Тихий режим. Православные рассказы

– Это называется «быть», – улыбнулась она. – Там, в телефоне, мы кажемся. А здесь – мы есть. И Богу нужны те, кто есть.

Середина поста далась тяжело. Максима накрыло уныние. Друзья обсуждали мемы, которые он не видел, тренды, которые он упустил. Он чувствовал себя изгоем, выключенным из общего потока. Хотелось всё бросить, включить смартфон, скачать все приложения разом и утонуть в теплом, липком болоте контента.

Он пришел к отцу Гедеону вечером в субботу.

– Не могу больше, батюшка. Чувствую, что жизнь проходит мимо.

Отец Гедеон положил тяжелую руку ему на плечо.

– Мимо? Максим, ты сейчас единственный из своих друзей, кто живет. Жизнь – это не картинки чужого успеха. Жизнь – это вот сейчас. Твоя борьба. Твоя тоска. Твоя молитва. Понимаешь, соцсети – это как фастфуд для души. Вкусно, ярко, но сытости нет, одна тяжесть. А ты сейчас на диете. Голодно? Да. Зато вкус хлеба начнешь различать.

И вкус появился. На Страстной седмице. Максим стоял на службе Двенадцати Евангелий, держа в руке горящую свечу. Воск капал на пальцы, обжигая кожу, но он не отдергивал руку. Он слушал. Каждое слово Евангелия падало в сердце, как камень в глубокий колодец, вызывая круги на воде.

Он вдруг осознал, что Христос страдал не в абстрактном историческом прошлом, а здесь и сейчас. Что предательство, трусость, одиночество и любовь – это не хештеги, а реальная кровь и плоть жизни. Без телефона, который дробил внимание на тысячи осколков, Максим впервые смог собрать себя в единое целое. Он стоял и плакал, не стыдясь слез, потому что вокруг были такие же живые, настоящие люди, а не аватарки.

Пелагея Ивановна, та самая старушка, вдруг тронула его за рукав и протянула чистое бумажное платочек.

– Прости, милок, у тебя вся куртка в воске будет.

Максим посмотрел на её руки – узловатые, в пигментных пятнах, с набухшими венами. Эти руки были красивее всех отфотошопленных моделей мира. В них была история. В них была правда.

Наступила Пасхальная ночь. Крестный ход шел вокруг храма под звон колоколов, который, казалось, разгонял саму тьму над городом. Максим шел рядом с Варварой, стараясь прикрыть ладонью огонек свечи от ветра.

– Христос Воскресе! – громогласно воскликнул отец Гедеон, и его бас, казалось, отразился от звезд.

– Воистину Воскресе! – выдохнула толпа единым порывом, и Максим закричал вместе со всеми, чувствуя, как внутри что-то разрывается и срастается заново, но уже правильно.

Утром он вернулся домой. На столе лежал смартфон. Черный, пыльный, мертвый. Сорок дней истекли. Максим взял его в руки, нажал кнопку включения. Экран вспыхнул, приветствуя хозяина. Посыпались сотни уведомлений, сообщений, лайков, новостей. Телефон вибрировал, захлебываясь пропущенной информацией.

Максим смотрел на этот поток цифр и букв с удивительным спокойствием. Он не чувствовал ни жажды, ни интереса. Это был просто инструмент. Молоток, отвертка, навигатор. Но не окно в мир. Окно в мир он открыл сегодня ночью, когда целовал крест в руке отца Гедеона и видел радостные, заплаканные глаза Варвары.

Он отложил телефон, даже не разблокировав его, и подошел к окну. На улице, на ветке клена, сидела обычная серая птица и чистила перья. Солнце заливало двор нестерпимо ярким, живым светом.

«Надо будет позвонить бабушке, – подумал Максим. – Голосом. А лучше – приехать».

Он улыбнулся и впервые за долгое время почувствовал, что он действительно здесь. В сети.

ТРАНСКРИПЦИЯ СВЕТА

«Назидательная история о талантливом молекулярном биологе, который, изучая механизмы репарации ДНК – способности живой клетки исправлять собственные ошибки, – приходит к ошеломляющему выводу. Он осознает, что в саму основу жизни заложен не принцип жестокой конкуренции, а закон милосердия и восстановления, свидетельствующий о Любящем Творце.»

В лаборатории стояла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только в три часа ночи, когда гудение холодильников для образцов кажется дыханием огромного спящего зверя. Валерий потер уставшие глаза. На мониторе секвенатора бежали бесконечные ряды букв – A, C, G, T – четыре ноты, из которых была написана симфония всего живого.

– Ты всё ещё ищешь призрак в машине? – раздался насмешливый голос от дверей.

Валерий обернулся. В проеме стоял Вячеслав, заведующий сектором геномики, держа в руке дымящуюся кружку кофе. Вячеслав был блестящим ученым, убежденным материалистом и циником, для которого жизнь была лишь «случайной плесенью на остывающем камне».

– Я ищу не призрак, Слава, – тихо ответил Валерий, возвращаясь к экрану. – Я пытаюсь понять логику редактора. Посмотри сюда.

Он развернул график, похожий на кардиограмму умирающего, которая вдруг выравнивалась в стабильный ритм.

– Это механизм эксцизионной репарации нуклеотидов, – пояснил Валерий. – Смотри, что происходит. Ультрафиолет повреждает цепь ДНК. Возникает ошибка, мутация. По законам энтропии, система должна разрушаться. Хаос должен нарастать. Но вот этот белковый комплекс… он не просто «латает дыру». Он находит ошибку, вырезает поврежденный участок и, используя вторую цепь как матрицу, восстанавливает исходный текст. Абсолютно точно.

Вячеслав пожал плечами, отхлебывая кофе:

– Эволюционная необходимость. Те организмы, которые не научились чинить себя, просто вымерли. Выживание приспособленных. Никакой магии, Валера. Просто химия и время. Много времени.

– В том-то и дело, – Валерий встал и подошел к окну, за которым спал огромный, залитый дождем мегаполис. – Чтобы «починить» текст, нужно знать, как он должен выглядеть в идеале. Понимаешь? Чтобы исправить ошибку, нужен Эталон. Оригинал. Откуда молекула белка «знает» понятие нормы? Откуда в хаосе материи взялась идея «правильности»?

– Ты переутомился, – отмахнулся Вячеслав. – Иди домой. Твоя Светлана, небось, уже десятый сон видит, а ты тут философию разводишь на пустом месте.

Валерий действительно поехал домой, но уснуть не смог. В голове крутилась одна и та же мысль. Если эволюция – это лишь слепой отбор случайных удач, то почему на микроуровне жизнь выглядит не как война всех против всех, а как непрерывная забота, как бесконечное исправление ошибок, которые организм совершает ежесекундно? Кто научил материю прощать саму себя?

Утром было воскресенье. Валерий, сам не зная почему, не поехал в лабораторию, а свернул к старому храму в центре города. Он не был воцерковленным человеком, заходил редко, «поставить свечку», как и многие, но сегодня его вела не привычка, а жажда интеллектуального разрешения загадки.

В храме заканчивалась Литургия. Людей было много. Пахло ладаном и тающим воском. Валерий встал у колонны, наблюдая за лицами. Вот старушка с палочкой, вот молодая мама с беспокойным младенцем, вот крепкий мужчина в дорогом пальто, склонивший голову. Все они пришли сюда с какими-то своими «поломками», с ошибками в коде жизни.

К кресту вышел священник, отец Арсений. Валерий знал его заочно – тот в прошлом был физиком, кандидатом наук, но в девяностые ушел в семинарию. Высокий, с проседью в бороде и удивительно внимательным взглядом, он казался не столько проповедником, сколько врачом в реанимации.

Когда народ разошелся, Валерий решился подойти. Отец Арсений снимал поручи, аккуратно складывая облачение.

– Простите, я могу отнять у вас пару минут? – спросил биолог. – Это не совсем исповедь. Скорее… научная консультация.

Священник улыбнулся, и в уголках его глаз собрались добрые лучики морщин.

– Научная консультация в алтаре? Это интересно. Слушаю вас.

– Я биолог, – начал Валерий, чувствуя себя немного глупо. – Изучаю ДНК. И я уперся в стену. Понимаете, вся современная наука стоит на том, что мы – результат случайности. Но чем глубже я смотрю в микроскоп, тем меньше вижу случайность. Я вижу текст. Сложный, многоуровневый текст с защитой от дурака. Клетка тратит колоссальную энергию не на размножение, а на сохранение своей целостности, на исправление ошибок. Зачем? Если мы просто биологические машины, зачем машине понятие «истины»?

Отец Арсений жестом пригласил его присесть на скамью у стены.

– Вы говорите о репарации? О восстановлении?

– Да, именно! – обрадовался Валерий пониманию. – Откуда белок знает, что есть «правильно», а что «ошибка»?

– А откуда вы знаете, что поступили дурно, когда обидели кого-то? – тихо спросил священник.

Валерий опешил.

– Ну… совесть. Воспитание.

– Совесть, – кивнул отец Арсений. – Знаете, на языке богословия то, что вы наблюдаете в микроскоп, называется «логосность» творения. Мир не просто существует, он «говорит». В каждой клетке запечатлен закон, который выше самой материи. Вы, ученые, называете это генетическим кодом. Мы называем это отблеском замысла Творца.

Священник помолчал и продолжил, глядя на икону Спасителя:

– Вы спрашиваете, откуда клетка знает «эталон»? А разве душа не знает его? Посмотрите на таинство Покаяния. Что это, если не духовная репарация? Человек повреждает свою душу грехом – ломает структуру, вносит вирус, искажает образ Божий в себе. По законам «социальной эволюции» такой человек должен стать хуже, злее, погибнуть или сожрать других. Но он приходит сюда, плачет, кается. И Господь, как тот ваш «белок-репаратор», вырезает повреждение и восстанавливает целостность. Не потому, что человек этого заслужил, а потому, что существует Первообраз. Мы созданы по Образу, и этот Образ неуничтожим до конца, пока мы живы.

Валерия словно током ударило. Аналогия была пугающе точной. То, что он видел в флуоресцентном свечении молекул – эти крошечные машинки, сшивающие разорванные нити жизни, – было физическим отражением духовного закона. Милосердие было прошито в самой основе материи.

– Значит, законы природы… – начал Валерий медленно.

– …это привычки Божии, – закончил за него отец Арсений, цитируя кого-то из великих. – Мир держится не на гравитации и не на слабых взаимодействиях, дорогой мой. Он держится на долготерпении Божием. Ваша наука просто описывает механизм этого терпения. Вы видите «как», но мы знаем «почему».

Они проговорили еще час. О термодинамике и грехопадении, о «мусорной» ДНК, которая на поверку оказывается вовсе не мусором, а сложнейшей регуляторной системой, подобно тому, как скорби в жизни человека, кажущиеся бессмысленными, на самом деле регулируют спасение души.

Выйдя из храма, Валерий вдохнул прохладный воздух. Дождь кончился. В лужах отражалось серое, но уже светлеющее небо. Он достал телефон и набрал сообщение Вячеславу:

«Слава, не выкидывай те данные по аномалиям в третьей хромосоме. Это не шум. Это музыка, которую мы просто пока не умеем читать».

В понедельник Валерий вернулся в лабораторию другим человеком. Он смотрел в окуляр микроскопа, но видел там не просто химические связи. Он видел рукопись. Великую, сложнейшую книгу, в которой Автор оставил пометки на полях, инструкции по спасению и бесконечные доказательства Своей любви к каждой, даже самой ничтожной частице бытия.

Вечером, когда все сотрудники разошлись, Валерий остался один. Он включил секвенатор. Прибор тихо зажужжал, начиная очередной цикл расшифровки. Ученый подошел к окну. Там, в чернильной темноте неба, горели мириады звезд – такие же атомы во Вселенной, подчиненные тому же Закону.

– Спасибо, – прошептал он в пустоту, которая больше не казалась ему пустой. – Я думал, что изучаю механику, а оказалось, что учу Твой язык. Дай мне только мудрости не сделать ошибок в переводе.

Он вернулся к столу, открыл лабораторный журнал и впервые за двадцать лет научной карьеры, прежде чем записать дату и номер эксперимента, начертал в верхнем углу страницы маленький, едва заметный крестик. Работа предстояла долгая. Ведь расшифровать Любовь с помощью формул невозможно, но свидетельствовать о Ней – долг каждого, кто получил доступ к этому сияющему тексту.

КАФЕДРА ПОТЕРЯННЫХ КЛЮЧЕЙ

«Молодой биоинформатик Дмитрий ищет закономерности в „мусорной“ ДНК, но находит лишь пустоту собственного сердца. Когда наука упирается в тупик, а логика объявляет жизнь случайностью, случайная встреча в университетском коридоре приводит его в домовый храм, где древние тексты открывают ему код, который невозможно оцифровать, но без которого человек перестает быть человеком.»

В лаборатории биоинформатики всегда пахло остывшим кофе и перегретым пластиком. Для Дмитрия этот запах стал ароматом дома – или, скорее, добровольного заточения. Третьи сутки он практически жил в университете, пытаясь «дожать» данные для дипломной работы. На мониторе бесконечными рядами бежали буквы: аденин, гуанин, цитозин, тимин. Четыре всадника его личного апокалипсиса.

Дмитрий искал структуру в интронах – некодирующих участках ДНК, которые скептики до сих пор пренебрежительно называли «генетическим мусором». Его научный руководитель, профессор Альберт Генрихович, человек с блестящим умом и холодными, как скальпель, глазами, любил повторять:

– Дима, оставьте вы эту мистику. Эволюция – это не архитектор, а мусорщик. Она лепит из того, что под рукой. Там нет скрытого послания, только шум веков.

«Шум», – думал Дмитрий, глядя на мерцающий курсор. – «Но ведь шум не может быть таким ритмичным». Он чувствовал, что за хаосом нуклеотидов скрывается синтаксис, логика, которую он просто не может ухватить своим алгоритмом. Но сроки горели, программа выдавала ошибку за ошибкой, а внутри нарастала глухая, тянущая тоска. Это было похоже на попытку услышать симфонию, стоя рядом с отбойным молотком.

За окном университета сгущались ноябрьские сумерки, серые и сырые, словно город тоже был частью какой-то неудачной компиляции. У Дмитрия разболелась голова. Ему нужно было выйти, вдохнуть воздуха, сбежать от гипноза мониторов.

Он накинул куртку и побрел по длинным, гулким коридорам старого корпуса. Здесь, в отличие от их ультрасовременного лабораторного крыла, полы были паркетными и скрипучими, а высокие потолки терялись в полумраке. Студентов почти не было – сессия еще не началась, а пары давно закончились.

На повороте к библиотеке он едва не сбил с ног девушку. Она несла стопку книг, которая тут же с грохотом рассыпалась по полу.

– Прости, я задумался, – Дмитрий присел, помогая собирать тома. Это были не учебники. «Добротолюбие», «Лествица», что-то на церковнославянском.

– Ничего страшного, – девушка улыбнулась. У нее было простое, открытое лицо и имя, которое Дмитрий узнал позже – Анастасия. Она училась на филфаке. – Ты, наверное, из «генетического»? У вас там у всех такой вид, будто вы пытаетесь взломать Пентагон.

– Хуже, – буркнул Дмитрий, подавая ей тяжелый том в темном переплете. – Мы пытаемся понять, зачем мы здесь, используя только математику.

– И как успехи?

– Переменные не сходятся. Сплошная энтропия.

Анастасия внимательно посмотрела на него. В её взгляде не было той ироничной снисходительности, к которой он привык в научной среде.

– Может, вы просто используете не тот язык программирования? – тихо спросила она. – Пойдем, я покажу тебе место, где энтропия стремится к нулю.

Дмитрий хотел отказаться, сослаться на дедлайн, но что-то в её тоне остановило его. Он кивнул.

Они поднялись на третий этаж, в самый конец рекреации. Там, за неприметной дубовой дверью, о существовании которой Дмитрий за четыре года учебы даже не подозревал, скрывался университетский домовый храм. Он знал, что при многих вузах есть церкви, но всегда воспринимал их как культурный рудимент, дань традиции.

Внутри было тихо и пахло воском – живым, теплым запахом, который мгновенно перебил стерильность лаборатории в памяти Дмитрия. Горели лишь несколько лампад, выхватывая из полутьмы лики на иконах. Служба уже закончилась, или еще не началась – Дмитрий не разбирался в расписании вечности.

В углу, у аналоя, стоял священник. Не старец с бородой до пояса, как представлял себе Дмитрий, а довольно молодой мужчина с умным, сосредоточенным лицом, в простом подряснике. Он протирал стекло на иконе, делая это с такой бережностью, словно касался открытой раны.

– Отец Лукьян, – позвала Анастасия. – Я привела к нам… искателя смыслов.

Священник обернулся, отложил платок и улыбнулся. Улыбка у него была удивительная – она касалась не только губ, но и глаз, делая их лучистыми.

– Смыслы – это по нашей части, – сказал он мягким баритоном. – Или, скорее, по части Того, Кто здесь Хозяин. Проходите.

Дмитрий чувствовал себя неловко. Его джинсы и толстовка с логотипом IT-конференции казались здесь чужеродными.

– Я не верующий, – зачем-то сразу обозначил он границы. – Я ученый. Ну, почти.

– Одно другому не мешает, – отец Лукьян жестом пригласил их присесть на скамью у стены. – Ломоносов, Паскаль, Мендель… Список длинный. Наука изучает, *как* устроен мир, а вера отвечает на вопрос, *зачем*.

Дмитрий хмыкнул. Спор о науке и религии был стар как мир, и вступать в него не хотелось.

– Я занимаюсь геномом, – сказал он, глядя на пламя лампады. – Там миллиарды букв. И большая часть из них, как утверждает мой профессор, – бессмысленный шум. Ошибки копирования. Кладбище вирусов. Если Бог есть, то Он очень небрежный редактор.

Отец Лукьян внимательно посмотрел на него. В тишине храма вдруг отчетливо щелкнуло потрескивающее масло в лампаде.

– А вы никогда не думали, что это не шум, а тишина? – спросил священник. – Паузы в музыке. Или поля в книге. Если убрать пробелы и поля, текст станет нечитаемым сплошным массивом. А может быть, это «архивные копии» для будущих времен? Или, что еще важнее… это пространство для свободы.

– Свободы? – Дмитрий нахмурился.

– Если бы всё в нас было жестко запрограммировано, где бы осталось место для души? Для выбора? Может быть, эта «лишняя» ДНК – это как раз тот люфт, который оставляет Творец, чтобы мы не были биороботами.

Эти слова зацепили Дмитрия. Он привык мыслить функционально: ген кодирует белок, белок выполняет функцию. Идея «пространства для свободы» на молекулярном уровне звучала антинаучно, но… красиво. Красиво в том математическом смысле, когда уравнение вдруг находит изящное решение.

– Вы говорите как гуманитарий, – заметил Дмитрий.

– Я по первому образованию радиофизик, – неожиданно ответил отец Лукьян. – МФТИ. Я тоже искал сигнал в шуме. И нашел его не в осциллографе.

В этот момент дверь храма открылась, и вошло несколько студентов. Началась вечерняя служба. Дмитрий хотел уйти, но Анастасия коснулась его рукава:

– Останься на пять минут. Просто послушай. Не анализируй, просто слушай.

Он остался. Отец Лукьян надел епитрахиль и начал читать. Дмитрий не понимал слов – церковнославянский язык был для него сложнее C++, – но он начал улавливать ритм. Монотонный, речитативный ритм псалмов.

«…Готово сердце мое, Боже, готово сердце мое: воспою и пою во славе моей…»

Дмитрий закрыл глаза. Ритм чтения накладывался на пульсацию крови в висках. И внезапно его осенило. Те самые «мусорные» последовательности, над которыми он бился! Повторы. Тандемные повторы. Они выглядели хаосом, если смотреть на них линейно. Но если свернуть их в трехмерную структуру… Они создавали каркас. Они были ритмом, который держал структуру хромосомы, не давая ей рассыпаться.

Молитва в храме не несла «новой информации» в смысле новостной ленты. Она повторяла одни и те же истины веками. Но именно эти повторы держали мир. Держали душу человека, не давая ей распасться под давлением хаоса и страстей.

Дмитрий открыл глаза. Он смотрел на иконостас, на строгие лики, и впервые видел не доски с краской, а сложнейшую навигационную систему. Люди приходили сюда, чтобы сверить свои внутренние часы с эталоном времени. Чтобы восстановить «битый код» своей совести.

Служба шла своим чередом. «Свете Тихий…» – запел небольшой хор, в котором Дмитрий различил голос Анастасии. Этот звук был чистым, структурированным, лишенным той агрессивной какофонии, что царила в мире за стенами храма.

Когда всё закончилось и студенты начали расходиться, Дмитрий подошел к отцу Лукьяну. Тот снова протирал икону, теперь уже другую.

– Я, кажется, понял, о чем вы говорили про паузы, – тихо сказал Дмитрий.

– Это хорошо, – кивнул священник. – Но паузы нужны не для пустоты. А для того, чтобы в них мог прозвучать Ответ. Приходите в воскресенье на Литургию. Там акустика Неба слышнее всего.

Дмитрий вышел из университета, когда уже совсем стемнело. Дождь перестал, и в лужах отражались огни большого города. Он не стал сразу бежать в лабораторию, хотя идея о структурной роли повторов требовала немедленной проверки. Он просто шел по мокрой набережной и дышал.

В кармане завибрировал телефон – сообщение от профессора Альберта Генриховича: «Дмитрий, где данные? Грантовый комитет не будет ждать».

Дмитрий остановился. Раньше это сообщение вызвало бы панику. Сейчас он спокойно набрал ответ: «Данные обрабатываются. Найдена новая закономерность. Системная ошибка исключена».

Он посмотрел на небо. Звезд не было видно из-за городской засветки, но он знал, что они там. Так же, как знал теперь, что в бесконечных цепочках ДНК нет ничего лишнего. Есть только то, что мы пока не научились читать, потому что забыли язык Автора.

На следующий день он переписал вводную главу диплома. Он не стал упоминать Бога – научный совет этого бы не понял. Он написал о «ритмической стабилизации генома» и «избыточности как основе устойчивости системы». Альберт Генрихович, прочитав черновик, долго молчал, протирая очки.

– Это… смелая гипотеза, Дима, – наконец произнес профессор, глядя на студента поверх линз. – Очень смелая. Похоже на архитектуру, а не на случайность. Вы рискуете, но… черт возьми, это красиво.

– Не черт, – машинально поправил Дмитрий и осекся.

Профессор удивленно поднял бровь, но промолчал.

В воскресенье Дмитрий не пошел в лабораторию. Он надел единственную чистую рубашку, которая у него была, и поехал в университет. Охранник на вахте удивленно посмотрел на студента, идущего в выходной день не в учебные аудитории, а в старое крыло.

Дмитрий вошел в храм. Там уже было многолюдно. Горели свечи, пахло ладаном. Он увидел Анастасию, она кивнула ему с клироса. Отец Лукьян вышел с чашей в руках.

Дмитрий встал в уголке, стараясь никому не мешать. Он еще не знал молитв, не понимал смысла большинства обрядов. Он был в самом начале пути, как первокурсник, впервые открывший сложнейший учебник. Но он точно знал одно: его личный код больше не был набором случайных чисел. В нем появился Ключ. И впервые за долгое время «контрольная сумма» его души совпала с реальностью.

ЛОГИСТИКА СВЯТОЙ НОЧИ

«Циничный антикризисный менеджер едет в поезде, чтобы в канун Рождества ликвидировать убыточное предприятие. Однако внезапная остановка посреди заснеженного поля и случайные попутчики – простой вахтовик и скромный сельский священник – заставляют его провести аудит не финансовых активов, а собственной души, напоминая, что у Бога совсем другая бухгалтерия.»

Мирослав ненавидел поезда. В них была какая-то архаичная, липкая безысходность: стук ложки в стакане, запах вареных яиц и вынужденное соседство, от которого не спасали даже дорогие наушники с активным шумоподавлением. Но ледяной дождь отменил все рейсы, а дедлайн по объекту горел красным пламенем в его ежедневнике. Проект «Оптимизация» не терпел отлагательств, даже если на календаре значилось шестое января.

Он сидел на нижней полке купе, уткнувшись в ноутбук. Таблицы Excel пестрели цифрами, которые для Мирослава были просто абстрактными показателями эффективности. За этими цифрами он давно разучился видеть людей. Завод в небольшом северном городке подлежал «реструктуризации», что на языке корпорации означало полное закрытие и увольнение двухсот человек. Мирослав вез приказ. Его рука не дрогнет. Это бизнес, ничего личного.

– Угощайтесь, уважаемый, – прогудел бас над ухом.

Мирослав неохотно стянул один наушник. Напротив сидел Захар – огромный, похожий на медведя мужчина с обветренным лицом и руками, в которые въелась мазутная чернота. Он раскладывал на столике нехитрую снедь: хлеб, сало, зеленый лук.

– Не голоден, – сухо бросил Мирослав, возвращаясь к экрану.

– Как знаете, – добродушно отозвался Захар. – А то путь неблизкий. К ночи заметать начало, слышите, как по крыше скребет?

В купе был третий пассажир. Сухонький старичок с окладистой седой бородой, занявший место у окна. Он был одет в потертый пиджак, поверх которого накинул вязаную жилетку. Всю дорогу он молчал, листая маленькую книжицу в темном переплете, и лишь иногда кротко улыбался в усы, словно слушал музыку, недоступную остальным.