Байки седого дракона

Не подвели они и в этот раз, защитив хлеб. Когда Добролюб принял булку из рук негодяя и вкусил его, он лишь улыбнулся и похвалил за отменную выпечку. От чего задумавший недоброе негодяй так растрогался, что тут же сам во всём признался. И почти год работал он в пекарне бесплатно, пока не заслужил всеобщее прощение. С тех пор одумавшийся воитель верой и правдой служил в дружине, больше не творя зла, но стоя лишь за справедливость.

Отпустив Сешу с сумками раздавать хлеб и распродав первые два-три поддона с хлебом, обычно тётушка Дара приступала к десертам, оставив за работой лишь малую печь. И дело касалось уже не только сладких булочек. Пекла она и пироги. На эту раздачу сладкого приходили уже постоянные, проверенные клиенты.

Так пирог со сливами обожал владелец магазина тканей. Открыв свой магазин по утру, он работал час-другой, затем оставлял помощника вместо себя, а сам подходил к пекарне и с нетерпением ждал первых пирогов на прилавке.

Однажды тётушка расспросила его, почему именно пирог со сливами? Оказалось, что такой пирог он пробовал ещё в детстве, когда его родители были живы. С тех пор он так и не нашёл выпечку с тем же кисло-сладким ароматом сливы и нежным сливочным вкусом нигде, кроме как у почтенной Дары.

– Вы уж пеките его и впредь, – попросил на всякий случай мужчина, взял пирог и удалился, глядя на сгустившиеся тучи.

Стоило очереди за хлебом на улице рассосаться, как полил дождь. И уже в саму пекарню вошла женщина средних лет, промокшая до нитки. Хозяйка тут же предложила ей встать поближе к печи.

– Вряд ли мне это поможет. Я промокла до нитки, чтобы прийти за вашим вишнёвым пирогом, – ответила женщина. – Заболею, но хотя бы поем в радость. У меня сегодня день рождения.

Пока готовился её заказ, она не только согрелась, но и высохла. Ведь в пекарне всегда было тепло и сухо. А запахи сводили с ума.

Дара как раз вытащила из печи лимонно-маковый пирог, предложив:

– А, может, попробуете этот? Говорят, лимонная цедра отлично бережёт от простуды. Её привозят с далекого юга, где солнца столько, что хватает на весь год не только маку.

Женщина с интересом посмотрела на пирог, но лишь вздохнула:

– К сожалению, монет у меня не так много. Я пришла за вишнёвым пирогом и не рассчитывала на… прочие траты.

– О, какие глупости, – улыбнулась тётушка и всё же отрезала кусок от этого пирога и протянула на блюдце. – Это подарок в честь вашего дня рождения… Угощайтесь!

Просить женщину дважды не нужно было. Она тут же откусила кусочек и замерла. По щеке покатилась слеза.

– Что случилось? Вам не по нраву пирог с лимоном? – спросила тётушка Дара, но скорее для общей картины.

– Нет… Нет, что вы! Он… прекрасен! – ответила незнакомка, а затем всё рассказала.

Оказалось, что дело было не в самом пироге, а в болезненных воспоминаниях и связанных с ним одиночеством. Она вдруг вспомнила, как они с бабушкой ждали возвращения отца с сечи и всю ночь пекли пироги, чтобы порадовать его утром… Но он так и не вернулся. А вскоре не стало и бабушки.

– Но я… я должна быть сильной! – добавила женщина.

Тогда тётушка просто обняла её. Крепко. Кажется, что с этими слезами она завершила все свои предыдущие сложные этапы в жизни, начав новый, понятный и чистый лист.

– У тебя всё впереди, милочка, – подмигнула тётушка. – А вот и твой вишнёвый пирог поспел. Уже достаю.

Дождь перестал лить. В этот момент в пекарню забежал худощавый молодой человек лет тридцати и попросил найти для него такую снедь, чтобы он мог «поймать музу».

В самой пекарне у Дары всего один столик с тремя табуретками у солнечной стороны рядом со ставнями. И она предложила ему присесть туда, налила наваристого сбитня и подала свежий молочный хлеб с маслом на один присест.

– Как насчёт этого, молодой человек?

Юноша сел у окна, уставившись на хлеб.

– Разве хлеб может вдохновить? – задумался он. – Я всё же думал насчёт пирога.

– Хлеб – это не просто еда, а способ общения, сплочения и исцеления. Он объединяет людей, как музы объединяют наш мир с миром творчества и вдохновения, – улыбнулась тётушка.

Вкусив хлеба и отпив сбитня, молодой человек, представившийся Аломиром, начал нервно ходить у стола, щёлкая пальцами. Оказалось, что муза ему необходима как поэту, так как дружине нужна новая походная песня, что сплотила бы дух людей в походе на север. Но он не может придумать ни строчки, так как в душе – тоска. Ведь недавно он пережил болезненное расставание, потерял веру в любовь и теперь искал лишь спокойствия, чтобы снова быть полезным людям со своими песнями.

– Успокойся и ешь, – посоветовала тётушка. – Представь, что хлеб – это ты, а масло – твои мысли, мечты и желания. Они могут существовать отдельно. Но, чтобы их объединить, нужно приложить усилия.

Затем она принесла целую буханку нового молочного хлеба, показывая, как он лёгкий и воздушный, словно перышко. Аломир, вдохновленный её словами и демонстрацией, успокоился и снова попробовал хлеб. У него не было травмирующих воспоминаний о детстве или неприятных ассоциаций. Но вняв совету, он степенно ел кусочек за кусочком, погружаясь в свою Вселенную, где дремали его идеи, копились планы и теплилась любовь к жизни.

Вскоре глаза загорелись искрой творца. Кажется, он нашёл то, что искал.

– Я понял! Я понял! – подскочил он, обнял тётушку, отсыпал целую горсть монет ей в руку и тут же побежал вверх по улице, прямо ко дворцу.

Тётушка улыбнулась ему вслед, понимая, что у Перворога уже к вечеру будет новая песня, которую дружина исполнит в ближайшем походе. А с ней каждый второй шаг в сапогах будет как-то легче.

В этот момент на улице раздались крики. Дара вышла посмотреть, что случилось. Как оказалось, у пекарни стоял седой как лунь старик в лохмотьях и с коростой на лице. Кожа его рук походила на кору дуба, почти полностью сливаясь с поверхностью деревянного посоха, на который он опирался. Он не никого не трогал, лишь стоял на почтительном расстоянии и смотрел на выставленный на прилавке хлеб. Молча, но словно с надеждой. А люди обходили его стороной за два шага, делая всё, лишь бы его не коснуться.

– Что он тут делает? – говорили они.

– Шёл бы ты отсюда! – советовали ему другие.

Дара тяжело выдохнула. Это был прокажённый. Их изгоняли из города, дабы не «распространяли заразу». И не удивительно, что люди боялись их внешнего вида.

Но ещё те же самые люди говорили, что в лесу леший бродит. А чаще за этого самого лешего в лесу принимали этого старика и других подобных ему несчастных, коих поразила проказа. Они могли жить в самой густой чаще или вовсе на болоте, так как кожа становилась не чувствительной. И укусы комаров им был не страшны. Лес давал утешение прокажённым и словно принимал их за своих, охотно делился грибами и ягодами. А если умелы, то ставят силки и охотиться по мере необходимости, не зная нужды ни в мясе, ни жире, ни в сале.

За дарами леса всякий прокажённый, наверняка, вспоминал о прошлой жизни до изгнания и про себя мечтал о… свежем хлебе.

Дара прекрасно понимала в свои годы, что прийти в город прокажённому тяжело. Приходится переступить через себя и пойти наперекор толпе. И если человек не убоялся осуждения людей, то он необычайно силён духом. Потому хозяйка без раздумий взяла сразу три булки и подошла к прокажённому и протянула без боязни.

Её лицо, испещрённое морщинами, само в какой-то степени делало из неё прокажённую. Ибо старость людей не красит и всех равняет под одну гребёнку. А на там свете свидятся и вместе посмеются над глупостями, что пришлось пережить здесь.

– Бери, – сказала она спокойно. – Отведай моего хлеба. И ступай с миром!

Старик молчал некоторое время, а затем несмело протянул руку. Но взял лишь одну буханку. Тут же понюхал его жадно, втянув запах выпечки полной грудью и сложил буханку в котомку.

– Бери-бери, – протянула и две другие Дара. – Твоя дорога долгая, а я не обеднею.

Он кивнул, молча сложил драгоценную ношу, а затем сунул руку за пазуху и протянул руку перед собой, словно приглашая добрую женщину протянуть ладонь в ответ.

– Не нужно платы. Это подарок, – покачала головой тётушка, но мужчина замер как изваяние и не двигался.

Пришлось протянуть руку. Прокажённый тут же расправил пальцы и на ладонь владелицы пекарни упали три самоцвета и два бесцветных камня, драгоценность которых была так же неоспорима, как их чистота и прозрачность.

Рассматривая с удивлением дары на своей ладони, Дара на некоторое время выпала из реальности, а когда снова подняла голову, старика уже и след простыл. Он словно растворился в воздухе, оставив её с драгоценной платой.

Впервые за долгое время одинокая слеза покатилась по лицу самой тётушки. Сунув камни и алмазы за пазуху, она тут же подошла к кувшину на улице, в который покупатели совали монеты, забирая хлеб без её участия. И решительно унесла его в помещение задолго до обеда. Так как точно знала, что весь ближайший год будет раздавать хлеб всем жителям города, не взяв с них и самой мелкой монеты.

Но многие добродушные люди, вкусившие хлеба, всё равно оставляли монеты на прилавке. И раздавать хлеб нуждающимся получилось не год, а дюжину лет. А когда тётушки не стало, эту славную традицию подхватила трудолюбивая Сеша.

Так из года в год «пекарня тётушки Дары» так и не сменила названия, но стояла нерушимой бастионом надежды в мрачном мире Гардарики. А хлеб, испечённый по её рецептам, продолжал дарить людям не только силы для тела, но и крепость для духа, способность противостоять злу и помогать находить свет даже в самой тёмной ночи.

Ведь настоящий хлеб, как и настоящая любовь, всегда находит свой путь к сердцу.

Глава 3 – Золото, любовь, драконы

Свет огня уже вспарывал глубокую ночь, когда Нюри убрала очередную книгу новинок с колен и сказала Дракошке:

– Ты знаешь, у меня такое ощущение, что кто-то пересказал рассказ дракона. Из той поры, когда тот был совсем маленьким и романтичным и пытался понять людей. Как ты… только говорящий. А разговаривал он в основном с котами. С кем ещё поговорить, как не с котом по душам. Я скучаю по одному такому. Отличный был собеседник.

Дракошка, сама размером с кошку, повернула голову и смотрела на неё, высунув язык. В какой-то момент показалось, что сейчас залает, но сдержалась.

– С другой стороны, он ведь для этого людей уму-разуму и учил. Чтобы сначала выучились, потом подрожали, а по итогу сами делать начали, как будто так всегда и было. Так что, в принципе, мы ничего не теряем. Лишь бы так потом роботы делать не начали. Да, моя дорогуша?

Тогда мама погладила маленького дракона, добавив:

– Слушай, но ведь эти новые писатели не так уж и плохи. Однажды они тоже придумают что-нибудь путное про роботов. И про звёзды будут писать. А пока, так уж и быть, пусть пишут про темы, которые им ближе. Про рыцарей всяких и принцесс… хотя бы. Все с этого начинают, пока не поумнеют.

На этот раз они были уже не в парке на прогулке, а сидели у камина, глядя в огонь с удобного дивана. Смотрели на пару, одна на огонь синими глазами, другая зелёными как изумруды на чёрные буквы на белёсом фоне. Дракошка сидела на диване рядом, как и полагается человеку, хоть пока и не говорила, а волк лежал на коврике у их ног, не слишком-то переживая за своё местоположение в приличном обществе. Главное, чтобы кормили и выгуливали.

Все рады бы сидеть при свете электричества, про которое так часто рассказывал Дракон, но он заявил, что их республике пока не достаёт материалов, чтобы создать искусственное освещение. Копать глубоко надо, динозавров каких-то доставать, а люди к этому морально не готовы. Соседи так те и дождю радуются.

– А у меня – лапки, чтобы всё самому настроить и сделать как надо, – добавлял по этому поводу крылатый патриарх и, как правило, показывал большие лапы Дракошке, пока та не начинала грызть его за кончики когтей. – Но если нас не будут доставать ещё хотя бы год, то я поставлю экспериментальную фабрику и заменю ручной труд людей на труд электрических самоходов. Уж эти нам накопают, нароют и даже руки мыть не придётся. Удобно же, рукастая?

Нюри в такие моменты высоко поднимала брови. Мол, а не приведёт ли все это к восстанию машин? Но Дракон намёков не понимал и продолжал талдычить своё, как типичный мужчина-вождь, альфа-самец и ответственный мыслитель:

– А все ручные конвейеры с механизмами мы заменим динамо-машинами, двигателями и движителями. Потом просто подходишь, кнопку когтем вдавил и всё. Иди себе дальше книги читай. Или пиши. Или роботов попроси написать. Уж они тебе не откажут.

– Как же это, роботы? – поразилась Нюри. – А люди? Они что, совсем писать перестанут?

– Люди обленятся. Писать, рисовать перестанут. Даже роботов настраивать научат… других роботов. А потом всё.

– Что, «всё»? – не уставала возмущаться Нюри дракону-предсказателю, который вместо того, чтобы дожди предсказывать и советовать, когда ботву всякую рассаживать, людям только книгу пророчеств через библиотекаря зачитал. А там всё такое диковинное, разное, толкуй как хочешь. Аж глаза разбегаются, а мысли – разлетаются!

– Потом всем сразу скучно станет, – признался Дракон и лизнув Дракошку в самый лобик, снова улетел на ночь глядя работать. В ночную смену. Пока было с кем работать и ради кого трудиться, работал он не покладая лап.

Нюри, Дракошке и Волу приходилось коротать ночи вместе. А чтобы всем лучше засыпалось, молодая мать брала очередную книгу и, сдув пыль с обложки с драконами, открывала первые страницы, показывая цветные, красивые иллюстрации самой маленькой в Драконьей зале.

– А я так считаю, моя дорогуша, пока ещё роботы не начали сказки писать, давай жить тем моментом, когда люди в творчество душу вкладывают.

* * *

В некотором царстве, в некотором государстве жил да был Иван-стрелец. Из лука метко стрелял, мечом неплохо махал, на службе у царя состоял, а свободное время в корчме пребывал. Мед-пиво пил, песни разухабистые пел, с дружками-стрельцами до ночи гулял – словом, жил не тужил и горя не знал.

Шла через то государство дорога – с южных гор сбегала, за которыми басурманские пустыни лежат. Ездили купцы чужеземные по ней, везли товары богатые – шелка, пряности, масла душистые, да самоцветы. Иной дороги на север не было, и царство с того богатело: кузнецы проезжим коней ковали, корчмари еду и выпивку подносили, воины караваны сторожили. А царь за проезд плату брал – треть того злата, что купцы на торгу в северных землях выручали.

Стонали купцы от царёвой подати, бороды рвали, ругались словами басурманскими, но платили, ибо другим путем было не проехать. Никаких альтернатив, оттого и расценки грабительские.

Был с юга на север один путь, так и его не стало вовсе. Объявился в царстве-государстве дракон – змей крылатый, с когтями железными, огнём дышащий, по-человечьи говорящий. Засел в горах, прямо посреди дороги, не даёт добрым людям путешествовать: огнём пыхает, коней купеческих жрёт, а добро в логово тащит.

Приуныли купцы басурманские, а царь и того больше. Как не станет проезжих, чем казну наполнять? Как монополию не потерять? На что новый дворец строить, чем за дочерью приданое давать?

Иван-стрелец же про дракона знать не знал, ведать не ведал, пока не прибежал в корчму царский урядник и не велел явиться пред очи пресветлого немедля.

Вылез Иван из-за стола, кинул корчмарю золотой от всех щедрот, и побрёл во дворец злой как чёрт, что догулять не дали. Но как зашёл в горницу и увидел царя-батюшку, злость быстрей снега на печке истаяла. Сидит государь лицом посеревший, рука, дрожа, в мешочке из шёлка шарит, да не осталось, видать, чужеземной травы ни на понюшку.

– Глянь, Ванюша, до чего дожились… в казне уж на царские радости денег нету! – пожаловался самодержец и слеза скупая в бороду сбежала. – А всё змей, злыдень крылатый! В горах угнездился, беззакония творит, людей добрых обирает! Пробовали откупаться – а змей человечьим голосом вещает: «На что мне доля, коли всё могу взять?» И берёт… Уж попляшут нынче все, кто на мою подать роптал! Да только и нам не слаще придётся.

Тревожно стало Ивану: коль такие дела творятся, то и жалованье стрелецкое задержать могут. Как же есть-пить, в кабаке гулять – без гроша в кармане?

Но виду стрелец не подал, утешить государя попытался:

– Не унывай, царь-батюшка! Сладят богатыри с гадюкой крылатой!

– Эх, стрелец, твоими бы устами… – царь вздохнул тяжко. – Раскидал змей наших богатырей, что котят! Коней пожрал, доспехи узорные на гору добра краденого свалил. Возвратились лучшие витязи с позором, сказывают – супостата ни меч, ни стрела не берет!

У стрельца сердце в пятки ухнуло, да не подал виду.

– Какой же службы от меня ждёшь, пресветлый, коль богатыри с позором вернулись?

– Сказывали мне, что ты, Ванюша, не самый в войске сильный, не самый меткий, но зато хитрый и смекалистый. Уж на что горазд байки десятнику скармливать, когда в корчме на ночь подзадержишься!

Только хотел Иван расхохотаться – над шутками царскими завсегда смеяться положено – когда самодержец продолжил серьёзно:

– Богатыри силой не взяли, так, может, ты хитростью возьмешь? На тебя, Ванюша, вся надежда!

– Надежда надеждой, а чем наградите, ежели справлюсь?

Царь засмеялся.

– Ох, правду люди сказывали – хитёр… Если змея прогонишь, дочку за тебя отдам!

Хоть как стрелец крепился, чтоб виду не подать, но от таких слов щёки скривило, словно от кислых яблок. Царевна – девица не юная уже, кокошником стропила цепляет, в плечах косая сажень, на лице черти горох молотили, а голосище – медведя переревёт.

– Дочь-то единственная, – подпустил царь в голос мёду, – наследником престола будешь!

– Дочь одна, да сыновей у тебя, пресветлый государь, пятеро, – напомнил Иван.

– И то правда. Запамятовал я, Ванюша… Головушка моя бедная, горемычная, без травы клятой трещит, аки полено в огне!

Обхватил царь голову руками, раскачивается на троне, сам на змея огромного похожий. В лице жадность со страхом борется, а Иван ждёт терпеливо.

Наконец, молвил государь:

– Если совладаешь с вражиной и открыт будет путь – получишь… тыщу рублей золотом, – сказал и скривился, будто хворь зубная одолела.

– Благодарствую за щедрость, государь, – поклонился стрелец, – да за тыщу с другими уговаривайтесь. Я себе цену знаю. Моя цена – десять тысяч!

Царь ахнул, глаза на лоб вылезли.

– Десять?! Не многовато тебе будет, Ванюша? Человек ты молодой, вольный, ни жены, ни детей… Может, за тыщу с тобой условимся?

– Десять тысяч рублёным золотом, – стоял на своём Иван, – или другого змееборца ищите. Вижу, их тут полный двор в очереди стоят… Али нет?

Закряхтел царь, заохал, да деваться некуда.

– Бог тебе судья, Ваня… Получишь свои десять тысяч. Иди на конюшню, выбирай коня!

Кони в царской конюшне отборные, один другого краше и резвее, но Иван решил всё же пойти пешком. Если змей до конины охоч, к чему искушать зверюгу? Забросил стрелец за спину верный лук, привесил два колчана, опоясался мечом. Девицы-чернавки из терема платочками вслед махали, слезинки украдкой роняли.

Миновал Иван околицу стольного града, повела дорога безлюдная в гору. Солнце то припекает, то за тучку спрячется. Долго ли, коротко ли, вот уже перевал виден, а в десятке шагов – дыра в скале огромная, из неё змеиным духом несёт.

– Эй, Змей Горыныч! – закричал стрелец. – Выходи!

Задрожала гора под ногами, и показалась – не из пещеры, а с другой стороны перевала – змеиная морда на шее длиннющей. Выбрался змей целиком, крылья расправил, будто красуется, солнце на чешуе золотисто-зелёным играет.

– Почто пожаловал, витязь? – проревел змей.

– Слухом о твоей силе и мудрости земля полнится, – польстил Иван, земной поклон отвесил. – Иные бояре думают тебя на царство звать. На престоле нынче старый болван зад отсиживает, сынки его – дубы-лоботрясы…

– Мне-то что? – выдохнул дракон струйки дыма. – Не нужно мне ваше царство.

– А что нужно?

– Золото.

Глаза Ивана чуть не выскочили на макушку:

– У тебя ж его и так – завались!

Дракон дико захохотал, колотя хвостом по скалам. Посыпались крупные булыжники, от одного Иван едва увернулся.

– Дурак ты… – прошипел змей, отсмеявшись. – Дурной, как все людишки. Злата много не бывает!

– Да неужто? – хмыкнул Иван. – Злато не само по себе дорого, а только тем, что за него на базаре выручить можно! Твоих богатств хватило бы скупить всю ярмарку – но ты не истратил ни монетки! На что копишь сокровища? И как их менять у людей собрался?

Дракон понурился, отвёл взгляд. Ивану на миг померещилось, что краска прилила к змеиным щекам.

– Жениться хочу, – наконец, буркнул змей.

Иван никогда прежде не слыхивал о драконьих девицах. В былинах все змеи – мужики, но ежели мозгами пораскинуть, то не из камня же они родятся?

– Чего? Зачем тебе это? – прищурился Иван.

– Скучно! – топнул передней лапой дракон-супостат.

– Какова же твоя невеста? Небось, раскрасавица?

Змей тяжко вздохнул, возвёл очи к небу:

– О, нет в мире слов, чтобы передать её красоту! Когда взмывает в небо на своих золотых крыльях, солнце стыдливо прячется за облачка… Сам посуди – пойдёт ли такая краса за неимущего?

Иван хотел было ответить, что если любит, то и в шалаше с милым жить за радость почтёт, но побоялся новой лавины, драконьим смехом образованной. Смолчал, прикусив язык. Каждый осуждать горазд. А ты попробуй – поддержи!

– И она верно ждёт, пока ты в чужой земле богатеешь? – спросил витязь, общий кругозор расширяя.

Дракон понурился, поджал лапы под брюхо, веки надвинулись на глаза, оставив две узкие щёлочки, как бойницы.

– Надеюсь, что ждёт, хоть давно и не получал вестей. Слетал бы к милой, да людишки тут же добро растащат. За вами же глаз да глаз нужен!

– Быть может, я передам весточку?

Змей аж просиял:

– Спасибо тебе, добрый человек! Я и не подозревал, что среди людей добрые есть… прочие лишь бранились да булатом грозили. Один хитрован даже говорил – ты слетай, а я золото посторожу.

– Ха, видали мы таких! – кивнул Иван и поморщился.

Как только самому подобная мысль в голову не пришла?

– Мою милую найдёшь легко: живёт она в одинокой горе, неподалёку от славного града Шемахан, – продолжил змий, оккупировавший дорогу. – Скажи ей, что люблю, тоскую и думаю лишь о ней! Когда вернёшься с ответной вестью – щедро награжу!

– Мне ничего не надо, – с достоинством ответил Иван. – Всегда рад помочь доброму чел… дракону то бишь.

– Ну…смотри сам.

Чешуйчатое тулово вдвинулось в пещеру, освобождая дорогу…

Коротко сказка сказывается, да не скоро дело делается – вышел Иван к граду великому, высокой стеной обнесённому, с домами из мрамора да кровлями алыми. Узкая тропинка, едва различимая в песках, вела прочь, к скале мрачной. Первого же путника витязь спросил: там ли драконица обитает?

– Она жила в горе, но давно, – поведал путник. – Теперь у неё дворец в стольном граде Шемахане, краше султанового. Весь из мрамора, дверь из хрусталя, а крыша золотая, из половинок, что раздвигаются.

Долго плутал Иван по узким улочкам, лишь к вечеру отыскал дворец. На мраморных ступенях ни слуг, ни стражи. Витязь распахнул узорные, дымчатые двери, вошёл в горницу. Шёлковые ковры и вышитые подушечки вдоль стен манили прилечь, но Иван остался на ногах. Жажда раздирала горло, а на столике у дверей, как нарочно, примостилась чаша с питьём – но стрелец воздержался, заподозрив подвох.

С лестницы в верхние покои послышался шорох чешуек, щёлканье когтей. Драконица выплыла гостю навстречу, как лебёдушка. Чешуя червонным золотом отливает, шея несёт изящную голову гордо и прямо, огромные глаза небесной лазурью полны.

«Коль есть у драконов царица, то это, верно она», – подумал Иван, сгибаясь в поклоне.

– Доброго тебе дня, сударыня. Я Иван-стрелец из тридевятого царства, тридесятого государства, принёс тебе весточку от наречённого…

– Какого ещё наречённого? – сощурилась драконица. – Не того ли дурня зелёного, что лишь меня вспомнит, так сразу вздыхает и глазоньки к небу закатывает?

– Так-то о женихе говоришь? – вопросил Иван с обидой, словно насмехалась змея не над Горынычем, а над самим стрельцом. – Али не люб он тебе? А почему? Усы малы? Крылья не того размаха? Чем он тебе не по нраву?

Драконица засмеялась тонко, мелодично, словно зазвенели бубенцы. Сосуды на полках подскочили, а цветные стёкла в окнах задребезжали.

– Ай, Иванушка, ай да позабавил! Я уж думала, всем ведомо – не умеют драконьи девицы любить! Под венец идём с теми, у кого злата больше. Разве у людей иначе?

В душе Ивана шевельнулась гнусная мыслишка о девице из терема, что улыбалась ему радушнее прочих. Манит ли её стать да храбрость молодца… или жалованье стрелецкое?