Ради высокого рейтинга

В течение трёх недель, которые Маша провела в больнице, он ни разу не пришёл навестить её. Но бедная девушка об этом ни капли не сожалела. Гораздо больше она страдала из-за того, что Владимиру так же не пришло в голову ни разу появиться у неё, хотя бы для того, чтобы объяснить свой поступок или попросить за него прощения. И, хотя в душе бедная девушка прекрасно понимала, что между ними всё кончено, она всё ещё не переставала на что-то надеяться…

Эти три недели Маша провела в полном одиночестве, если не считать врачей, глядевших на неё, как на нудную обязанность, и медсестёр, не скрывавших своего презрения по отношению к ней.

Наконец, ровно через три недели со дня поступления в больницу, врач объявил Маше, что завтра её выписывают. Мимоходом он так же заметил, что уже сообщил об этом её отцу, упустив, правда, из своего рассказа то обстоятельство, что этот достойный человек покрыл его по телефону трёхэтажным матом, хотя смысл его пространного монолога, как ни странно, сводился всего лишь к тому, что у него больше нет дочери…

Когда двери больницы захлопнулись за ней, Маша почувствовала себя совершенно одинокой в этом чужом и страшном мире. Она долго стояла одна на пустынной улице, не зная, на что решиться. Никто не пришёл встречать её, - да она уже никого и не ждала. Постояв так какое-то время, Маша просто пошла по дороге, куда глаза глядят. Ведь идти ей было теперь совершенно некуда. У неё не было ни подруг, ни друзей, - за исключением Владимира, которого она теперь даже и не знала, кем считать. Она была одна в целом мире. И больше всего на свете она боялась сейчас возвращаться домой, к отцу…

Но всю ночь бродить по улицам было просто невозможно, и поздно вечером, продрогшая и проголодавшаяся, Маша свернула, наконец, на дорогу, ведущую к дому Володи. Нет, она ещё не простила его за ту боль, которую ей пришлось вынести по его вине. Просто так уж вышло, что теперь, кроме него, у неё в целом мире никого больше не было. Ей просто некуда было идти, и поэтому она пошла к нему.

Дверь открыла мать Владимира. Маша до сих пор не была знакома с ней лично, но пару раз видела эту женщину, когда она по каким-то своим делам заходила в школу. Ещё тогда её внешний вид поразил девушку. Володина мать выглядела преждевременно состарившейся и измождённой, - буквально сгорбившейся под неимоверным грузом непосильных забот, свалившихся на её хрупкие плечи. Маша всё ещё слишком хорошо помнила свою молодую, красивую, благоухающую хорошими духами маму, и старая мать её друга казалась ей похожей на какую-то ужасную страшную злую ведьму.

- Здравствуйте, - робко проговорила Маша, дрожа от страха всем телом.

Женщина бессмысленно посмотрела на неё своими бесцветными мутными глазами и заплетающимся языком произнесла:

- Ну, здравствуй, коли не шутишь! Ты к кому?

Маша поняла, что женщина попросту пьяна. Это напугало её ещё больше. Но отступать ей было уже попросту некуда.

- Володя дома? – спросила она, не слишком ободрённая таким приёмом, но всё ещё в глубине души надеясь на что-то хорошее.

Женщина вздрогнула, как от удара. Лицо её исказилось болью, а в глазах вспыхнула лютая ненависть.

- Да ты кто такая? – с яростью прошипела она, брызгая слюной.

- Я его одноклассница… - пролепетала Маша, до глубины души поражённая её неожиданной и непонятной злостью. Она с трудом сдерживалась, чтобы попросту не удрать отсюда куда подальше. – Мы с ним учимся в одном классе… - беспомощно добавила она, не зная, что ещё можно сказать.

- Учитесь в одном классе?! – Ожесточённая женщина, казалось, выплёвывала слова ей прямо в лицо. – И ты пришла искать его здесь?!

- Но где же мне ещё искать его? – едва сдерживая слёзы, прошептала Маша. – Разве он не здесь живёт?..

- Поищи-ка его лучше на кладбище! – со злостью выкрикнула женщина и захлопнула дверь прямо перед её носом.

Маша не сразу поняла смысл сказанного. Ещё несколько минут она стояла на том же самом месте, продолжая смотреть на закрывшуюся дверь и словно ожидая, что сейчас она снова откроется, и кто-нибудь всё-таки объяснит ей, в чём, собственно, дело. А потом брошенные ей в лицо слова постепенно начали доходить до её замутнённого сознания. И когда она всё поняла; когда до неё, наконец, дошло, что Владимира больше нет в живых, что человек, которого она любила и ненавидела одновременно, которого боготворила и которому желала всего самого худшего, действительно умер, Маша испытала такое чувство, словно само небо опустилось ей на плечи и давит всей своей тяжестью с такой силой, что невозможно даже вздохнуть…

Совершенно потерянная, опустошённая, ничего больше не понимающая, Маша поплелась домой. Теперь, после всего, что ей пришлось пережить, после всего, что выпало ей на долю, ей стало уже попросту безразлично то, что ещё может придумать её отец. Да и что он, в принципе, вообще может ей сделать?.. Изобьёт?.. Что ж, пусть бьёт, хоть до полусмерти, лишь бы разрешил вернуться домой. Выгонит? Не позволит даже войти?.. Что ж, тогда ей останется только лечь прямо перед его дверью и умереть… Так она тогда и сделает…

Маша была настолько измучена и опустошена, что даже и не удивилась, когда отец молча, без единого слова брани или упрёков, впустил её в квартиру. Правда, она не знала, что главный врач больницы обратился в милицию, объяснив ситуацию и попросив вмешаться, пока ещё не поздно, чтобы несовершеннолетняя девочка не оказалась выброшенной на улицу и окончательно не сбилась с пути.

Инспектор комиссии по делам несовершеннолетних побывала у них дома и имела довольно длительную, напряжённую и серьёзную беседу с её отцом, в ходе которой Альберт Павлович позволил всё-таки уговорить себя разрешить своей непутной распущенной дочери проживать дома, по крайней мере, до её совершеннолетия. У него просто не было другого выхода, и он прекрасно понял это. Ну, а поскольку инспектор так же предупредила его, что она станет часто навещать девочку, желая убедиться, что в дальнейшем с ней всё будет в полном порядке, то Альберт Павлович просто вынужден был создавать видимость хороших отношений с дочерью, чтобы самому избежать возможных неприятностей, на которые ему весьма недвусмысленно намекнули во время этой долгой приватной беседы.

Первое время после случившегося Маша превратилась в добровольную затворницу. Инспектору комиссии по делам несовершеннолетних пришлось приложить немало стараний для того, чтобы буквально силой вынудить её продолжать посещать школу. Эта сильная волевая женщина, к которой Маша вскоре, против своей воли, даже привязалась, хотя и старалась тщательно скрывать свои чувства, многому научила девочку. И в первую очередь, она заставила её вновь поверить в себя и ощутить вкус к жизни.

Она поведала ей, что Владимир связался с бандой малолетних правонарушителей и был случайно застрелен приехавших нарядом милиции при попытке ограбления магазина. Такие случаи в их маленьком сонном городке были огромной редкостью, но, похоже, этот молодой человек просто обладал сверхъестественной способностью притягивать к себе неприятности. Маша восприняла эту новость совершенно спокойно. Ей казалось, что все её чувства умерли, и теперь больше ничто не сможет причинить ей боль. Время страдать и переживать осталось в прошлом…

Но даже дружба с женщиной-милиционером не могла облегчить жизнь всеми презираемой отверженной парии, которую даже в собственной семье только лишь терпели. Поэтому, не выдержав, в девятнадцать лет она ушла из дома и, устроившись на завод, получила угол в общежитии. Работа была очень тяжёлой и мало оплачиваемой, но ничего лучшего ей пока найти не удавалось, несмотря на все старания. Правда, Маша пока ещё не сдавалась и всё ещё на что-то надеялась. Но эта надежда таяла с каждым днём…

Слухи в маленьком городке распространялись быстро, и вскоре вокруг девушки закрутились какие-то подозрительные личности с гораздо более заманчивыми, хотя и менее достойными предложениями. Поначалу Маша, твёрдо решившая встать на пусть исправления, в гневе отшивала таких ухажёров. Но, по мере того, как проходили дни, и тяжёлая выматывающая работа на производстве всё больше вызывала у неё отвращение, Маша невольно начала задумываться о том, что же она потеряет, если, - разумеется, в обмен на небольшую материальную компенсацию, - примет какое-нибудь из этих соблазнительных предложений. Ей, отовсюду изгнанной и опозоренной, давно уже нечего было терять. В городке о ней шла дурная слава, и поэтому встать на одну ступень с его добропорядочными гражданами ей всё равно уже никогда не удалось бы. А на то, чтобы уехать отсюда, она пока не могла решиться. Может быть, потом, когда-нибудь, когда ей удастся поднакопить немного денег, чтобы устроиться на новом месте… По крайней мере, именно так она утешала себя и усыпляла свою совесть.

Поэтому, когда ещё один не слишком противный на вид искатель приключений пригласил её в ресторан, она приняла его приглашение, втайне мечтая хотя бы поесть по-человечески… Не вызвало у неё отвращения и его предложение зайти после ресторана к нему домой… Этот ухажёр, правда, больше не появлялся, но зато были другие, ещё менее щепетильные… Маша смогла прилично приодеться и купить кое-что из хозяйственных вещей для крохотной квартирки, которую ей удалось снять…

Она никогда не считала себя проституткой. В её словаре даже не было такого слова. Но из всего городка, наверное, только она так не думала… Все остальные относились к ней, как к самой низкопробной шлюхе. Но ей не было тогда до этого дела. Она жила какой-то своей жизнью, в своём собственном мирке, куда не было доступа окружающим.

Известие о беременности свалилось на Марию, как снег на голову. Она почему-то ошибочно полагала, что, после всего случившегося с нею, больше никогда не сможет иметь детей. Её первая мысль, естественно, была об аборте. Но потом Маша вдруг задумалась. Ей было уже двадцать восемь лет. Она накопила достаточно денег для того, чтобы уехать из этого города. То, что она вообще смогла забеременеть, было истинным чудом, а аборт, тем более, в её возрасте, без сомнения, однозначно означал бесплодие. Но оставаться навсегда совсем одной ей тоже вовсе не хотелось…

Тот факт, что она даже и не догадывалась о том, кто может являться отцом её ребёнка, тогда мало её тревожил. И она решила оставить малыша и со временем даже сумела убедить себя в том, что хочет его…

И лишь теперь, когда этот злосчастный ребёнок, наконец, появился на свет, Маша вдруг поняла, что он ей абсолютно не нужен. Она осознала, что явно не создана для материнства, и совершенно не представляла теперь, зачем ей вообще всё это было нужно. Решение подарить жизнь этому малышу было самой ужасной ошибкой, которую только можно было себе представить, и Маша теперь просто не знала, как это всё исправить. Ребёнок был совершенно чужим для неё существом, - таким же чужим, как и его отец. И этот проклятый городок, из которого она так мечтала вырваться, стал для неё западнёй…

И, чем больше Маша думала обо всём об этом, тем большую ненависть и отвращение она испытывала к этому самозваному вечно орущему существу, ворвавшемуся в её жизнь в самый неподходящий момент.

И всё-таки, немного придя в себя после родов, она честно попыталась взять себя в руки и начать заботиться о своём ребёнке, которого она решила назвать Владимиром, - в память о своей первой и единственной любви. Выписавшись из больницы, Маша вернулась в прежнюю квартирку и, некоторое время спустя, снова устроилась работать на завод и переехала в общежитие. Она прекрасно понимала, что её взяли обратно только лишь из жалости, но ей было всё равно. Теперь ей приходилось думать не только о себе одной, и ей всё-таки не хотелось выглядеть шлюхой в глазах подрастающего сына.

У неё никогда не было ни друзей, ни подруг, и первое время она очень переживала из-за того, что её сын живёт в таком же замкнутом и скучном мирке, как и она сама. Но окружающие люди по-прежнему относились к ней с откровенным презрением и пренебрежением, и все её попытки сблизиться с другими мамашами и их драгоценными отпрысками были изначально обречены на неудачу. Мария тогда ещё не понимала, что, помимо просто отвращения к падшей, как они все считали, женщине, этими дамочками руководили ещё и более серьёзные чувства. Каждая из них прекрасно осознавала, что отцом этого несчастного ребёнка может оказаться любой из известных им мужчин, включая, без сомнения, и их собственных мужей. В таком маленьком городишке, как Чапаевск, это было более, чем возможно. И все эти женщины, так гордо отвергавшие Марию и гнавшие её из своих стройных рядов, на самом деле просто боялись в один прекрасный день разглядеть во внешности её ребёнка черты своего собственного благоверного супруга.

Маша даже предприняла попытку наладить отношения со своим отцом, надеясь на то, что, возможно, хотя бы появление внука сделает этого человека более мягким и терпимым. Но, увы, - за прошедшие годы её отец ни капли не изменился в лучшую сторону. Скорее, наоборот, невзгоды сделали его ещё более ожесточённым и агрессивным. Он попросту вышвырнул её за дверь, не пожелав даже взглянуть на собственного внука. И это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения Марии.

Она дала себе зарок, что, начиная с этого дня, никогда больше не будет обращать внимание на окружающих её людей и не позволит им больше причинить ей боль. И ей это весьма успешно удалось.

К сожалению, отгородившись ото всех, Маша также отгородилась и от своего собственного сына, которому, без сомнения, нужны были тепло и ласка, а не холодность и равнодушие, граничащие с ожесточённостью. Она честно старалась обеспечить ему пищу и кров, - и это ей, к счастью, пока удавалось, - но ни на что большее её никогда не хватало. Чаще всего ей было просто безразлично, есть рядом сын или его нет. Он был её несчастьем, её наказанием, её ошибкой, и теперь она смогла в полной мере осознать это.

Правда, порой в ней как будто что-то просыпалось, - что-то нежное, трепетное, уходящее корнями в детство, к истокам, к её собственной матери, с нежностью прижимавшей когда-то её к своей груди. И тогда у неё вдруг возникало желание приласкать мальчика, пожалеть его, хоть чем-то попытаться облегчить его нелёгкую, как она инстинктивно догадывалась, жизнь. Но Володя рос замкнутым и был колючим, как ёж. Поэтому его мать вскоре сворачивала все свои попытки, да и желание любить сына, честно говоря, пропадало у неё очень быстро.

Гораздо чаще она вдруг ни с того, ни с сего принималась воспитывать его, наказывая за малейшие провинности, что тоже, надо заметить, было ничуть не лучше. Но и это она делала, скорее, только лишь из чувства долга, заставлявшего её попытаться вбить хоть немного ума в пустую, как ей казалось, голову сына. На самом же деле она не испытывала к нему ровным счётом никаких чувств и с радостью отказалась бы от опеки над ним, но, к сожалению, это было невозможно, потому что тогда её окончательно и безоговорочно осудили бы даже те немногие, кому сейчас, в принципе, не было до неё никакого дела.

А Володя подсознательно на всю жизнь запомнил, что женщинам ни в коем случае нельзя доверять. Потому что все они только и стремятся предать его и обидеть. Даже мать.

В особенности, мать.

И это наложило серьёзный отпечаток на всю его дальнейшую жизнь.

Глава 4. Чапаевск, сентябрь 1981 года.

Володя сидел на берегу тихой заводи, скрытой от людских глаз густой лиственной рощей, и бессмысленно смотрел на чёрную мутную воду. Это было его тайное убежище, о котором, кроме него, никто больше не знал. Он часто приходил сюда тогда, когда ему было совсем плохо, чтобы в одиночестве помечтать на мрачном пустынном берегу. Здесь он, наконец-то, переставал чувствовать себя слабым и никчёмным, и мог грезить о том времени, когда он, в конце концов, станет богатым и известным, когда он будет разъезжать на правительственной «Чайке» и иметь столько денег, что без труда сможет купить весь этот паршивый городишко. И все те, кто сейчас издевается над ним и над его матерью, будут ползать перед ним на коленях, умоляя простить и пощадить их. Но он не станет их щадить. Напротив, он отомстит им со всей жестокостью, на которую он только способен, - а способен он был очень даже на многое. И тщетны тогда будут все их мольбы. В его окаменевшем сердце уже не останется места для жалости и снисхождения. Ни для кого…

Небрежным жестом Володя смахнул набежавшие на глаза слёзы и почувствовал привычную жалость к себе, презрение и угрызения совести. Ведь он, мечтавший повелевать судьбами людей, на самом деле был слабым, беспомощным и беззащитным мальчишкой. В мыслях он представлялся самому себе большим и сильным, а в действительности он был самым хрупким и низкорослым среди своих сверстников, и это небеспочвенно вызывало у них постоянные насмешки и издёвки.

Впрочем, Володя, несмотря на свой юный возраст, прекрасно осознавал, что надсмехаются они над ним не только из-за этого. Чапаевск был крохотным городишком, - хотя в нём и существовал свой довольно крупный металлургический комбинат, - и большинство его граждан, работавших именно на этом заводе, имели довольно скромный достаток. Но даже по их меркам Володя и его мать были почти нищими и вызывали лишь всеобщее презрение.

Володя очень рано начал осознавать своё униженное положение и никак не желал с ним смириться. За это ему нередко и доставалось от его более благополучных и счастливых сверстников. Кроме того, Володину мать все в городе считали шлюхой, несмотря на то, что с тех пор, как у неё родился сын, - то есть, уже более двенадцати лет, - у неё не было ни одного любовника. Она работала уборщицей на том же самом металлургическом предприятии, жила всё в том же старом общежитии, которое давно уже грозило развалиться, и, в общем-то, вела теперь достаточно благопристойный образ жизни. Но злопамятные жители городка никак не желали ни забыть, ни простить ей её прошлого, и не позволяли своим детям сделать это. Поэтому Володя, дитя греха, был любимой мишенью подрастающего поколения жителей Чапаевска.

Конечно, он был не единственным ребёнком из неполной неблагополучной семьи в школе, - и даже в классе, - но все остальные обиженные судьбой и людьми дети относились к этому спокойно, а Володя на любые намёки о своём происхождении реагировал слишком бурно и болезненно. И, вдобавок ко всем этим своим недостаткам, он был слабым, хилым и болезненным, и поэтому, даже если он и пытался дать сдачу, это тоже лишь вызывало у его сверстников новые насмешки и издевательства.

Даже собственная мать относилась к несчастному мальчику так, словно он был для неё чужим посторонним человеком, а не родным сыном. Временами Володя даже всерьёз задумывался о том, действительно ли она его биологическая мать, - или же он лишь приёмный ребёнок. Но, несмотря ни на что, в глубине души он всё-таки любил её, - наивной трогательной детской любовью. Про себя он думал о ней с нежностью, идеализируя её в своём сердце, и воображал, что однажды она вдруг станет ласковой, доброй и заботливой, - такой, какой и должна быть мама. Но Володе было уже двенадцать лет, и разумом он прекрасно осознавал, что его мечты неосуществимы…

При этом нельзя было сказать, что мать жестоко обращалась с ним, - хотя за малейшие промахи и провинности ему действительно влетало под первое число, - просто она никогда не относилась к нему с любовью. И именно это для впечатлительного и чувствительного мальчика было тяжелее всего.

Володя уже неделю не был в школе. Утром он вставал, как обычно, собирал учебники, проглатывал свой завтрак, прощался с матерью и приходил сюда, на берег тихой грязной заводи, больше похожей на стоячее болото. Школу мальчик всегда ненавидел лютой ненавистью, - так же, как в своё время и его мать. И не только из-за того, что одноклассники презирали и постоянно обижали его. Это было бы ещё не так страшно, и при желании он смог бы с этим справиться. Настоящей трагедией было то, что учителя, все без исключения, тоже относились к нему с пренебрежением, нарочито выделяя его из числа сверстников. И именно это было больнее всего, потому что именно этого Володя никак не мог ни осознать, ни понять.

Он всё ещё слишком хорошо помнил, как несколько лет назад пришёл в школу в первый раз. Он был тогда маленьким и наивным и искренне полагал, что, если он будет хорошо учиться и дружески относиться к остальным ребятам, то учителя и одноклассники полюбят и зауважают его. Володя был очень даже смышленым парнишкой и имел довольно-таки неплохие способности, но, несмотря на это, ему так и не удалось выбиться не только в отличники, но даже и в хорошисты.

Учителя, - вроде бы, взрослые, образованные, интеллигентные люди, которым доверили такое важное дело, как воспитание детей, - с самого начала зачем-то старались нарочно унизить мальчика, выставить его посмешищем в глазах одноклассников и поиздеваться над ним вместе с ними. Под каким-то совершенно нелепым предлогом его отказались принять сначала в октябрята, а потом, два года спустя, и в пионеры, объяснив это тем, что он, единственный из класса, - если даже не из всей школы, - попросту не достоин такой чести. Естественно, это тоже не могло не наложить свой отпечаток на его взаимоотношения со сверстниками. И такое своеобразное отношение к нему со стороны учителей быстро прижилось и закрепилось, и поэтому, несмотря на все свои старания, Володя прочно занял униженное положение всеми презираемого двоечника.

Мальчик отреагировал на это единственной формой протеста, которая была ему на тот момент доступна. Он полностью замкнулся в себе и вообще перестал разговаривать с кем бы то ни было; он прекратил даже отвечать на уроках, считая, что это бессмысленно. Просто вставал, когда его вызывали, и молчал, пристально глядя в глаза учителю. И этот его взгляд, - полный ненависти взгляд небесно-голубых глаз, слишком смелых, решительных, дерзких и чересчур выразительных для такого довольно-таки невзрачного лица и хилого тщедушного тела, - сводил с ума учителей и заставлял их орать и топать ногами от бешенства. Но ни их дикие крики, ни постоянные оскорбления, ни плохие оценки, - ничто не могло заставить Володю открыть рот и рассказать урок, который он всегда знал наизусть.

Он был парией. Отверженным. И даже другие дети из неблагополучных семей держались в стороне от него, потому что их родители запрещали им дружить с ним. Его переводили из класса в класс с самыми неудовлетворительными оценками только потому, что хотели побыстрее избавиться от него. Но Володе не было до этого никакого дела. Он мечтал лишь поскорее вырваться из этого проклятого городка, который он ненавидел всей душой, - и, надо заметить, не без оснований, - и уехать туда, где его никто не знает, где он сможет начать новую жизнь и стать большим человеком.

Разумеется, Володя даже и не подозревал, что в своё время его мать тоже питала надежды начать новую жизнь где-нибудь очень далеко отсюда, и именно он невольно помешал осуществлению её мечты. Но откуда ему было знать об этом?.. Мать, естественно, никогда ничего ему не рассказывала, а сам он не мог даже и предположить ничего подобного, потому что ему и в голову не приходило, что у его бессловесной, замкнутой и словно заторможенной матери когда-то раньше могла быть хоть какая-то воля к жизни. Поэтому и не удивительно, что, ради достижения своей цели, Володя готов был без малейшего колебания расстаться даже с ней, тем более, что он никогда не видел от неё ничего хорошего. И он безумно мечтал уехать куда-нибудь подальше отсюда и забыть о ней навсегда.

Тайком от неё Володя уже начал осуществление своей мечты. После долгих и старательных поисков ему всё-таки удалось найти работу. Естественно, не официальную, - официально устроиться в его возрасте было бы просто немыслимо, потому что в СССР было разрешено работать только с четырнадцати лет, - но дающую хотя бы небольшой, но стабильный доход. Володя мыл полы в одном из маленьких кафетериев, расположенном на самой окраине города. Платили ему за это, естественно, копейки, но основной контингент завсегдатаев этого заведения составляли освободившиеся заключённые, - неподалёку от города находилась исправительно-трудовая колония строгого режима, - и часть бывших зеков, не пожелавших возвращаться на родину, навсегда оседали здесь. Эти сомнительные личности нередко посылали крутившегося поблизости пацанёнка с различными поручениями, и Володя, хотя и без особого желания, но всегда старательно их выполнял. Тем более, что подозрительные посетители обычно хорошо оплачивали его услуги и, что было ещё гораздо более важно, никогда не обижали невзрачного, но расторопного и исполнительного парнишку, возможно, угадывая в нём такого же отверженного, какими были они сами.