Тихий режим. Православные рассказы

Тихий режим

Православные рассказы

Алексей Королевский

Иллюстрации ChatGPT

© Алексей Королевский, 2026

ISBN 978-5-0069-1179-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

НУЛЕВОЙ ПОРОГ СЛЫШИМОСТИ

«Мартин Вержбицкий, гениальный инженер-акустик и владелец империи по созданию „комнат абсолютной тишины“ для элиты, обладает всем, о чем можно мечтать, но страдает от невыносимого внутреннего гула. В поисках идеального беззвучия он оказывается в глухой провинции, где в старом храме с „неправильной“ акустикой неожиданно обретает то, что не смогли дать ему ни миллионы, ни самые совершенные технологии.»

В кабинете Мартина Вержбицкого висела мертвая тишина. Не фигуральная, а вполне физическая, измеренная, откалиброванная и купленная за астрономическую сумму. Стены, обшитые панелями из вулканического композита, гасили девяносто девять и девять десятых процента любого звука. Здесь, на сорок пятом этаже башни из стекла и бетона, Мартин мог слышать, как кровь течет по его собственным венам.

Он был архитектором тишины. Его клиенты – люди, у которых было слишком много денег и слишком много страхов, – платили ему миллионы за создание «капсул покоя». Мартин знал о звуке всё. Он знал, как заглушить шум города, как убрать вибрацию метро, как заставить голос собеседника звучать бархатно и убедительно. У него было всё: парк коллекционных автомобилей, недвижимость на трех континентах, репутация гения и банковский счет, напоминающий номер телефона.

Но у него была проблема. Фантомный гул.

Мартин называл это «инфернальной наводкой». Тонкий, сверлящий писк на грани ультразвука, который возникал где-то в центре черепной коробки, стоило ему остаться одному. Лучшие неврологи разводили руками: МРТ чистое, сосуды идеальные. Психоаналитики говорили о выгорании и советовали медитацию. Мартин пробовал всё: от фармакологии до экстремального спорта. Гул не исчезал. Он становился громче именно тогда, когда вокруг наступала та самая, драгоценная, купленная им тишина.

В тот пасмурный ноябрьский вторник Мартин ехал не за рулем своего спортивного купе, а на заднем сиденье массивного внедорожника. Его везли в глушь, в «медвежий угол» соседней области, где один эксцентричный олигарх решил построить частный ретрит-центр и требовал личной консультации Вержбицкого по ландшафтной акустике.

Навигатор потерял связь с космосом три часа назад. Дорога превратилась в направление, размытое осенними дождями. Водитель, молчаливый парень по имени Ерофей, хмуро крутил баранку, сражаясь с колеей.

– Приехали, шеф, – буркнул Ерофей, когда машина окончательно села брюхом в глинистую жижу. – Дальше только трактором.

Мартин вышел наружу. Воздух был сырым и холодным, пахло прелой листвой и дымом. Вокруг, насколько хватало глаз, тянулись унылые поля и перелески. Вдали виднелись крыши полузаброшенной деревни. А чуть в стороне, на пригорке, стоял храм.

Это было странное, нелепое с точки зрения инженерной эстетики сооружение. Деревянная церковь, потемневшая от времени, с латаной-перелатаной крышей. Купол, когда-то, видимо, голубой, выцвел до серости, а крест слегка накренился, словно устал держать небо.

– Я пойду поищу кого-нибудь с техникой, – сказал Ерофей, доставая сигареты. – А вы, Мартин Эдуардович, лучше в машине посидите. Простудитесь.

Но Мартин пошел к храму. Его гнало не благочестие, а профессиональное любопытство и тот самый невыносимый звон в ушах, который здесь, на ветру, казался чуть тише. Ему стало интересно: как звучит дерево, которому, судя по виду, лет двести?

Дверь храма была тяжелой, обитая войлоком и дерматином. Она подалась с протяжным, низкочастотным скрипом – соль-диез малой октавы, автоматически отметил мозг акустика.

Внутри было темно и неожиданно тепло. Пахло ладаном и старым воском – запах, который Мартин помнил смутно, из глубокого детства, когда бабушка водила его святить куличи. В храме никого не было, только у аналоя в центре возился с книгой высокий, сутулый человек в потертом подряснике.

Мартин шагнул вперед. Половица под ногой издала резкий треск. Человек обернулся.

У него было лицо, высеченное из усталости и доброты. Седая борода, внимательные глаза под густыми бровями. В руках он держал тряпку и флакон с маслом.

– Простите, – сказал Мартин. Его голос прозвучал здесь странно глухо, без привычного столичного лоска. – Мы застряли внизу. Водитель пошел за помощью.

– Бог в помощь, – спокойно ответил священник. – Я отец Корнилий. Проходите к печке, у нас тут не жарко, но суше, чем на улице.

Мартин подошел. Он огляделся профессиональным взглядом. Геометрия помещения была ужасной. Плоские углы, низкий потолок в трапезной части – всё это должно было создавать «стоячие волны» и акустическую кашу. Здесь невозможно было добиться чистого звука.

– Вы настоятель? – спросил Мартин, грея руки у чугунной печки-буржуйки.

– И настоятель, и сторож, и истопник, – улыбнулся отец Корнилий. – А вы, вижу, человек городской. Заблудились?

– Вроде того. Я инженер. Занимаюсь звуком.

– Звуком? – священник заинтересованно поднял брови. – Это дело хорошее. Нам вот тоже звук надо бы поправить. На клиросе поют – в алтаре не разобрать, а дьякон скажет – эхо гуляет, как в лесу.

Мартин усмехнулся. Ему предлагали контракты на миллионы евро, а тут – сельский батюшка жалуется на эхо.

– Тут ничего не сделаешь без капитальной перестройки, – авторитетно заявил он. – Дерево высохло, поры закрыты лаком неправильно, геометрия купола нарушена. Это акустический тупик.

Отец Корнилий вздохнул, но не расстроился.

– Ну, тупик так тупик. Главное, чтобы Бог слышал. А Он, говорят, и шепот сердца слышит, даже если акустика плохая.

В этот момент дверь снова скрипнула. Вошел невысокий мужичок в огромных кирзовых сапогах, стряхивая капли дождя с кепки.

– Отец Корнилий, благословите! Звонить пора, всенощная скоро.

– Бог благословит, Фома. Давай, только веревку на благовесте не дергай сильно, она опять перетирается.

Мартин хотел уйти. Ему было некомфортно. Гул в голове, притихший было от разговора, снова начал нарастать, смешиваясь с треском дров в печи. Но уйти было некуда – на улице лило как из ведра, а машина все еще сидела в грязи.

– Оставайтесь, – просто сказал отец Корнилий. – Помолитесь с нами. Или просто постойте. У нас сегодня праздник, Введение во храм Пресвятой Богородицы.

Мартин остался. Он встал в темном углу, подальше от икон, чувствуя себя шпионом во вражеском стане иррациональности.

Служба началась. Акустик внутри Мартина поморщился. Хор состоял из трех бабушек, которые безбожно фальшивили и не попадали в такт. Дьякона не было вовсе, возгласы подавал сам отец Корнилий – голос у него был надтреснутый, сиплый, явно после простуды. Акустика и правда была кошмарной: звук вяз в углах, отражался от иконостаса хаотичными всплесками.

«Какофония, – подумал Мартин с раздражением. – Никакой гармонии. Как они могут находить в этом красоту?»

Он закрыл глаза, пытаясь отстраниться, уйти в свой внутренний «бункер». Но вдруг произошло нечто, что не укладывалось в его формулы.

Отец Корнилий вышел на полиелей. Храм осветился лишь несколькими лампадами. Священник запел величание. Его голос, слабый и несовершенный с точки зрения физики, вдруг наполнился такой плотностью, такой необъяснимой силой, что воздух в храме завибрировал.

Это не были звуковые волны. Мартин, который всю жизнь чертил графики частот, вдруг понял, что его приборы здесь показали бы ноль. Но он *слышал*.

Бабушки на клиросе подхватили. И в их нестройном пении вдруг исчезла фальшь. Точнее, фальшь осталась, но она перестала иметь значение. Звук шел не от связок к барабанным перепонкам. Он шел от сердца к сердцу, минуя воздух.

Мартин почувствовал, как тот самый, мучительный, сверлящий гул внутри его головы – этот писк его собственного эго, его гордыни, его одиночества – вдруг споткнулся. Он нарвался на встречную волну.

*«Избави мя от клеветы человеческия…«* – читал чтец, тот самый Фома в кирзовых сапогах.

Мартин слушал. Он стоял, прислонившись спиной к шершавому бревну стены, и чувствовал, как вибрация молитвы передается его позвоночнику. Это была не идеальная тишина его кабинета, которая, как оказалось, была мертвой. Это была Живая Тишина, наполненная звуками, но лишенная шума.

Впервые за много лет он не анализировал. Он не думал о реверберации, о поглощении, о диффузии. Он просто плакал.

Слезы текли по его щекам, впитываясь в дорогую кашемировую водолазку. Ему не было стыдно. Ему было легко. Тот страшный внутренний шум, который он пытался заглушить миллионами, исчез. Его растворило простое, несовершенное пение в полутемной сельской церкви.

Служба закончилась помазанием. Люди подходили к священнику, тот мазал их лбы маслом, говорил что-то тихое каждому. Мартин подошел последним.

Отец Корнилий посмотрел на него. В глазах священника не было ни осуждения, ни подобострастия перед дорогим гостем. Только спокойный свет.

– С праздником, Мартин, – сказал он, рисуя кисточкой крест на лбу инженера.

– Спасибо, – прошептал Мартин. Голос его дрожал.

Когда он вышел на крыльцо, дождь уже кончился. Небо расчистилось, и в разрывах туч сияли огромные, немыслимо яркие звезды, каких никогда не увидишь в Москве. Внизу урчал трактор – Ерофей всё-таки нашел подмогу.

Мартин вдохнул полной грудью. Воздух был вкусным. Где-то лаяла собака, тарахтел дизель, скрипела калитка. Мир был полон звуков. И в этом хаосе впервые царила гармония.

Он спустился к машине. Ерофей, весь в грязи, но довольный, открыл дверь.

– Ну что, Мартин Эдуардович, вытащили! Теперь можно и к олигарху, он уже, наверное, заждался. Звонил десять раз.

Мартин достал свой телефон. На экране светилась куча пропущенных вызовов. Сообщения о котировках, письма от юристов, уведомления банка. Весь его материальный мир, вся его империя комфорта требовала внимания.

Он посмотрел на экран, потом обернулся на темный силуэт храма на холме, где в маленьком окне алтаря еще теплился огонек.

– Ерофей, – сказал Мартин, садясь в машину.

– Да, шеф?

– Поехали домой. К черту олигарха.

– А как же контракт? Неустойка?

– Я всё оплачу, – Мартин улыбнулся, и эта улыбка была настоящей, чего с ним не случалось уже очень давно. – Я нашел то, что искал. Здесь акустика лучше.

– Где? – не понял водитель.

– Везде, – ответил Мартин, прикрывая глаза. Внутри него звучала тихая, чистая нота, которую он боялся расплескать.

Через неделю на счет прихода церкви Введения во храм поступила сумма, достаточная для полной реставрации крыши и купола. В примечании к платежу не было имени, только короткая фраза: «За настройку сердца».

А Мартин Вержбицкий больше не строил капсулы абсолютной тишины. Он начал проектировать концертные залы для детских хоров и реабилитационных центров, где главным критерием стала не изоляция от мира, а радость звучания в нём.

КООРДИНАТЫ НУЛЕВОЙ ТОЧКИ

«История о том, как профессор логики, столкнувшись с неизбежным, пытался опровергнуть существование Бога, но столкнулся с аргументом, который невозможно разложить на формулы – с деятельной любовью, не требующей ничего взамен.»

В квартире Владислава пахло дорогой кожей, остывшим кофе и теперь еще – сладковатым, липким запахом беды, который невозможно выветрить даже самыми современными кондиционерами. Владислав, профессор математической логики, всю жизнь строил свой мир как безупречное уравнение. В этом уравнении были переменные успеха, константы комфорта и аксиомы здравого смысла. Бога в этом уравнении не было – он сокращался как лишняя, недоказанная величина.

Когда диагноз прозвучал – сухой, короткий, как выстрел в упор, – уравнение рассыпалось. Боковой амиотрофический склероз. Три слова, которые отменили будущее.

«Друзья» из университета исчезли быстро. Сначала были звонки с фальшивыми интонациями, потом сообщения в мессенджерах, потом – тишина. Люди боятся чужой боли, она напоминает им о хрупкости их собственных «вечных» конструкций. Остался только Геннадий. Тот самый Генка, с которым они сидели за одной партой тридцать лет назад, и над которым Владислав всегда посмеивался за его «наивное православие» и походы в храм по воскресеньям.

Геннадий не стал звонить. Он просто приехал. Спортивная сумка через плечо, в глазах – спокойная решимость, никакой жалости, только собранность.

– Я поживу у тебя, Влад, – сказал он с порога, снимая куртку. – Ключи мне дай, дубликат сделаю, чтобы тебя звонками не дергать.

Владислав, тогда еще ходивший, опираясь на трость, только криво усмехнулся:

– Приехал душу спасать? Евангелие читать будешь, пока я не сдохну? Не трать время, Гена. Мой атеизм – это не поза, это результат работы интеллекта.

Геннадий посмотрел на него внимательно, как смотрят на капризного ребенка, и спокойно ответил:

– Я приехал суп варить. И полы мыть. Евангелие ты и сам знаешь, ты же эрудит.

Так началась их странная жизнь вдвоем. Болезнь наступала стремительно, отвоевывая у Владислава сантиметр за сантиметром его собственное тело. Сначала отказали ноги, потом руки стали слабыми, как плети. Владислав ненавидел свою беспомощность. Он, привыкший управлять аудиториями, привыкший к блестящим победам в диспутах, теперь не мог самостоятельно донести ложку до рта.

Он ждал проповедей. Он готовил ядовитые аргументы, оттачивал сарказм, чтобы уничтожить веру друга, разбить ее о скалы своей логики. Но Геннадий молчал.

Утро начиналось не с молитвы вслух, а с гигиенических процедур. Это было самое унизительное время для Владислава. Но Геннадий делал всё так, словно совершал какое-то важное, торжественное служение. Ни брезгливости, ни торопливости, ни вздохов.

Однажды ночью Владислава скрутило. Тело предало окончательно, кишечник отказал. Он лежал в темноте, задыхаясь от стыда и зловония, мечтая просто умереть прямо сейчас, чтобы не видеть глаз друга. Он нажал кнопку звонка, который Геннадий установил у его кровати.

Геннадий вошел через секунду. Включил неяркий ночник. Молча, без единого слова упрека, он начал убирать. Он обтирал тело Владислава теплыми влажными салфетками, менял простыни, переодевал его в чистое. Его лицо было сосредоточенным и… светлым.

– Почему тебя не тошнит? – хрипло спросил Владислав, глядя в потолок. – Это же мерзость. Я сам себе противен. Я – кусок гниющего мяса.

Геннадий на секунду замер, поправляя одеяло:

– Ты не мясо, Влад. Ты – образ Божий. Просто икона немного запылилась, рама треснула. Но Лик-то на месте. Как я могу брезговать тем, кого любит Христос?

– Его здесь нет! – выкрикнул Владислав, и голос сорвался на визг. – Если бы Он был, я бы не лежал тут в собственном дерьме! Где твой Бог, Гена? Где Он? Под кроватью? В этой банке с лекарствами?

Геннадий сел на край кровати, взял худую, дрожащую руку друга в свои большие, теплые ладони.

– Он здесь. Сейчас Он – в моих руках, которые тебя моют. В воде, которую ты пьешь. В этой тишине. Он не в громе и молнии, Влад. Он там, где больно, чтобы эту боль разделить.

Владислав замолчал. Аргументы закончились. Логика буксовала. По всем законам природы, Геннадий должен был сбежать отсюда неделю назад. Ну или нанять сиделку за деньги Владислава и появляться раз в день с дежурной улыбкой. Но Геннадий брал отпуск за свой счет, спал на узком диване в гостиной и вставал по три раза за ночь, чтобы перевернуть умирающего, дабы не было пролежней.

Шли недели. Владислав почти перестал говорить – мышцы гортани слабели. Они общались взглядами. И в этом молчании происходило что-то, чего профессор не мог объяснить. Он наблюдал за Геннадием. Тот часто молился, когда думал, что Влад спит. Стоял на коленях в полумраке гостиной, перед маленькой складной иконой, которую ставил на журнальный столик. Он не просил чуда исцеления – Владислав знал это. Он просил сил. И мира для друга.

Однажды днем, когда осеннее солнце заливало комнату холодным светом, Владислав жестом попросил поднять изголовье кровати. Он долго собирался с силами, чтобы произнести фразу, которую обдумывал последние трое суток.

– Гена, – прошелестел он. – Я не верю в твоего Бога. Мой ум отказывается.

Геннадий кивнул, продолжая аккуратно разрезать яблоко на мельчайшие дольки.

– Я знаю, Влад.

– Но… – Владислав сглотнул, – я верю тебе. Если твоя вера может заставить человека делать то, что делаешь ты… Если она дает силы любить такого, как я… Значит, в ней есть реальность. Большая, чем моя математика.

Геннадий замер с ножом в руке. Он посмотрел на друга, и Владислав впервые увидел в его глазах слезы.

– Я хочу… – Владислав выдохнул, – я хочу увидеть того, кто научил тебя так любить. Позови священника. Только не фанатика. Того, кто поймет.

Вечером приехал отец Дамаскин. Высокий, худой, с седой бородой и очень тихим голосом. Он не стал надевать парчовые ризы, просто накинул епитрахиль поверх подрясника. Геннадий вышел на кухню и плотно прикрыл дверь, оставив их вдвоем.

Исповедь длилась час. Это был не список грехов по бумажке, это был разговор человека, стоящего на краю бездны, с тем, кто знает, что мост над бездной существует. Владислав говорил шепотом, с трудом, иногда задыхаясь, но отец Дамаскин слышал каждое слово. Он не читал моралей, он просто слушал и плакал вместе с умирающим профессором.

Когда Геннадия позвали обратно, в комнате изменился воздух. Исчез запах страха. Остался запах вечности – тонкий аромат ладана и чего-то еще, похожего на свежесть после грозы.

Владислав лежал умиротворенный, с закрытыми глазами. Причастие он принял с трудом, но проглотил частицу так бережно, словно это было самое драгоценное лекарство в мире.

– Спасибо, – одними губами сказал он Геннадию.

Ночь прошла тихо. Геннадий сидел рядом, читая Псалтирь при свете ночника. Владислав иногда открывал глаза, искал взглядом друга, убеждался, что не один, и снова проваливался в зыбкий сон.

Под утро дыхание Владислава изменилось. Стало прерывистым, редким. Геннадий отложил книгу, взял его за руку. Пальцы профессора были холодными, но вдруг слабо сжали ладонь Геннадия.

– Гена, – едва слышно, на пределе слышимости, – там… не пустота. Я вижу… свет. Он такой же… как ты.

Это были его последние слова. Через минуту великий логик, всю жизнь искавший доказательства, шагнул в ту область, где доказательства больше не нужны, потому что там царит Очевидность.

Геннадий закрыл другу глаза. Он не рыдал, хотя сердце сжималось от горя разлуки. Он встал, подошел к окну. Город просыпался, серые многоэтажки выступали из тумана, по проспекту уже мчались первые машины. Мир жил своей суетливой жизнью, не заметив, что в одной из квартир только что закончилась битва за душу и была одержана величайшая победа.

Он вернулся к кровати, поправил одеяло, скрестил руки усопшего на груди. Потом достал телефон, набрал номер отца Дамаскина.

– Отче, он отошел. Да… мирно. Как ребенок.

Геннадий посмотрел на свои руки. Те самые руки, которые мыли, убирали, кормили, держали. Он вспомнил слова Владислава: «Он такой же, как ты». И его пронзила острая, обжигающая мысль: какая же это страшная и великая ответственность – быть для кого-то единственным доказательством бытия Божия. Быть тем стеклом, через которое неверующий может разглядеть Небо.

Он снова взял Псалтирь. В тишине комнаты, где больше не было боли, зазвучали древние слова, строящие лестницу туда, где теперь был Влад. Уравнение сошлось. Ответ был найден. И этим ответом была Любовь.

РЕЖИМ ЖИВОГО ПРИСУТСТВИЯ

«История о том, как обычный городской студент Максим, привыкший измерять жизнь лайками и бесконечной лентой новостей, решается на смелый эксперимент: провести Великий пост в полной цифровой тишине. Оказавшись наедине с реальностью, он с ужасом обнаруживает пустоту внутри себя, но именно в этой пустоте начинает звучать голос, который невозможно услышать сквозь шум уведомлений.»

Максим положил смартфон на стол, словно это был заряженный револьвер или кусок радиоактивного изотопа. Черный глянец экрана отражал потолочную лампу и встревоженное лицо двадцатилетнего парня. Пари есть пари. Спор с однокурсником начался глупо, с насмешки над «архаичностью» поста, а закончился вызовом: сорок дней без социальных сетей, мессенджеров и развлекательного контента. Только звонки, только по делу. Словно он монах-отшельник в бетонной пустыне мегаполиса.

Первые три дня напоминали ломку наркомана. Рука сама тянулась к карману джинсов каждые пять минут, пальцы фантомно свайпали по пустоте, ища привычную дозу дофамина. Мир вокруг казался серым, пресным и пугающе тихим. В метро Максим с ужасом обнаружил, что не знает, куда деть глаза: все вокруг уткнулись в светящиеся прямоугольники, а он оказался выброшенным на берег реальности, где люди выглядели уставшими, стены вагона – грязными, а время тянулось вязко, как гудрон.

Спасение от сенсорного голода пришло неожиданно. Бабушка, узнав о «подвиге» внука (хоть и мотивы его были далеки от благочестия), попросила отвезти пакет с продуктами в храм, для благотворительной трапезной.

Храм встретил его полумраком и запахом, который невозможно оцифровать – смесь ладана, пчелиного воска и сырости мокрой одежды прихожан. Шла первая седмица Великого поста. Максим хотел отдать пакет и уйти, но пожилая свечница попросила подождать настоятеля. Деваться было некуда. Телефона, чтобы убить время, не было.

Он встал в углу, прислонившись к прохладной стене. Началось чтение Великого канона Андрея Критского. Обычно в такие моменты Максим проверял бы уведомления, листал ленту с картинками, читал новости о курсе валют. Сейчас же он остался один на один с голосом чтеца, который в полутьме звучал глухо и монотонно: «Душе моя, душе моя, востани, что спиши? Конец приближается…».

Сначала это раздражало. Слова казались архаичными, непонятными. Но, лишенный привычного информационного шума, мозг Максима начал жадно хватать эти звуки. Он вдруг заметил, как дрожит пламя лампады перед темным ликом Спасителя. Заметил, как сгорблена спина старушки впереди – Пелагеи Ивановны, как он узнал позже. Заметил, что тишина в храме – это не отсутствие звука, а присутствие чего-то плотного, весомого.

Из алтаря вышел священник – высокий, сутулый, с бородой, в которой серебрилась седина. Отец Гедеон. Он не был похож на елейных старцев с лубочных картинок. У него был уставший взгляд человека, который слишком много знает о людской боли, но не потерял способности любить.

– Ты, что ли, от Анны Петровны? – спросил священник после службы, когда народ начал расходиться.

– Я, – кивнул Максим. Ему вдруг стало неловко за свои модные кроссовки и стрижку, хотя никто его не осуждал.

– Спасибо. Постой-ка, – отец Гедеон внимательно посмотрел на него. – У тебя вид, будто ты потерял что-то. Или кого-то.

– Телефон «потерял», – криво усмехнулся Максим. – Эксперимент у меня. Цифровой детокс.

– А-а, – протянул священник, и в уголках его глаз собрались лучики морщин. – Тишину слушаешь? Это дело опасное. В тишине совесть просыпается, а она – дама крикливая.

Максим стал заходить в храм чаще. Сначала от скуки, потом – от странного чувства тяги. Ему не хватало картинок в интернете, и он начал жадно всматриваться в реальность. Оказалось, что у мира невероятно высокое разрешение. Никакой 4K монитор не передавал той глубины, которая была в глазах людей, стоящих на исповедь.

Однажды, помогая чистить подсвечники (опять же, просто чтобы занять руки), он познакомился с Варварой. Она пела на клиросе, а после службы мыла полы. В его прошлой, «цифровой» жизни, он бы прошел мимо такой девушки: ни броского макияжа, ни модной одежды, ни «утиных» губ для селфи. Но сейчас, в «режиме живого присутствия», он увидел её иначе.

Они разговорились на крыльце, пока весенний ветер гонял по двору прошлогодние листья.

– Тяжело без сети? – спросила Варвара, кутаясь в шарф.

– Странно, – честно ответил Максим. – Чувствую себя голым. Раньше, если возникала пауза в разговоре или неловкость, я сразу нырял в экран. А теперь приходится терпеть. Смотреть в глаза. Думать.