Дикий и злой Дед Мороз!

Бардачок.

Мозг, только что плававший в воспоминаниях, резко и с ужасом вернулся в настоящее.

В бардачке помимо документов и полудохлой пачки жевательной резинки лежал… он.

Новенький, эргономичный, купленный в порыве «нужно же как-то справляться со стрессом и отсутствием мужчины».

И размер у него был… убедительный.

Очень убедительный.

Кровь ударила мне в лицо так, что уши загорелись.

В бардачке лежала коробка с вибратором.

Вот же… чёрт.

– Ой, не-е-ет, я сама-а-а… – протянула я густым, странным голосом, пытаясь изобразить деловую озабоченность. – Там… э-э-э… личные вещи… Очень.

– Юля, не глупите, – отрезал он, глядя на меня так, будто я предлагала пойти за вещами по пояс в снегу. – Я всё принесу. Лучше включайте холодильник, плиту. Вода скоро будет, выпьем горячего чаю.

Я гулко сглотнула, понимая, что проиграла.

Сопротивляться его железной логике было бесполезно.

Я кивнула, как загипнотизированная.

И тут в моей голове возникла картина.

Яркая, как кинокадр.

Захар Морозов, с лицом разгневанного божества, несёт через снег мой розовый, вибрирующий от восторга… нет, не буду даже думать это слово… предмет.

Мне вдруг дико захотелось увидеть выражение его лица в этот момент.

Смешно и ужасно стыдно одновременно.

Он ушёл, а я, как лунатик, поплелась на кухню выполнять его приказы.

Включила холодильник.

Он загудел с обидой, будто его разбудили среди ночи.

Включила плиту, чтобы проверить её.

Щёлк-щёлк.

Древние конфорки работали.

Отключила пока.

Мои руки действовали автоматически, а мысли бешено крутились вокруг бардачка.

«Может, я его всё-таки вытащила и дома оставила? Может, он не заметит? Может, заметит и решит, что это… массажёр для шеи?»

Я стояла на кухне, прислушиваясь к звуку снаружи.

Вот хруст снега под тяжёлыми сапогами.

Тишина.

Он у машины.

И я представила его крупную, сильную руку, открывающую бардачок.

И его ледяные глаза, рассматривающие мой скромный, но технологичный способ борьбы с одиночеством.

Господи, лучше бы я застряла в той пробке навеки.

* * *

Захар вернулся через пару минут, с первыми вещами.

Его сумка, как будто она была его единственным вкладом в наше общее дело.

Моя маленькая сумочка и спортивная сумка из багажника.

Пока всё.

Сердце у меня ёкнуло.

Он только начал.

– Может, я всё-таки с вами схожу? – попыталась я в последний раз, выдавливая из себя хозяйственную озабоченность. – Там же пакеты с продуктами тяжёлые… И ветки эти пихтовые, громоздкие…

– Я сам, – бросил он, не глядя на меня.

Оставил сумки в прихожей и снова растворился за дверью, в темноте и снегу.

Я прикрыла глаза.

В голове чётко возник образ: Захар открывает бардачок, свет фонарика выхватывает из темноты невинную коробку с приторным розовым логотипом.

И его ледяные глаза, широко раскрывающиеся от понимания.

Нет, нет, они не раскроются.

Он просто поднимет одну бровь и пометит меня в своём мозгу как «одинокую озабоченную идиотку».

«Ну и пусть думает, что хочет! – пыталась я себя утешить, расхаживая по кухне. – Я вообще-то его от гибели спасла! Да-да! Он должен быть мне благодарен, а не осуждать за… за средства личной гигиены! В смысле, за средство личного… релакса!»

Я накрутила себя так, что уже почти поверила, что вибратор – это такой же необходимый предмет выживания в дикой природе, как топор или спички.

И вот… Захар снова вернулся.

С характерным шуршанием.

В руках у него были пакеты с продуктами.

Только пакеты.

Сердце упало в желудок.

Чёрт! Он что, делал это нарочно?

Растягивал удовольствие, как палач?

Принёс сначала самое невинное, чтобы продлить мои мучения!

Я ринулась к пакетам, выхватывая их у него из рук.

– Я займусь продуктами! – выпалила я неестественно громко и оттащила их на кухню, будто это был краденый груз.

С лихорадочной скоростью я начала выгружать всё на стол: сыр, колбасу, бутылки с водой, шоколад, печенье, новогодние напитки, пэпэшные продукты для салатов и прочее.

Руки дрожали.

Захар молча развернулся и снова ушёл.

Третья ходка. Решающая.

За ветками, документами и за… коробкой позора.

Я стояла у стола, глядя на разложенные продукты и ничего не видела.

Слышала его шаги по снегу, завывание ветра и треск дров в камине.

Боже, как долго!

Вот он идёт обратно.

Захар вернулся, щёлкнул замком, закрыв нас от холодной зимней ночи.

Он вошёл на кухню, и помещение сразу наполнилось свежим, смолистым ароматом.

В его руках был мой скромный новогодний букет, несколько пушистых пихтовых веток.

И он подошёл ко мне.

Пристально посмотрел прямо в глаза, и я почувствовала, как краснею до корней волос.

Он протянул мне документы из бардачка.

И поверх… аккуратную, не вскрытую, коробку с тем самым розовым логотипом.

Он держал её так спокойно, будто передавал мне пачку салфеток.

– Столь нежную технику лучше не держать на морозе, – произнёс он своим обычным, низким, безэмоциональным голосом. – Испортится.

Нежная техника.

Серьёзно?

Слова, произнесённые с такой невозмутимостью, будто он комментировал прогноз погоды.

И это было в тысячу раз хуже любого смеха, укора или кривого взгляда.

Моя кровь, казалось, застыла, а потом снова хлынула в лицо, создавая ощущение, что я сейчас лопну, как переспелый помидор.

В голове завыла сирена: «Скажи что-то остроумное! Объяснись!»

– Э-э-э… Ну-у-у… понимаете, – начала я, запинаясь, – я девушка одинокая и вот… я подумала однажды… что… нужно… быть… самодостаточной… и вообще, для здоровья полезно…

Боже.

Это прозвучало так жалко и глупо, что я снова чуть не скорчилась от стыда.

Я блеяла, как овца.

Захар вздохнул.

Это был не раздражённый, а глубокий, усталый вздох человека, который устал от нелепостей мира.

– Юля, вы взрослая женщина, – сказал он так чётко, что слова будто отпечатались в воздухе. – Вам не нужно передо мной или перед кем-то ещё оправдываться и отчитываться. Совсем.

И повернулся к выходу.

– Пойду, проверю, отогрелась ли вода в трубе. А вы чай сделайте, ладно? Я видел бутылки воды в пакетах.

– Э-э-э… Ладно… – прошептала я, чувствуя себя совершенно разбитой.

Как только он скрылся в котельной, я вздохнула с облегчением, смешанным с дикой досадой.

«Нежная техника»!

Я схватила коробку и, не глядя, швырнула её в верхний шкаф, где лежали древние банки с горошком и пакетики приправ, купленные ещё при Царе Горохе.

Пусть там и лежит, рядом с лавровым листом образца одна тысяча чёрт знает, какого года.

Там вибратору самое место.

Я прислонилась лбом к прохладной дверце холодильника.

Ну вот. Он теперь знает.

И, кажется, ему совершенно всё равно.

Это было одновременно унизительно и… странно бесило.

Может, он и прав.

Может, и не надо оправдываться.

Хотя нет.

Всё равно унизительно.

«Нежная техника».

Ох, Захар Морозов, лучше бы ты назвал меня идиоткой.

Это было бы честнее.

Я бы могла повозмущаться, позлиться и чувствовала бы себя так, что защитила себя, а так…

– Юля, ты – дура, – сказала я вслух.

Глава 6

* * *

– ЗАХАР —

Прихожая всё ещё пахла холодом, пылью и её духами, что-то сладкое и неуместное здесь.

Нужно было выгрузить машину и заглушить её.

И поскорее.

С каждым шагом тело, разогретое движением, напоминало, как долго оно было на грани.

Теперь, в относительном тепле, усталость наваливалась тяжёлым, свинцовым плащом.

Я вышел обратно в ночь.

Мороз уже не кусал так яростно, он просто напоминал о себе глухой, пронизывающей дрожью в костях, которую я подавлял силой воли.

Как и всё остальное.

Юля пыталась вызваться помочь, но её попытка была такой же слабой и нелепой, как и всё её поведение.

Я отмахнулся.

Меньше слов. Меньше суеты.

Осталось забрать документы из бардачка и эти её праздничные ветки.

Я открыл дверцу, наклонился.

Бардачок щёлкнул, открылся.

В свете фонарика, первое, что я увидел, были не документы.

Это была коробка с нарочито гладким дизайном и розовой надписью, которая не оставляла сомнений в содержимом.

На секунду время сплющилось.

Всё внутри резко и гулко затихло.

Я замер.

Первой волной было чистое, физическое смущение.

Жар ударил в основание шеи и пополз вверх к ушам.

Мне даже показалось, что температура поднялась на десять градусов, и я ощутил себя нарушителем, бесцеремонно вломившимся в запертую зону её интимности.

Это была вещь конкретная, качественная, говорящая о внимательном и серьёзном отношении к собственному телу.

И этот факт обезоруживал сильнее любой пошлости.

За смущением, через долю секунды, пришло острое, режущее удивление.

Мой мозг, привыкший к сухим фактам, алгоритмам и выживанию, увидел не «развратницу», а целостную взрослую женщину, которая знает, чего хочет, и не ждёт милостей от случая или мужчины.

И во мне вспыхнуло не презрение, а странное, почтительное уважение, смешанное с лёгким уколом неловкости за свой возможный провал.

Почему-то мне пришла мысль, что я и она…

«Интересно, а я бы дотянул до её стандартов?» – мелькнуло где-то на задворках сознания.

Тряхнул головой, прогоняя глупую мысль.

В этот момент я принял единственно верное решение: не комментировать, не шутить, не делать вид, что не видел.

Видел, оценил масштаб.

«Совершенная мощь. Размер для незабываемого удовольствия», – гласила идиотская фраза на боку коробки.

Но тут же пришло глухое раздражение.

Забралась в лес одна, не имея ни малейшего понятия о выживании.

Подобрала первого попавшегося мужика с дороги, потому что «нельзя же его оставить на морозе».

Не знает, как затопить печь, как проверить электрику, где у неё дрова.

В лесу, полном ресурсов, она бы умерла в первую же ночь от собственной беспомощности.

Все современные люди такие.

Я с лёгким раздражением, который клокотал где-то глубоко внутри, осторожно вынул коробку.

Под ней лежали документы.

Что ж, это её личное дело.

Как и моё – ненавидеть людей после сегодняшнего дня.

А физиология вещь банальная.

Мне в голову никогда не приходило решать вопрос вот так, механически.

Для мужчины это была какая-то жалкая, унылая капитуляция.

Но кому, какое дело?

Забрал документы, коробку, (осторожно, как взрывное устройство).

Потом достал из багажника связку пихтовых веток.

Они пахли лесом, жизнью, тем, что было реальным, а не этой пластиковой пародией на близость.

Заглушил машину, закрыл.

Тишина окончательно обрушилась на уши, и в ней зазвучал гул усталости.

Войдя в дом и на кухню, я сразу увидел её.

Юля стояла посреди кухни, пылая таким румянцем, что могла бы заменить гирлянду.

Её глаза метались, словно искали срочное убежище.

Она была смущена до состояния «растаять и стечь в канализацию».

Я не стал ничего комментировать.

Какая разница?

Это её выбор, её маленькие секреты.

У меня своих полно, и они куда тяжелее.

Ветки положил на стол.

Вручил документы и коробку.

И, глядя прямо в её испуганные, виноватые глаза, сказал:

– Столь нежную технику лучше не держать на морозе. Испортится.

Пусть это будет последним, что я скажу на эту тему.

Мне было всё равно. По-настоящему всё равно.

Она начала что-то лепетать, оправдываться.

«Я одинокая… я думала…».

Боже, какая мука.

Я прервал её.

– Юля, вы взрослая женщина. Вам не нужно передо мной или перед кем-то ещё оправдываться. Совсем.

Это была не снисходительность.

Это была правда.

Меня не волновали её игрушки.

Меня волновала лишь нарастающая, тягучая усталость.

Я хотел горячего чая.

Хотел смыть с себя не только дорожную грязь, но и липкую плёнку сегодняшнего предательства.

Хотел, чтобы этот день закончился.

Чтобы темнота за окном поглотила всё: и её смущение, и мою злость, и память о голосах тех, кого я считал своими друзьями.

Завтра будет другой день.

Завтра я подумаю, как жить дальше.

А сегодня нужно просто выжить.

И ещё нужен чай.

Всё остальное – несущественный шум.

* * *

– ЮЛИЯ —

Победа! Настоящая, звонкая, жидкая победа!

Из крана на кухне с шипением и брызгами хлынула вода.

Пока ледяная, пробирающая до костей, но вода!

Значит, и в туалет можно бежать и думы подумать там, и чайник наполнить, и вообще – цивилизация вернулась в мой заброшенный форпост.

Я почти прыгала от радости, слушая, как водонагреватель в санузле издаёт обнадёживающее урчание, скоро будет и горячая.

Счастье оказалось таким простым: тёплая вода и крыша над головой.

И вода в чайнике уже булькала, наполняя дом уютным звуком, которого так не хватало.

Я металась между пакетами, холодильником и шкафами, как белка перед праздником.

Стол нужно было нормально накрыть.

И не просто накрыть, а устроить пир!

Чтобы отблагодарить Захара…

И чтобы он не пожалел, что связался со мной.

На тарелку водрузила бутерброды: с маслом и красной икрой (пусть оценит шик!), с сыром, помидорами, колбасой (классика!).

Печенье высыпала в вазочку, конфеты в другую.

Лимон нарезала тонкими дольками, а вдруг он любит чай с лимоном?

Ему вообще полезно, витамин C всё-таки после такого-то переохлаждения!

Я смотрела на свой импровизированный банкет и смущённо понимала, что мало этого, мало.

Захар мужчина большой, еды надо много.

Мой бывший муж вообще жрал много и не полнел, и жрал столько, что мне иногда хотелось, чтобы кто-то придумал выпускать еду для мужчин особо крупных пород сразу в пакетах, как для собак.

Высыпал ему в миску, то есть, в тарелку и пусть ест.

Короче, не думала я, что со мной будет мужчина.

Его же кормить надо много и сытно.

Одними бутербродами с чаем, он сыт не будет.

А вся остальная еда у меня была сырая, её готовить надо.

Курица, на салаты…

Ох… Это всё завтра только.

Ну и главное, чтобы Захар не заболел, а то Новый год будет грустным.

И тут я вспомнила про главное.

Рывок к своей сумке, и вот она – моя походная аптечка, размером с небольшую косметичку, но по начинке способная конкурировать с аптечным пунктом.

Родители приучили: куда бы ни ехала, лекарства должны быть под рукой.

У меня тут было всё: от пластыря, антипохмелина, средства от отравления и активированного угля до антибиотиков широкого спектра и мощных противовирусных, и прочего.

Я удовлетворённо перебирала упаковки.

Если что, этого полярного медведя я накормлю не только бутербродами, но и ударной дозой иммуностимуляторов, закутаю в три одеяла и буду отпаивать чаем с лимоном до полного выздоровления.

Готова была даже в камин его засунуть, если понадобится!

Как раз в этот момент на кухню вошёл он.

Я возилась с пачкой сахара-рафинада, найденной в глубине шкафа.

Пачка была невскрытая, но пыльная, а срок годности… хм, истёк четыре года назад.

Но это же сахар!

Что с ним может случиться?

Он не портится, он становится только… винтажным.

Я подняла глаза и замерла.

Захар стоял в дверном проёме, плечами почти касаясь косяка.

Он скинул плед и теперь был только в своих штанах и серой майке, которая обтягивала торс, подробно описывая рельеф мышц, которые явно были выкованы не в фитнес-зале.

При нормальном, тёплом свете кухонной лампы он выглядел… божественно.

Нет, не так.

Древнескандинавски-брутально.

Настоящий викинг, заблудившийся во времени и пространстве, но не в собственной силе.

Мысленно я окрестила его «Дед Мороз», но ему отлично подойдёт «Викинг» и я представила, как он одним движением разламывает пополам ледяную глыбу.

А ещё его лицо…

На его каменном, невыразительном лице было написано что-то вроде… лёгкого шока.

Он посмотрел на стол, уставленный яствами, как будто видел не бутерброды и печенье, а сложную инженерную схему, которую не мог расшифровать.

Он медленно провёл рукой по затылку, смущённо почесал его.

– Мне право даже неловко, – произнёс он своим низким голосом, и в нём впервые прозвучала какая-то неуверенность.

Этот жест, это признание разбили лёд внутри меня лучше любого камина.

Я рассмеялась, чувствуя, как смущение от «нежной техники» наконец-то отступает.

– Пф. Это мне неловко, Захар, – улыбнулась я, наливая кипяток в заварочный чайник. – Я тут устраиваю пир во время чумы, а вы в это время ледяные трубы отогревали. Вам чай с сахаром или без?

Я потрясла пачкой «винтажного» рафинада.

– Но предупреждаю, у сахара срок годности вышел. Думаю, он уже превратился в антиквариат. Может, даже стал слаще от времени.

Он подошёл к столу, сел на стул, который под ним слегка скрипнул, как бы жалуясь на такую ношу.

– С сахаром, – сказал он после паузы. – Если он, конечно, не радиоактивный.

– Проверим тогда на мне, хотя с сахаром я не пью, – пошутила я, бросая кубик в свою чашку. – Если к утру у меня не вырастет третья рука, значит, можно и вам.

Он улыбнулся и бросил в свою чашку два куска.

Я села напротив, украдкой изучая его.

При свете было видно усталость в уголках его глаз, щетину и… неожиданную правильность черт.

Чёрт, он был не просто брутальным.

Он был чертовски привлекательным в этой своей дикой, неотёсанной манере.

И эти руки… большие, с содранными костяшками, которыми сейчас осторожно, почти неловко, брал бутерброд с сыром, помидором и колбасой.

Как будто боялся раздавить его.

«Ну всё, Юль, – мысленно вздохнула я, отхлёбывая чай. – Ты не только в тайге заблудилась. Похоже, ты ещё и влипла по уши. И всё из-за какого-то моржа-викинга, который бутерброд ест, как аристократ».

Но, честно говоря, мне это начало нравиться.

Это было в тысячу раз интереснее, чем встречать Новый год в одиночестве с салатом «оливье» и чувством глубокой неудовлетворённости.

Даже если мой спаситель считал меня беспомощной городской идиоткой с сомнительным содержимым бардачка.

Глава 7

* * *

– ЮЛИЯ —

Чай был крепкий, ароматный, и вместе с теплом он разморозил во мне не только пальцы, но и язык.

Я наблюдала, как Захар медленно, с сосредоточенностью хирурга, доедает бутерброд с икрой.

Есть в нём что-то первобытно-величественное, даже в этом простом действии.

Надо было что-то делать с его экипировкой.

Вернее, с её полным отсутствием.

– Захар, у вас с собой какая-то одежда есть? – спросила я осторожно. – Спрашиваю, потому что в доме есть… одежда папы. Если не побрезгуете, конечно. Мама всегда шкафы наполняла саше с мятой и цитрусами. Так что… по запаху точно всё в порядке. Никакого нафталина, клянусь.

Он прожевал последний кусок, запил большим глотком чая, и его кадык плавно качнулся.

Гипнотизирующее зрелище.

– У меня есть… кое-что. Если не сложно, то не откажусь. Вся моя тёплая одежда осталась… – он запнулся и тяжело вздохнул, будто этот вдох вытягивал из него последние силы.

Вот он, момент истины.

Мне жгло язык от любопытства.

Я не выдержала.

– А можно узнать… что всё-таки случилось? Простите за любопытство. Но может, вам помощь нужна? Ну… другого характера…

Я сама не знала, что имела в виду.

Юридическую?

Психологическую?

Пойти и набить морды кому-то?

Хотя, глядя на его кулаки, эта помощь ему вряд ли требовалась.

Может, дело в женщине?

Но кто же такая дура, чтобы такого… ну, в общем, такого мужчину предать?

Хотя, глядя на его манеру общения, можно было предположить, что он не мастер в романтических отношениях.

Захар помолчал, его взгляд утонул где-то в чашке.

Видно было, что рассказывать он не хотел.

Но, видимо, долг вежливости или просто усталость взяли своё.

– С друзьями поссорился, – начал он глухо. – Мы сутра прилетели с Севера. Сели в машину, поехали из аэропорта в город, по домам… И я от узнал от них, что грядёт сокращение. И друзья решили меня слить. Они все с семьями, а я… холост. Без жены и детей. Предложили мою кандидатуру, у меня за спиной. И просто поставили перед фактом. Я психанул, выскочил из машины как был… вот так. Только одну сумку забрал… Остальное в порыве ярости оставил.

Тишина повисла на секунду.

А потом во мне что-то взорвалось.

Не просто возмущение, а чистая, белая ярость, какой я не чувствовала даже к своему бывшему, когда узнала про его «молодую и перспективную».

«Слить». «Холост». «Без жены и детей».

Моя профессиональная, дизайнерская часть мозга тут же нарисовала яркую картину: стая мелких, испуганных шакалов, решивших принести в жертву самого большого и сильного волка, потому что он «не вписывается в коллектив».

Психология дешёвого офисного интриганства!

Это же нарушение всего!

Трудовой кодекс (наверное), мужская солидарность (точно), и просто базовое человеческое «так не поступают»!

– Да они просто… идиоты! – вырвалось у меня, и я с таким сильным чувством поставила чашку на стол, что чай выплеснулся, образовав на столешнице лужицу, похожую на маленькое озеро ярости.

Я вскочила за тряпкой.

– Захар, это не друзья, а предатели! Вам надо было им в бубен дать! Это же дискриминация по семейному положению! Чудовищная несправедливость! Они что, думали, у вас нет чувств, амбиций, что вы просто одинокий поплавок, которым можно пожертвовать?

Я вытерла стол с таким остервенением, будто стирала с лица земли тех самых «друзей».

Он молча наблюдал за моей тирадой, и в его глазах мелькнуло что-то… удивлённое?

Нет, скорее, осторожно-оценивающее.

Как будто он не ожидал такой бурной реакции.

– Кстати, а кем вы на Севере работаете? – спросила я, садясь обратно и пытаясь вернуть беседе более спокойное русло.

Хотя внутри всё ещё бушевало.

Он проигнорировал мои эмоции, как шум ветра за окном.

– Я гляциолог.

Я удивлённо уставилась на него.

– Гля… кто? – не поняла я. Прозвучало как-то… сложно.

– Полярник, – сказал он небрежно, как будто это одно и то же.

Я покачала головой.

Нет, милый мой викинг, так не пойдёт.

Если уж выкладывать историю, то выкладывать до конца.

– Нет, это вы обобщили. И всё-таки, кто такой гля… боже, я это не выговорю. Слишком много согласных подряд, у меня язык сломается.

Он взглянул на меня, и в его глазах, кажется, мелькнула искорка чего-то, очень отдалённо напоминающего иронию.

– Гляциолог, – повторил он с той же терпеливой чёткостью, с какой объяснял мне про взрывоопасность золы в трубе. – Я учёный. Изучаю ледники, снежный покров, всё, что связано со льдом и снегом.

Мои глаза расширились.

Вот это да!

Мой мозг тут же услужливо нарисовал картинку: он, в меховой шапке, стоит на фоне сияющего ледника с каким-то супер-прибором в руках.

Очень в духе брутального журнла «National Geographic».

– Вот это да-а-а! – выдохнула я с искренним восхищением. – Очень… романтичная профессия!

Захар взял со стола ещё бутерброд с икрой, внимательно его осмотрел, как редкий геологический образец, и прежде чем поглотить целиком, бросил:

– Никакой романтики. Только лёд и холод.

«И предательство», – мысленно добавила я, глядя на его суровый профиль.

Но вслух не сказала.

«Ну ничего, – решила я, наливая ему ещё чаю. – Теперь у него есть я. Пусть и в роли несколько истеричной, но очень возмущённой защитницы».

Это было лучше, чем ничего.

И определённо лучше, чем те шакалы-друзья.

Пока Захар молча, с достоинством медведя, поглощал бутерброды, мой мозг, освободившись от первой волны ярости, переключился на аналитический режим.

Со скоростью суперкомпьютера я начала раскладывать его по полочкам.

Профессия: гляциолог.

Круто? О, да!

Сложно? Однозначно!

Подразумевает супер-мозги, железную дисциплину и, наверняка, нехилую зарплату (ледники-то изучают не за спасибо).

Один балл есть.

Внешность: ну, тут без комментариев.

С таким можно на обложку журнала «Выживай стильно» или «Дикие мужчины планеты».

Плюс ещё два балла.

Характер: точно не болтлив.

В наше время вселенского трёпа – это не минус, а роскошь.

Работящий. Дом отогрел, машину вытащил, воду вернул.

Верный? Уверена, что да.

Такие обычно если слово дают, то держат.

И если уж полюбят…