Век прожить – не поле перейти

Степан, уставший от переживаний, повернулся к товарищу:

– Что скажешь?

– Даже если тяжело тебе, не переживай. Воля Божия велика. Он видит, что мы невиновны.

Тёплые слова тронули душу Степана. Ему вдруг захотелось излить всё, что жгло сердце.

– Я и сам знаю, что не виноват перед Богом… Но дальше жить будет трудно – это режет сердце. Подумай сам: картошку посадить, навоз убрать… Сколько работы! Крестьянин без лошади – крестьянин ли? Как человек без рук, без ног…

– Это правда, кум, – согласился Максим. – Но даже если сердце от переживаний лопнет, ничего уже не поделаешь. У тебя и у меня по два именных надела земли. Четыре надела обработаем моей лошадью. Посадим и картофель. Не переживай.

Но эти слова лишь усилили тревогу Степана: «Как потом в глаза людям смотреть?..»

– Раз поможешь, два поможешь, кум… Всегда не сможешь помогать. У тебя большая семья – надо всех кормить, всех одеть.

– Пока коня нет, надо помогать. Когда Николай вернётся с работы, возьмёте лошадь.

– До этого не буду ждать. Без лошади и день трудно прожить.

– Да… Что будешь делать, если сил не хватит?

– Придётся потрудиться.

Степан решил больше не делиться с Максимом своими мыслями – боялся, что, став достоянием людей, они утратят силу.

Максим подстегнул лошадь:

– Я вот ещё о чём думаю, кум… Что делать с чужаком, который живёт у Миххи? Разбойник сказал, что он у тебя лошадь украл и в Кармаш продал. И оказался прав. Хотелось бы, чтобы Филипп принародно объяснился.

– Да! – с внезапным воодушевлением откликнулся Степан. – Если разбойник жив, отвезём его в деревню, соберём народ и заставим повторить то, что нам рассказал. Тогда и можно будет забрать человека у Миххи.

– Правильно, – кивнул Максим. – Так и сделаем.

За разговором они и не заметили, как подъехали к Чёрному мосту. Максим остановил лошадь, поднялся на мост. Оба сошли с телеги, подошли к перилам, перегнулись вниз. Никого. Испуганно переглянулись.

– Вот те на… Увезли в деревню… – тихо пробормотал Максим.

– Поднялся, дьявол!

– Ты же тут и дубинку бросил?

– С ним же и выкинул.

– А теперь не видно её?

Они снова заглянули за перила.

– Что это может значить? Если он сам встал и ушёл, то дубинка-то должна лежать, – недоумевал Степан.

– Одно ясно: умер он или остался жив – друзья уже увезли его.

– Может, прохожий пожалел и увёз? Сегодня базарный день, кто-то проходил мимо…

– Нет, я так не думаю, кум. Если простые люди подобрали его, то дубинка должна лежать. Для чего она им? Его забрали друзья. И мы хотим снова проехать мимо этой рощи!

– Давай поедем другой дорогой…

Максим, не успокоившись, забрался на телегу:

– Давай, садись, поехали поскорее. Кто-нибудь увидит нас и подумает: что делают эти люди на мосту?

Исчезновение разбойника всё сильнее пугало Максима. «Если остался в живых – лошадь заберут или накажут другим способом. Если умер – казнят или, ещё хуже, отправят в Сибирь…»

Наконец он не выдержал:

– Я так думаю, кум, – прошептал, словно боясь, что кто-то услышит, – если бы он умер, то было бы страшнее. Что будет, если начнут искать убийцу?

– Пусть ищут. Кто нас видел?

– Нас видели на рынке! Нюх у чиновников собачий – выследят.

– Если надо, пусть выслеживают. Мы ничего не видели, ничего не знаем.

Уверенность Степана немного успокоила Максима.

– Не знал, не видел – одно слово. Это очень хорошо, – согласился он. – Но по-моему, этого недостаточно. В таких случаях трудно прикусить язык. Придётся что-то говорить. Если заранее не продумать, что сказать, можем запутаться. Чиновники только этого и ждут.

– Конечно, надо сейчас решить, что говорить.

– Скажем, что по другой дороге ехали?

– Ага. Мы побоялись ехать мимо Пакашевой рощи и поехали, допустим, по объездной дороге. Это вполне правдоподобно звучит. Никто не видел, по какому пути мы ехали. Впрочем, я об этом и переживать не буду, – махнул рукой Степан. – Хорошо, если умер. Вся деревня ликовать будет, когда услышит, что разбойник убит. И не мы же напали на них, чтобы обвинять нас. Вот другого не поймали… Из-за этого стоит возмущаться.

– Эй, кум, хочешь покончить со всеми, поймав одного? Бандиты не только в Пакашевой роще, но и в нашем селе…

Дорога резко вильнула в сторону. Увидев знакомую рощу, Максим замолчал на полуслове. Теперь она казалась ему ещё более дикой, зловещей. Он придвинулся ближе к Степану.

Телега въехала в тень рощи. Где-то вдалеке раздалось уханье совы – для Максима оно прозвучало как разбойничий сигнал к нападению. Он не выдержал и начал молиться:

– Боже, не оставляй меня, сохрани, чтобы смог поднять детей…

Только когда роща осталась позади, он вздохнул с облегчением.

В деревню они вернулись ночью. Скрип колёс разбудил дворовую собаку, она резко залаяла. У чьих-то ворот загоготали гуси.

Лошадь остановилась у ворот дома, в сарае проснулся петух и громко закричал. За ним – соседние петухи.

– Полночь, – сказал Степан, спускаясь с телеги. Взял походную сумку, повесил на плечо. – Потревожил тебя напрасно, уж не сердись.

– Хлопоты были не напрасны, но счастья не принесли.

– Делать нечего, кум. Такова моя судьба. Доброй ночи тебе.

– Если лошадь нужна, приходи. Всё, что нужно, сделаю, – твёрдо сказал Максим.

Степан перелез через ограду. Во дворе – ни звука. После свадьбы впервые жена не открыла ему ворота.

Как всегда, он сначала подошёл к конюшне. Будь то возвращение с дальней дороги или просто от соседа – он не переступал порог избы, не посмотрев на то, как лошадь хрустит овсом.

Теперь в конюшне стояла тишина.

Татьяна почувствовала возвращение мужа, лишь услышав шаги в сенях.

– Кто там?

– Я это… – тихо отозвался Степан.

– Только прилегла, всё ждала тебя, незаметно уснула. Не услышала, что ты пришёл, – вздохнула она. – Наверное, не повезло…

– Счастье я упустил из рук… – отозвался Степан.

– Как так из рук?

Он снял сумку с плеча, бросил на кровать. Сел рядом с женой на постель и рассказал, как встретил лошадь и как её увезли торговцы. Только о драке с барышниками и урядником умолчал. Он хорошо знал: Татьяна и без того была на взводе, её хрупкая душа не вынесла бы подробностей этой безобразной сцены.

– Старый я стал… Отдал лошадь своими руками, – с горечью подытожил он, опустив взгляд.

Татьяна замерла. В её глазах отразилась бездонная тоска, а голос прозвучал словно издалека, будто она говорила сама с собой:

– Господи… Сон, что сено в дом привезли, был не к добру… Такое увидеть – к беде уж… – Она глубоко вздохнула, словно пытаясь удержать слёзы. – Что же мы будем делать? Как будем жить?

Степан медленно поднял голову. В его взгляде читалась усталость, но не отчаяние.

– Были бы здоровы – проживём, – произнёс он твёрдо, хотя в голосе слышалась нотка горечи. – Лошадь надо купить.

– Денег ведь не хватит, – тихо возразила Татьяна, и в её словах прозвучала безысходность.

– Корову придётся продать, – Степан говорил спокойно, взвешивая каждое слово. – У нас нет маленьких детей. Временно проживём и без молока. Без лошади трудно жить.

Татьяна долго смотрела на него, будто пытаясь прочесть в его глазах ответ на мучивший её вопрос. Наконец она тихо кивнула. В этом жесте не было ни протеста, ни слёз – лишь молчаливое согласие с неизбежным. Она приняла его решение так же безоговорочно, как принимала все тяготы их совместной жизни.

Глава 12

Филипп вернулся ещё до рассвета. Михха, завидев его, расплылся в широкой улыбке:

– Молодец, друг! Я был уверен, что ты справишься. Сегодня ты заслужил угощения!

Но Филипп не ответил. Он тяжело опустился на доску перед амбаром, свесил голову на грудь, словно груз невидимой ноши пригнул его к земле. Прежде он не знал страха – ни перед кем и ни перед чем. Слёз не проливал, а людей убивал с лёгкостью, будто мух. Но сегодня, увидев под Чёрным мостом безжизненное тело друга, он вдруг ощутил леденящий холод: «Не ждёт ли меня такая же участь?»

Михха, заметив его подавленность, насторожился:

– Что с тобой? Почему невесёлый? Или коня не смог увести? Рано, что ли, хвалю тебя?

– Лошадь увёл… Не беспокойся об этом… – глухо прошептал Филипп.

– Тогда отчего печаль?

– Мы… похоронили Волка Палюка… – голос Филиппа дрогнул, и слёзы, которых он прежде не знал, покатились по щекам.

– Волка Палюка?! Как так?! – встрепенулся Михха.

– Ночью… – Филипп вытер рукавом глаза, прежде чем продолжить. – Коня я увёл ночью. Зная, что за нами может быть погоня, приказал товарищам задержать их. Степан с Максимом и правда погнались за мной. У Пакашевой рощи их встретили мои друзья. Но Степан схватил Волка Палюка и бросил под Чёрный мост. Сегодня мы похоронили его в лесу…

Он замолчал, а в воздухе повисла тяжёлая тишина.

Михха ненадолго задумался, потом резко бросил:

– Так ему и надо!

Филипп вскинул голову – в его взгляде вспыхнул гнев. Он ожидал, что Михха опечалится из-за потери его товарища, но хозяин продолжал с каким-то холодным удовлетворением:

– Напал – уничтожай. Он, дурак, и себя не защитил, и в их руки попал. Так ему и надо!

Филипп мысленно согласился с Миххой. В душе он тоже корил товарищей за слабость, за то, что не смогли постоять за себя. Но тревога грызла его не из-за этого. Другое страшило его куда сильнее.

– Волка Палюка, видно, мучили… Обе руки вывернуты были. А на лбу – чёрная полоса, выжженная вожжами. Шея свернута назад… Это очень плохо. Он мог не выдержать и рассказать…

Наконец Михха понял, чего боится Филипп. Он шагнул ближе, голос его смягчился, но в нём по-прежнему звучала стальная уверенность:

– Ты живёшь под моим крылом – ничего не бойся. Теперь Степан не только мой, но и твой смертельный враг… Давай зайдем в избу и поговорим…

Глава 13

Татьяна пробудилась от звонкого петушиного крика. Вздохнув, приоткрыла глаза. Рядом неподвижно лежал Степан – словно бездыханный, будто душа покинула тело.

– Степан… – тихо позвала она.

Муж не шелохнулся. Тревога сжала сердце.

– Не заболел ли?.. – Она легонько потрясла его за плечо. – Ай, Степан, вставай же…

Он резко очнулся, вынырнув из мрака тяжёлого сна. Взгляд был растерянным.

– Что случилось?

Увидев, что муж в порядке, Татьяна чуть успокоилась. Хотела сказать, что пора пахать, но воспоминания о вчерашних невзгодах заставили прикусить язык. Выходя из-под полога, тихо промолвила:

– Ничего, Степан, просто надо вставать.

Степан вскочил с постели стремительно, будто пытаясь убежать от гнетущих мыслей.

– Какой сегодня день?

– Должно быть, вторник.

– Верно. Аталкассинский базар – в среду. Поедем продавать корову. В следующий понедельник поеду за лошадью.

– А что сегодня будем делать?

– Картошку посадим.

– На чьей лошади?

Молчание повисло между ними, тяжёлое, как свинцовая туча. Наконец Степан, не решаясь взглянуть жене в глаза, произнёс:

– Соху сам потяну.

– Ох, господи… Всю деревню насмешим…

– Что смешного?

– Степан, никто никогда не видел, чтобы человек соху тянул.

– Если не видели, пусть сегодня увидят. Мне за это нисколько не стыдно.

– В понедельник коня купим, тогда и посадим картошку.

– Нельзя ждать, Татьяна. Опоздаем. Если сажать слишком поздно, картофель не уродится. Начать надо сегодня же.

Татьяна замолчала. Слова застряли в горле.

Степан обулся и вышел во двор. Сердце сжалось, когда он увидел пустую телегу с сохой. Ноги подкосились – он опустился на дрова, словно сбитый порывом ветра.

Из сарая выпорхнула ласточка. Расправив крылья, она легко облетела дом и присела на ветку орешника, тенью накрывавшую крышу. Птица заливалась звонкой песней, пытаясь развеять печаль хозяина, но он не слышал её – душа была глуха к красоте утра.

Татьяна вышла во двор, держа в руках горшок с молоком. Увидев мужа, сидящего с поникшей головой, она почувствовала, как сердце обливается горечью. Не найдя слов утешения, опустила взгляд и направилась к коровнику.

– Красунь! Красунь!

Но корова не откликнулась. Татьяна попыталась войти, но дверь не поддавалась – животное навалилось на неё изнутри. С трудом протиснувшись в сарай, женщина споткнулась о безжизненное тело коровы.

– Да что ты лежишь?!

– Красунь, что с тобой? Чего не встаёшь?

Она ощупала корову – шкура была холодной. Сердце замерло, предчувствуя беду. Наклонившись, Татьяна увидела её: лежит на боку, ноги широко расставлены. Рядом, неподвижный, лежал телёнок.

Крик отчаяния вырвался из груди. Татьяна рухнула на корову, заливаясь слезами.

Степан, услышав вопль жены, бросился к коровнику.

– Что? Что случилось?

– Господи-и-и, Степан… – рыдала Татьяна, – Красуня и телёнок погибли…

Он влетел в сарай, на ощупь нашёл корову, присел рядом.

– Красунь!.. Красунь!..

В это время к дому подошёл Максим – он собирался помочь Степану с посадкой картошки. Постучал в окно:

– Кум…

Тишина.

– Степан, кум! Где ты?

Степан, услышав голос друга, поспешно вышел из коровника.

– Вот что, кум, – начал Максим, – мы с женой обсудили и решили: если хочешь, сегодня же посадим картошку. Сейчас лошадь запрягу и приведу. И дети помогут. А завтра у нас посадим.

– Сегодня ничего не получится, кум. Потерял я последнюю надежду…

– А что случилось? О чём ты говоришь?

– Ещё большая беда нависла над моей головой. Ночью умерли корова и телёнок.

– Не говори?!

– Хоть говори, хоть не говори… Это уже произошло. Я сам растерялся. Голова кругом…

Максим, потрясённый горем друга, прошёл в коровник. С трудом втиснулся в узкий проём и увидел корову, лежащую без движения на земляном полу.

– Ах, кум… Что мы увидели, что мы увидели… – причитала Татьяна.

– Совсем ничего не понимаю! – Максим ударил себя по бедру. – От чего они умерли?

– За свой грех страдаем… – прошептала Татьяна.

Максим не ответил. Он внимательно оглядел помещение. Солома под коровой и телёнком была местами взрыхлена, на полу виднелись ямки.

– Эти животные мучились перед смертью. Видишь, как они бились. По-моему, им что-то дали, – сказал он, хмуро разглядывая остатки корма.

– Ах, боже мой… Кого мы так рассердили? Кто это мог сделать? – всхлипнула Татьяна.

– Трудно сказать, кума. Злодей за руку не пойман. Но то, что они убиты, – факт.

Степан закрыл глаза. Перед ним встала Пакашева роща. В ушах вновь зазвучали слова пойманного разбойника – те, что касались Филиппа.

– Его рук дело, его, а не кого-то другого! – вырвалось у него, словно крик из глубины души.

Мысли, острые, как раскалённые копья, вонзались в сознание, раздирая его на части.

– Эх, я же ни с кем не хотел быть жестоким… – прошептал он, сжимая кулаки. – Я лишь мечтаю, чтобы меня оставили в покое. Коня ему мало? Теперь корову и телёнка погубил? Это уже за гранью терпения…

– О ком ты говоришь? – Татьяна схватила его за рукав, в глазах – тревога, почти страх.

– Эх… Видимо, меня решили стереть с лица земли… – пробормотал Степан, взгляд его ушёл куда-то вдаль, за пределы этого мира.

Он шагнул прочь от коровника, будто ноги сами несли его сквозь бурю мыслей.

– Боже мой, Степан, куда ты идёшь? – голос Татьяны дрогнул, но он уже не слышал.

– Кум, погоди! Не уходи! – Максим попытался схватить его за плечо, но Степан вырвался, словно не ощущая чужой руки.

Словно слепой, он пересек двор и вышел на улицу. Губы шевелились, выговаривая слова, обращённые к невидимым судьям:

– Эх, что вы за люди… Чего вам спокойно не живётся?

По селу ещё не поползли слухи о гибели коровы. Прохожие, встречая Степана, переглядывались с недоумением:

– Что с ним? На себя не похож… Бледен, как полотно.

– Пропажа лошади любого в могилу сведет…

Он шёл к дому Миххи – высокому, богатому, огороженному крепким забором. Подойдя к воротам, потянул за ручку – бесполезно.

Две собаки на цепи взвыли, словно почувствовав беду. Степан не стал ждать. Удар ногой – и доска треснула, полетела во двор.

Лай стал оглушительным, будто вой стаи волков.

Первым на шум выскочил Егор. Он кубарем скатился с крыши сарая, бросился во двор. В дверях сеней возникла Лукерья – волосы распущены, лицо перекошено от страха.

– Кто ломает ворота?! – её голос дрожал, срываясь на визг.

– Ничего не знаю, Лукерья Семёновна… – пролепетал Егор, пятясь назад.

Но удары возобновились – теперь уже чем-то тяжёлым.

– Чего стоишь?! Открывай! – рявкнула Лукерья.

– Сейчас, сейчас! – кинулся к воротам Егор.

Не успел. Мощный удар – и ворота рухнули, словно карточный домик.

Степан вошёл во двор, сжимая в руках девятиаршинную жердь. Взгляд упал на собак – и разум, помутнённый гневом, выдал приговор: «Они тоже виноваты!»

Первый удар – и одна собака беззвучно рухнула. Вторая метнулась в сторону, но он замахнулся снова… Промах. Псина с визгом юркнула под амбар.

Лукерья, бледная как смерть, бросилась в дом. Выглянула в окно, закричала на всю улицу:

– Караул! Убивают!

Степан замер, оглядываясь. Он ждал – ждал, что из дома выскочат слуги, что появится Филипп. Но вокруг – тишина.

Память вновь швырнула его к мёртвой корове и телёнку. Гнев вспыхнул с новой силой.

– Эй, разбойники! Выходите! – его голос гремел, как набат. – Вы хотели меня уничтожить? Вот я! Смотрите! Убивайте! Вилами! Стреляйте!

Тишина. Никто не ответил. Никто не вышел.

– Не хотите?! Не убиваете?! Значит, сам зайду! – взревел он и ударил дубинкой по стене сеней. Дерево треснуло, обрушилось внутрь. Он занёс жердь для нового удара…

На крики Лукерьи сбежались соседи.

– Помогите! Убивают! – надрывалась она, прильнув к окну.

Толпа замерла, потом кто-то усмехнулся. До этого дня никто не слышал в этом доме криков о помощи. Дом Миххи всегда стоял над селом, как тёмная скала, внушая страх.

– Как леший воет…

– Степан, что ли, взбунтовался?

– Кричи, кричи – от крика шея длиннее становится!

Степан вышел на улицу, всё ещё сжимая дубину. Услышал вопли Лукерьи, повернулся к окну:

– Кричишь, ведьма?! – его голос сочился ядом. – Нечего было чужие слёзы проливать!

И он начал крушить всё вокруг. Жердь била по земле, вырывая ямы, ударяла в стену – стёкла звенели, осыпались осколками.

Бросив бревно, он обернулся к толпе:

– Что смотрите?! Почему не связываете?! Где ваш хозяин?!

Но никто не двинулся с места. Люди переглянулись, начали расходиться, перешёптываясь:

– Вот это зрелище… Показал Миххе, где раки зимуют.

– А Михха-то, оказывается, не всесилен.

– С ним лучше не связываться – злопамятный.

– Да… Показал он им…

В этот момент к дому подбежал запыхавшийся Максим. Оглядел разруху – разбитые окна, яму у дома, сломанные ворота – и замер.

– Кум… Что же ты наделал? – прошептал он. – Против богатых не выстоишь. Только себе беды наживёшь.

– Если ещё тронут – всё до основания разнесу! – Степан всё ещё дышал гневом, глаза горели. – Слышите?! Ещё раз – и не останется камня на камне!

– Пойдём, кум. Плевать на них, – Максим потянул его за рукав.

– Жаль, Филиппа не встретил… И Михху… – пробормотал Степан, словно в забытьи, позволяя увести себя прочь.

Очнувшись от тяжёлых дум, Степан заметил у ворот своего двора лошадь кума. Взгляд невольно задержался на спокойном животном, и в груди шевельнулась горькая усмешка.

– Зачем у тебя лошадь простаивает зря? Почему ничего не делаешь? – спросил он, будто не видя очевидного.

– Конь тебе нужен, – просто ответил Максим.

– Зачем?

– Да… – кум на миг замялся, подбирая слова. – Коров сегодня же увозить надо.

– Не надо, кум.

– Чего не надо? Дома же их нельзя оставлять…

– Так и есть… Из-за этого ещё людей беспокоить. Как-нибудь… сам заберу…

– Ну что за бред, кум, есть же лошадь!

– То, что есть у тебя, не значит того, что это есть у меня, кум.

– Не надо между нами так считать.

Они вошли во двор. Татьяна, увидев мужа, всплеснула руками:

– Ах, боже мой, Степан! Зачем ты туда ходил? Что там не видел? – В её голосе звучала не укоризна, а глубокая, безысходная печаль. – Тут уж только в гроб лечь…

Степан отвернулся. Жена, хоть и жаждала услышать подробности, махнула рукой – говорить сейчас было бессмысленно.

Максим, сердцем чувствуя всю глубину беды кума, понимал: слова тут бессильны. Молча он направился к телеге.

Настроение человека порой сродни погоде. Ураган, неистовый и беспощадный, ломает, крушит, уничтожает всё на своём пути. Но когда иссякает его ярость, он смиряется, затихает, словно испытывая вину перед миром за причинённый урон.

Так случилось и со Степаном. Утомлённый бурей чувств, он присел на дрова, наблюдая, как Максим запрягает телегу. Когда разум прояснился, до него окончательно дошла вся безвыходность положения.

«Господи, помилуй, – мысленно произнёс он с горечью. – Не зря говорят: беда одна не приходит. Жизнь пошла наперекосяк. Разорение… Ещё вчера была лошадь. Теперь нет лошади. Ещё вчера была корова – сегодня ни коровы, ни телёнка. За двое суток – нищета. Всё, о чём мечтал, пропало…»

Он поднял голову, пытаясь стряхнуть тяжкие мысли, и увидел жену. Татьяна стояла, сгорбившись, измученная, потерянная. Сердце сжалось от жалости, но слов утешения так и не нашлось.

– Что стоишь с горшком молока, иди посиди… – пробормотал он.

– За свой грех мы видим эту нужду… – тихо проговорила Татьяна. – Как всё не можем жить… Праздник – для нас не праздник. В церковь не ходим…

Она побрела в сени, еле переставляя ноги.

Упреки жены обожгли Степана. В груди вспыхнул новый приступ гнева.

– Михха свято живёт?! – резко выпрямился он. – Кого только он не грабил, кто только слёз не проливал по его милости! Его же не касается ни одна беда. Судьба, счастье не зависят от благочестия и праведности!

Почему мир так несправедлив? Почему одному – всё, другому – ничего? В голове стучала единственная мысль: «Если сдашься – будет ещё хуже. Ненавистный враг только обрадуется. Надо жить дальше. С потерей лошади и коровы жизнь не кончается. Была бы голова цела – остальное приложится. Выберемся».

Максим продолжал запрягать телегу.

– Кум! Коня во двор можно завести?

– Заводи! – откликнулся Степан. – Отворяй ворота.

Татьяна тоже вышла из сеней. Когда корову и телёнка погрузили в телегу, Степан взял железную лопату, прислонённую в углу сарая.

– Поехали, кум!

А Татьяна опустилась на ступеньки и горько заплакала.

Глава 14

Степан с кумом, похоронив корову с телёнком, неспешно возвращались в село. Вечерний воздух, густой и прохладный, обволакивал их молчаливой тревогой. В узком переулке, где тени уже сгустились в тёмные пятна, их поджидал староста.

– Урядник приехал, – бросил он коротко, и сердце Степана судорожно сжалось, а потом заколотилось с бешеной силой, будто пыталось вырваться из груди.

– И что? – процедил Максим, стараясь скрыть дрожь в голосе.

– Откуда мне знать… – староста пожал плечами, опустив взгляд. – Мне ли читать его мысли? Я – человек маленький. Это его дело всё знать. Урядник велел вам обоим прийти к нему. Сидит у меня, ждёт.

– Для чего он нас зовёт? Зачем мы ему нужны? – голос Максима дрогнул, но он тут же взял себя в руки, выдавив равнодушный тон.

– Говорю же, не знаю…

Максим, пытаясь выиграть хоть минуту, пробормотал:

– Ладно, расседлаем коня и подойдём.

Платон прищурил глаза, пытаясь прочесть тайные мысли Максима.

– Одну лошадь распрягать вдвоём будете?

– Не… Мне ещё надо зайти домой, лопату оставить.

Платон неожиданно кивнул:

– Ладно, только недолго. Урядник давно ждёт. А если вовремя не придёте – самим же хуже будет!

Когда староста отошёл на безопасное расстояние, Максим повернулся к Степану, голос его звучал глухо:

– Чего это он нас зовёт?

– Скорее всего, из-за драки в трактире, – вздохнул Степан. – А может, из-за того, что я в доме Миххи погром устроил.

– Если бы это было так, меня бы не вызывали, – возразил Максим. – Я в трактире не был, в погроме Миххи не участвовал. Нет, кум. По-моему, урядник ехал сюда через Чёрный мост.

Степан помрачнел, в голосе зазвучала горечь:

– Вот что, кум… Во всём я виноват. С бедой ушла моя удача. Когда урядник будет обвинять нас обоих, ты ничего не видел, ничего не знаешь. Всё, что происходило у Пакашевой рощи, – я делал…

– Нет-нет, кум! – резко перебил Максим. – Когда речь зайдёт о разбойнике, скажем только то, что мы с тобою раньше решили. Никто нас тогда не видел. А из-за того, что ты сломал у Миххи ворота и окна разбил, ничего страшного тебе не будет.