу. – Я здесь староста. И завхоз. И, как видишь, ландшафтный дизайнер по совместительству.

Игорь огляделся. Двор был ухожен идеально. Каждый куст подстрижен, дорожки чистые. У крыльца сидел огромный рыжий кот и умывался лапой.

– Жизнь потрепала? – спросил Игорь, и тут же пожалел о своей бестактности. В его мире падение с вершины корпоративной лестницы к метле означало полный крах.

Борис рассмеялся. Смех был легким.

– Потрепала? Нет, Игорь. Спасла. Пойдем чаю выпьем? У нас в трапезной пирожки с капустой – ни в одном твоем мишленовском ресторане таких не подадут.

Они сидели в маленькой пристройке. На столе дымился самовар (настоящий, не электрический), пахло тестом и сушеными травами.

– Я ведь тогда тебя ненавидел, – спокойно произнес Борис, разламывая пирожок. – Первые полгода. Места себе не находил. Казалось, ты у меня жизнь отнял. Статус, деньги, уважение партнеров. Я ведь только работой и жил. Семью почти не видел, дети выросли – я не заметил. Жена как тень ходила. А потом – бац! И пустота. Телефон молчит. Друзья-партнеры исчезли.

Игорь опустил глаза, разглядывая чаинки в кружке. Ему хотелось оправдаться, сказать про «оптимизацию», про «ничего личного».

– А потом у меня сердце прихватило, – продолжал Борис. – Серьезно так. Врачи сказали: еще бы месяц в том ритме, с теми нервами – и всё, обширный инфаркт, деревянный макинтош. Твое увольнение мне буквально подарило время. Я остановился. Впервые за тридцать лет посмотрел на небо, а не на график котировок. Пришел сюда, просто посидеть. Отец Гавриил – настоятель наш – меня не прогнал. Дал швабру, говорит: «Помой пол, полегчает». И знаешь… полегчало. Гордыня вымывалась вместе с грязью.

В трапезную вошел священник – высокий, худой, с проницательными глазами. Ряса на нем была старенькая, но чистая.

– Отец Гавриил, познакомьтесь, это Игорь. Тот самый, о котором я рассказывал, – сказал Борис.

Игорь напрягся. «Тот самый палач» – домыслил он.

– Тот самый благодетель? – переспросил отец Гавриил, улыбаясь в бороду. – Рад, очень рад. Ангелы порой носят дорогие костюмы, сами того не ведая.

– Какой же я благодетель? – не выдержал Игорь. Голос его дрогнул. – Я его уничтожил. Я карьеру ему сломал ради собственной выгоды.

Отец Гавриил сел напротив, внимательно глядя на гостя.

– Вы смотрите на узор ковра с изнанки, Игорь. Там узлы, обрывки ниток, хаос. А Господь смотрит с лицевой стороны. Там, где вы видели подсечку и предательство, Промысел Божий видел спасение души. Если бы Борис Петрович остался в том кресле, он бы потерял не только здоровье. Он бы семью потерял окончательно. А сейчас? Внуки души в нем не чают. Жена расцвела. Он здесь стольким людям помог советом и делом… Вы думаете, вы управляете процессами, Игорь? Вы просто нажали на клавишу, но текст писал Другой.

Игорь молчал. В его голове рушились привычные алгоритмы. Он привык считать, что причина и следствие линейны: ударил – больно, заработал – хорошо, уволил – плохо. Но здесь работала какая-то высшая математика, где минус на минус давал не просто плюс, а совершенно иное качество бытия.

– Получается, мои амбиции… мое тщеславие… это все было инструментом? – тихо спросил он.

– Даже зло можно обратить в добро, если есть покаяние и смирение, – ответил священник. – Но это не оправдывает зло. Это показывает величие Того, Кто исправляет наши ошибки. Вопрос в другом: что вы будете делать сейчас, зная, что ваши «эффективные решения» могут быть для кого-то катастрофой, а для кого-то – горьким лекарством? Вы готовы брать на себя роль врача, не имея диплома Врача Душ?

Игорь вспомнил про лежащий на столе приказ о закрытии филиала. Сотни людей. Красные ячейки Excel.

– У меня на столе лежит документ, – сказал он, глядя на икону в углу. – Если я подпишу его, сотни людей потеряют работу. Если не подпишу – меня уволят, как Бориса.

Борис Петрович подлил ему чаю.

– А ты посмотри не на цифры, Игорь. Поезжай туда. Посмотри в глаза людям. Может, там можно не закрывать, а перепрофилировать? У тебя же мозги работают как суперкомпьютер. Я помню. Просто раньше ты решал задачу «как отрезать», а ты попробуй решить задачу «как сохранить».

– Это неэффективно, – машинально ответил Игорь.

– Для кошелька – возможно, – кивнул отец Гавриил. – А для вечности? Какой коэффициент полезного действия у милосердия, Игорь? Вы никогда не считали?

Игорь вышел из храма через час. Дождь кончился. Небоскребы снова блестели, отражая выглянувшее солнце, но теперь они казались ему просто большими декорациями. Он сел в свою машину, положил руки на руль и закрыл глаза.

Он представил себе эту цепочку: его подпись, закрытый завод, безработные отцы, отчаяние… И где-то там, в конце этой цепочки, возможно, тоже был чей-то Промысел. Но хотел ли он быть слепым орудием разрушения, надеясь, что Бог все исправит? Или он мог сам попытаться стать частью созидания?

Он достал телефон и набрал номер своего заместителя.

– Андрей? Слушай меня внимательно. Ликвидацию филиала ставим на паузу. Да, я знаю про сроки. Плевать на сроки. Готовь командировку. Мы летим туда завтра. Будем искать варианты модернизации. Нет, я не сошел с ума. Я просто пересчитал коэффициенты. Мы упускаем скрытые активы. Какие? Люди. Люди – это главный актив, идиот, а не пассивы.

Он нажал «отбой». Сердце билось ровно и сильно. Впервые за много лет тревога отступила. Он не знал, получится ли у него спасти тот завод. Он не знал, сохранит ли он свое кресло. Но он точно знал, что «маршрут перестроен».

В зеркале заднего вида он увидел, как Борис Петрович машет кому-то рукой у ворот, а рыжий кот трется о его ноги. Игорь включил зажигание и выехал из переулка, чувствуя, что впервые в жизни едет не просто вперед, а в правильном направлении.

РЕСТАВРАЦИЯ ГОЛОСА

«История о звукорежиссере, привыкшем удалять из жизни все лишние шумы, который в наследство от нелюдимого родственника получает коллекцию старых магнитных лент. Пытаясь отцифровать „тишину“, он обнаруживает, что за треском помех скрывается нечто большее, чем просто звук, и что самая главная частота в его жизни давно заглушена.»

Лев ненавидел посторонние звуки. В его стерильной студии, обшитой звукопоглощающими панелями цвета антрацита, царил культ идеальной волны. Он был одним из лучших реставраторов аудио в столице. Ему платили огромные деньги за то, чтобы он убирал придыхания лекторов, скрип стульев под музыкантами симфонического оркестра и гул кондиционеров в интервью политиков. Жизнь Льва была процессом вычитания: он брал грязную реальность и превращал ее в дистиллированный цифровой продукт.

– Ты скоро и себя отредактируешь до полной прозрачности, – шутила его бывшая жена перед тем, как собрать чемоданы. – У тебя не дом, а безэховая камера. В ней невозможно дышать.

Лев тогда лишь пожал плечами, выравнивая эквалайзером частоты в очередном подкасте. Ему казалось, что мир слишком громок, слишком навязчив и хаотичен. Богу – если Он, конечно, существовал – следовало бы нанять хорошего звукорежиссера.

Наследство свалилось на него внезапно, как плохой бит в середине лирической композиции. Двоюродный дед Евгений, которого Лев видел последний раз в пятилетнем возрасте, скончался в глухой деревне под Вологдой. Родственники, зная хватку Льва, поручили ему разобраться с недвижимостью: дом продать, хлам выбросить, деньги поделить.

Дорога заняла шесть часов. Осенняя распутица превратила грунтовку в испытательный полигон, и когда черный внедорожник Льва замер у покосившегося забора, тишина, накрывшая округу, показалась ему неестественной. Она была плотной, влажной, пахнущей прелой листвой и дымом. Это была не студийная «цифровая тишина», а живое молчание, полное скрытого движения.

Дом деда Евгения оказался кораблем, севшим на мель времени. Внутри пахло сушеным зверобоем и старой бумагой. Лев брезгливо переступал через стопки журналов «Наука и жизнь» за восьмидесятые годы, пока не наткнулся на странный шкаф в задней комнате. Он был забит бобинами. Старые картонные коробки «Свема» и «Тасма», подписанные аккуратным, почти чертежным почерком: «Гроза, 1994», «Ветер в яблоне, 1998», «Первый снег, 2001».

– Сумасшедший, – пробормотал Лев. – Записывал погоду?

В углу стоял громоздкий катушечный магнитофон «Олимп», накрытый бархатной салфеткой, словно алтарь. Профессиональный интерес пересилил желание уехать. Лев нашел катушку с надписью «Апрель. Ледоход» и заправил ленту. Щелкнул тумблер, индикаторы дернулись, и динамики ожили.

Сначала был только шум. Треск, шорох, шипение старой пленки. Лев поморщился: уровень записи был ужасным, микрофон явно перегружался ветром. Но вдруг сквозь гул ломающегося льда проступил голос. Он не говорил, он пел. Тихо, почти шепотом, но удивительно чисто. Лев прибавил громкость. Это был баритон деда Евгения.

«Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ…»

Лев остановил пленку. Перемотал. Включил снова. Грохот льдин, шум воды, ветер, бьющий в мембрану микрофона, и посреди этого хаоса – спокойная, уверенная молитва. Лев взял другую катушку: «Ливень, август». Та же картина. Шум дождя по железной крыше, раскаты грома, а на втором плане, словно подложка – чтение Псалтири. Спокойное, размеренное, без театральности.

Лев провел в доме два дня. Он переслушал десятки пленок. Дед записывал не природу. Он записывал молитву внутри стихии. Он вплетал богослужебные тексты в ткань мироздания, словно пытаясь гармонизировать этот шумный мир.

Но профессионал внутри Льва негодовал. Запись была грязной. Голос тонул в шумах. «Я могу это исправить», – подумал он. Лев достал ноутбук, профессиональную звуковую карту, которую возил с собой, и начал оцифровывать пленки. Он загрузил файл в редактор. На экране появилась спектрограмма – хаос оранжевых и фиолетовых всплохов.

– Сейчас мы тебя почистим, – прошептал Лев, накладывая фильтры шумоподавления.

Он вырезал треск костра. Убрал шум ветра. Срезал низкие частоты грома. Остался только голос. Лев нажал «Play» и откинулся в кресле, ожидая услышать кристально чистую молитву.

Но из динамиков полился мертвый, плоский звук. Голос деда, лишенный окружения, звучал сухо, одиноко и фальшиво. Исчезла глубина. Исчез объем. Без треска поленьев и воя ветра молитва казалась вырванной из контекста, словно птица в вакууме.

Лев растерянно смотрел на экран. Его алгоритмы, работавшие безупречно годами, здесь дали сбой. Он попытался вернуть шумы обратно, но магия исчезла. Цифра убила живое присутствие.

– Не получается? – раздался голос от двери.

Лев вздрогнул. На пороге стоял священник. Высокий, с проседью в бороде, в простом подряснике и стоптанных ботинках. Он не стучал – дверь была открыта.

– Отец Виталий, – представился гость. – Я настоятель храма в соседнем селе. Евгений Петрович был нашим… скажем так, нештатным регентом. Соседка, Алевтина, сказала, что приехал внук. Я зашел проведать.

Лев кивнул на ноутбук:

– Я пытаюсь убрать шум. Хотел выделить голос деда, чтобы было чисто. Но получается какая-то синтетика.

Священник прошел в комнату, с интересом глядя на светящийся экран с графиками волн.

– А зачем убирать шум? – спросил отец Виталий, присаживаясь на край скрипучего стула.

– Как зачем? Это помехи. Мусор. Чтобы слышать суть, нужно убрать лишнее.

– Это в вашей работе, может быть, и так, – улыбнулся священник. – А Евгений Петрович считал иначе. Он говорил мне: «Отче, мир не молчит. Мир стонет. И мы должны молиться вместе с ним, а не отдельно от него». Понимаете, Лев? Он не записывал голос на фоне дождя. Он записывал дуэт. Человек и Творение славят Творца. Уберете дождь – и молитва повиснет в пустоте. Это как… как убрать крест из Воскресения. Страдание и радость всегда идут рядом.

Лев задумался. Он вспомнил, как удалял дыхание флейтиста из записи концерта, и дирижер потом жаловался, что музыка стала «неживой». Он всю жизнь боролся с несовершенством мира, считая его ошибкой. А дед Евгений принял это несовершенство и наполнил его смыслом.

– Он был верующим? – спросил Лев, хотя ответ был очевиден.

– Он был слышащим, – поправил отец Виталий. – Знаете, он ведь приехал сюда из города двадцать лет назад, когда потерял семью в аварии. Он тогда оглох от горя. В прямом смысле, почти перестал слышать. Врачи руками разводили. А потом начал слушать тишину. И в ней расслышал Бога. Эти пленки – это его путь выздоровления.

Священник встал и подошел к окну. За стеклом начинал накрапывать дождь.

– Не продавайте этот «Олимп» сразу, Лев. Послушайте катушку за 1999 год, там, где написано «Первая Литургия». Мы тогда служили в руинах, крыши не было, снег падал прямо в Чашу. На записи слышно, как вороны кричат и как ветер свистит в дырах кирпичной кладки. Это самая красивая служба в моей жизни.