Академия Забытых Истин. Дарк-академия

– Чтобы сделать что? – спросила Виолетта. – Мы не можем пойти к декану или в полицию. Они уже всё решили.

– Мы можем сделать то, чего не сделали Вэнс и Люсиль, – сказал Себастьян. Его голос стал твёрдым, почти жёстким. – Мы можем расследовать. Систематично. Осторожно. Но вместе. У вас есть то, чего нет у меня: свежий взгляд, интуиция постороннего, доступ к кругам, которые меня сторонятся. У меня есть то, чего нет у вас: доступ к архивам «Ордена», знание семейных связей, понимание того, как они мыслят.

Он сделал паузу, изучая её лицо. – Это опасно. Не просто неприятно. Смертельно опасно. Если нас поймают… – Он не стал договаривать.

– Нас найдут с теми же символами, – закончила за него Виолетта. Она почувствовала, как в горле пересыхает, но кивнула. – Я всё равно не могу просто сидеть и ждать, станет ли Моргенштерн предлагать мне спецкурс или сразу перейдёт к… более практической части. Я должна что-то делать.

– Хорошо, – сказал Себастьян. Не «отлично», не «прекрасно». Просто «хорошо», как констатацию тяжёлого, но необходимого решения. – Тогда вот правила. Мы не записываем ничего. Мы не обсуждаем это нигде, кроме как здесь или в других, заранее оговорённых, абсолютно безопасных местах. Мы не действуем в одиночку. И самое главное: мы никому не доверяем. Ни единой душе. Понятно?

– Понятно, – ответила Виолетта. Она вдруг осознала, что стоит в заброшенной оранжерее с наследником древнего рода, с человеком, который ещё неделю назад смотрел на неё с ледяным презрением, и они только что заключили опасный пакт. Мир перевернулся с ног на голову.

– Первый шаг, – сказал Себастьян, понизив голос, хотя вокруг никого не было. – Нужно узнать больше о самих символах. Официальные книги ничего не дадут. Но в библиотеке есть… каталоги. Составленные не библиотекарями. Я попробую достать один. Вам же нужно узнать всё, что возможно, о Люсиль. С кем она общалась, что читала в последнее время, о чём говорила. Её соседки по комнате, подруги. Девушки иногда больше доверяют… чужакам вроде вас, чем таким, как я.

В его словах не было обиды, лишь констатация факта социального барьера, который теперь работал на них.

Виолетта кивнула. У неё уже крутилась в голове мысль о Милли, тихой девушке с их курса, которая иногда бросала на неё жалостливые взгляды в столовой.

– А что с Моргенштерном? – спросила она. – Он уже подходил ко мне вчера после лекции. Спросил, подумала ли я о его предложении.

Себастьяна лицо окаменело. – Примите. Но будьте пустой скорлупой. Слушайте, кивайте, делайте вид, что впитываете. Но не задавайте глубоких вопросов. Не проявляйте слишком много понимания. Идеализируйте, но оставайтесь наивной. Для него вы должны быть глиной, а не готовой скульптурой. Это даст нам время.

Он взглянул на пыльное окно, сквозь которое пробивался тусклый свет. – Нам нужно идти. По отдельности. Мы не должны быть замечены вместе без причины.

Он направился к выходу, но Виолетта окликнула его.

– Себастьян. Почему… почему ты решил рискнуть? Ты же мог просто наблюдать со стороны, как всегда.

Он остановился, не оборачиваясь. Плечи его были напряжены.

– Потому что я устал быть частью машины, которая перемалывает таких, как вы, – сказал он тихо. – И потому что следующей может стать не просто студентка-отличница. А потом… кто знает, может, и я сам стану для кого-то удобным «ресурсом», когда перестану быть полезным наследником. – Он обернулся, и в его взгляде была та самая тьма, о которой он говорил, но теперь в ней мерцала искра сопротивления. – Это не благородство, Виолетта. Это расчёт на выживание. И, возможно, месть.

Он вышел, растворившись в тумане за стеклянной дверью.

Виолетта осталась одна среди запаха тления и пыли. Вторая жертва. Не конец, а начало. Начало охоты, где они с Себастьяном были одновременно и охотниками, и дичью. Она сжала руки в кулаки, чувствуя, как страх смешивается с адреналином, создавая горьковатый, металлический привкус решимости на языке. Они будут расследовать. Они найдут правду. Или умрут, пытаясь.

Глава 9: Семейные тайны

Убежищем на этот раз стал старый павильон для наблюдения за звёздами на самой окраине академического парка. Круглое каменное здание с откидным куполом давно не использовалось – современные телескопы стояли в новой обсерватории. Здесь пахло пылью, охлаждённым камнем и одиночеством. Полуразрушенные ступени вели на небольшую смотровую площадку, откуда открывался вид на тёмную чащу леса и туман, цеплявшийся за холмы. Это было место вне времени, вне академии – идеальное для разговоров, которых не должно было быть.

Они пришли сюда порознь, как договаривались. Виолетта нашла Себастьяна уже наверху, он стоял, опираясь руками о холодный парапет, и смотрел в густеющие сумерки. При её появлении он не обернулся, лишь слегка кивнул.

– Ты что-то узнал? – спросила она, прислоняясь к стене рядом.

– Фамильные архивы Блэквудов хранятся не в общем доступе, – начал он тихо, как будто разговаривая сам с собой. – Но некоторые вещи… они передаются не на бумаге. Их шепчут по наследству. Как проклятие.

Он замолчал, собираясь с мыслями. Виолетта ждала.

– Академия Вердант была основана не просто как место знаний, – сказал он наконец. – Она была основана как убежище. Убежище для тех, кто практиковал искусства, ставшие слишком опасными или слишком… заметными для внешнего мира. Алхимия, некромантия, попытки постичь ткань самой реальности. Мои предки, Блэквуды, были среди этих беглецов. Не просто основателями. Стражами. Их роль заключалась в том, чтобы хранить баланс. Сдерживать самые тёмные изыскания внутри этих стен и не давать им вырваться наружу.

Он горько усмехнулся.

– Красивая легенда, не правда ли? На деле всё было проще. Они стали тюремщиками, а потом – надзирателями. А когда надзиратели видят, какую власть дают заключённым знания, рано или поздно они сами становятся заключёнными. Или их палачами.

Он повернулся к ней, и в его глазах, отражавших последний свет заката, плавала древняя усталость.

– «Общество Вечного Познания»… оно не возникло позже. Оно было с самого начала. Академия – всего лишь его фасад, его лаборатория и его кладбище. Блэквуды всегда были его частью. Наша кровь, наша «сила», как они это называют, – это не благословение. Это печать. Печать согласия. Заплатив ею, мы получаем привилегии, доступ, власть. Но цена – душа. И обязанность передать это проклятие дальше. Я – последний прямой наследник. Последнее звено в цепи, которое должно или принять правила, или… разорвать её.

Виолетта слушала, заворожённая и испуганная. Его слова складывались в картину, которая объясняла всё: его холодность, его знание, его страх, его ярость. Он был не просто аристократом. Он был заложником традиции, старше его на столетия.

– А Моргенштерн? – тихо спросила она.

– Моргенштерн старше, – сказал Себастьян, и в его голосе прозвучало почтительное отвращение. – Гораздо старше. В архивах есть упоминания о профессоре с таким именем в конце XVII века. И в середине XVIII. Он не просто член Общества. Я подозреваю, что он один из его создателей. Его цель… она не в простом бессмертии. Она в апогее. В становлении чем-то большим, чем человек. И для этого ему нужны особые «ингредиенты». Сильные души. Незаурядные умы. Такие, как ты.

Последние слова он произнёс с такой горечью, что Виолетте стало не по себе.

– Почему я? – выдохнула она. – Я ведь никто. У меня нет древней крови, нет титула…

– Именно поэтому, – резко оборвал он. – Ты чиста. Не отягощена договорами и долгами, как я. Твой талант – дикий, естественный, неискажённый. Для таких, как он, ты – редкий артефакт. Первозданная сила. В алхимии ценнее всего именно первоматерия, не затронутая чужим воздействием. Ты и есть эта первоматерия, Виолетта.

Он назвал её по имени. Впервые. Без холодного «мисс Грей». Звучало это как признание и как приговор одновременно.

Наступила тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев внизу. Затем Виолетта заговорила, глядя на свои руки, на которых не было ни печатей, ни знаков.

– Моя мать была акушеркой, – начала она негромко. – А отец – переплётчиком. Они не были богаты, но наша маленькая квартирка в Эдинбурге всегда была полна книг. Папа приносил домой старые, полуразрушенные тома и давал им новую жизнь. А мама… мама знала травы, умела снимать головную боль настоями, успокаивала младенцев. Люди шептались, что у неё «дар». Что она видит больше, чем другие.

Она подняла глаза на Себастьяна.

– Когда мне было десять, она тяжело заболела. Врачи разводили руками. Но однажды ночью она позвала меня, взяла за руку и сказала: «В мире есть узор, Виолетта. Скрытый за повседневностью. Некоторые могут его почувствовать. Ты – одна из них. Не бойся его искать. Но помни: узор может быть красивым, а может – смертельным. Всегда смотри, куда ведёт нить». На следующее утро её не стало.

Виолетта сглотнула комок в горле.

– Отец умер от горя через два года. Меня растили книги из его мастерской и странное ощущение, что мама была права. Что за обычными вещами есть… ещё один слой. Когда я увидела объявление о стипендии в Академии Вердант, я поняла – это шанс. Шанс найти ту самую нить, о которой она говорила. И я её нашла. Только это оказалась не нить, а паутина. И я уже запуталась в ней.

Они стояли рядом в сгущающихся сумерках, двое людей с бездной между их мирами, которую теперь перекидывал хрупкий мостик взаимного откровения. Он – наследник проклятой крови, обязанный продолжать традицию, которую ненавидит. Она – сирота с даром, пришедшая за знанием и попавшая в ловушку.

– Моя мать тоже умерла молодой, – неожиданно сказал Себастьян, и его голос дрогнул. – Официально – от чахотки. Но в семье говорят, что она пыталась… очистить нашу кровь. Найти способ разорвать договор. И за это заплатила. Моргенштерн был её наставником.

Это признание было страшнее всех предыдущих. Виолетта инстинктивно протянула руку, едва не коснувшись его, но остановилась. Он заметил этот жест и на миг в его глазах мелькнуло что-то неуверенное, почти беззащитное.

– Значит, мы оба… – начала она.

– Мы оба потеряли из-за этого места тех, кого любили, – закончил он. – И теперь мы оба в его пасти. Просто с разных сторон.

Он оттолкнулся от парапета, выпрямился, снова собирая вокруг себя рассыпавшуюся на мгновение броню.

– Теперь ты понимаешь, с чем имеешь дело. Это не детективная история. Это война. Война с тенью, которая питалась поколениями таких, как мы. И у нас нет армии. Только мы вдвоём и правда, которая, возможно, убьёт нас раньше, чем мы успеем её рассказать.

– Но мы попробуем, – сказала Виолетта. Не вопросом. Утверждением.

Он посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом, и в углу его губ дрогнуло что-то, почти не похожее на улыбку.

– Да. Мы попробуем.

Спускаясь по тёмной винтовой лестнице павильона, они шли не порознь, а почти рядом. Молчание между ними уже не было враждебным или неловким. Оно было общим. Наполненным тяжестью услышанного и хрупкой надеждой на то, что в этой тьме, наконец, у каждого появился кто-то, кто понимает.

Семейные тайны перестали быть только их личным грузом. Теперь это был общий багаж, общее оружие и общая уязвимость. И в мире Академии Вердант, где каждый секрет был валютой, а доверие – смертельным риском, это было самым опасным и самым ценным, что у них было.

Глава 10: Подземные ходы

Тайна открылась не в книгах, а в полу. Виолетта, следуя смутным намёкам из дневниковых записей Люсиль де Валуй об «истоках под камнями», несколько вечеров подряд изучала старые планы академии в архитектурном архиве. На пожелтевшем чертеже 1743 года, среди переплетения линий фундамента, её взгляд зацепился за странный разрыв – короткий, никуда не ведущий коридор в подвале старой библиотеки, помеченный крошечным символом в виде спирали.

Себастьян, ознакомившись с находкой, помрачнел. – Это не ошибка чертёжника. Спираль – алхимический символ цикла, трансформации. И подвала под старой библиотекой… официально не существует. Здание стоит на скальном основании.

Именно это «официально» и привело их сюда глубокой ночью, когда даже самые усердные студенты уже спали. Старая библиотека, ныне используемая как хранилище для ветхих газет и журналов, была погружена во тьму и пахла пылью и забвением. По указанию Виолетты они отодвинули тяжёлый дубовый шкаф с подшивками XVIII века. За ним, как и предполагалось, оказалась не стена, а деревянная панель, потемневшая от времени.

Себастьян провёл пальцами по стыкам, нащупал скрытую защёлку – щелчок, тихий, как вздох, и панель отъехала, открыв чёрный, зияющий провал. Оттуда пахнуло сыростью, плесенью и холодом, идущим из самых недр земли.

– Готовы? – тихо спросил Себастьян, зажигая походную лампу с тёмным стеклом. Его лицо в её тусклом свете казалось резким, будто вырезанным из тени.

Виолетта, чувствуя, как сердце колотится о рёбра, лишь кивнула. Страх был, но его пересиливало жгучее любопытство – то самое, что вело её с самого начала.

Лестница была узкой, крутой, высеченной прямо в скале. Камень под ногами был сырым и скользким. Они спускались в тишине, нарушаемой лишь их сдержанным дыханием и каплями воды где-то в темноте. Воздух становился гуще, тяжелее, словно они спускались не в подвал, а в лёгкие самой земли.

Внизу лестница вывела их в низкий, сводчатый туннель. Стены были сложены из грубого, почерневшего камня, потолок местами подпирали массивные дубовые балки, прогнувшиеся под тяжестью веков. Туннель разветвлялся.

– Сеть, – прошептал Себастьян, поднимая лампу. Её свет выхватывал из мрака уходящие в разные стороны проходы. – Это не просто подвал. Это целая система. Старые горные выработки, возможно, или… ритуальные ходы.

Они двинулись наугад, выбирая тот проход, откуда, как показалось Виолетте, тянуло слабым, чуть металлическим запахом. Туннель извивался, то понижаясь, то поднимаясь. Иногда под ногами попадались обломки кирпичей или щебень. Один раз Виолетта чуть не споткнулась о что-то мягкое – оказалось, это был полуистлевший кожаный переплёт книги. Она подняла его. Страницы рассыпались в труху, но на уцелевшем куске кожи оттиснут был всё тот же символ: глаз в треугольнике. Они были на правильном пути.

Наконец туннель упёрся в массивную дубовую дверь, окованную черным железом. Она была приоткрыта. Из щели струился слабый, зеленоватый свет и тот самый металлический запах, теперь смешанный с ароматами серы, соли и чего-то сладковато-приторного.

Себастьян жестом велел молчать и прислушаться. Тишина. Тогда он медленно, бесшумно просунул в щель лампу, а затем и сам. Виолетта последовала за ним.

Они оказались в лаборатории.

Это была не комната, а естественная пещера, частично обложенная камнем. Сводчатый потолок терялся в темноте. Вдоль стен стояли грубо сколоченные полки, заставленные склянками, ретортами, тиглями и банками с порошками, и сушёными растениями. В центре возвышался массивный каменный стол, покрытый тёмными пятнами и испещрённый вырезанными в камне каналами, сходившимися к центральному углублению. Похоже на алтарь.

Но лаборатория не была заброшенной. Напротив. На столе стояла стеклянная колба, в которой медленно пульсировала густая, тёмно-красная жидкость. Рядом лежали свежие записи на пергаменте, рядом с ними – перо, обмакнутое в чернила цвета ржавчины. В углу тлели угли в небольшой печи, над которой висел медный котёл. Воздух был тёплым и насыщенным странными запахами.

– Боги, – выдохнул Себастьян, подходя к столу. Он смотрел на колбу с жидкостью с леденящим ужасом. – Это не просто алхимия. Это… витальная экстракция.

– Что это? – спросила Виолетта, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– Извлечение жизненной эссенции, – его голос был прерывистым. – Из крови, из… остатков жизненной силы. Для ритуалов продления жизни, усиления власти. – Он указал на каналы на столе. – Это сток. Для крови.

Виолетта почувствовала приступ тошноты. Её взгляд упал на записи. Она осторожно взяла верхний лист. Почерк был убористым, точным. Формулы, расчёты, заметки на полях: «Субъект 7 (жен.) показал повышенную концентрацию анима-фактора, но нестабильность… Требуется более чистый, незамутнённый источник … Идеальный кандидат должен обладать врождённой перцепцией к узору…»

Перцепцией к узору. Слова её матери. Идеальный кандидат…

– Это про меня, – прошептала она, и мир вокруг поплыл.

В этот момент из тёмного прохода на противоположном конце пещеры донёсся звук. Отдалённые шаги. И голос, глухой, бормочущий что-то себе под нос. Знакомый, бархатный баритон профессора Моргенштерна.

Сердца обоих замерли. Лампу было не потушить – её свет выдал бы их мгновенно. Себастьян схватил Виолетту за руку и оттащил в ближайшую глубокую нишу между стеллажами, за грудой пустых мешков и ящиков. Пространство было тесным, они прижались друг к другу, затаив дыхание. Виолетта чувствовала, как бьётся его сердце у неё за спиной – учащённо, но ровно. Её собственное бешено колотилось в ушах.

Шаги приблизились. В лабораторию вошёл Моргенштерн. Он был в рабочем халате поверх своего безупречного костюма. В руках он нёс небольшой ларец из тёмного дерева. Он подошёл к столу, поставил ларец, внимательно посмотрел на пульсирующую жидкость в колбе, удовлетворённо кивнул. Затем его взгляд скользнул по столу… и задержался на том месте, где лежали записи. На том месте, откуда Виолетта только что взяла верхний лист.

Он замолчал. Веки его прикрылись. Он медленно, как хищник, улавливающий запах, обернулся и обвёл взглядом пещеру. Его янтарные глаза, отражавшие зловещий свет колбы, казалось, просвечивали темноту.

Виолетта зажмурилась, мысленно молясь, чтобы шум её сердца не был так громок. Себастьян замер, его дыхание стало почти неощутимым.

Моргенштерн простоял так целую вечность. Затем он тихо, почти ласково произнёс:

– Крысы в подполье… Они всегда находят путь к зернохранилищу. Но мудрый хозяин ставит капканы не на входе, а внутри.

Он не стал обыскивать пещеру. Он просто взял со стола записи, аккуратно сложил их, положил в ларец, взял колбу с жидкостью и, не спеша, направился к выходу, тому, откуда пришёл. Перед тем как скрыться в туннеле, он на мгновение обернулся, и его взгляд, казалось, прошёл сквозь мешки и тени прямо на них.

– Спокойной ночи, маленькие крысы, – прошептал он, и его голос, тихий, но отчётливый, донёсся до их укрытия. – Игра только начинается.

Шаги затихли. Они прождали в нише ещё десять долгих минут, не двигаясь. Когда наконец Себастьян осторожно высунулся, лаборатория была пуста. Только тлеющие угли в печи и тёмные пятна на алтаре свидетельствовали о том, что они видели.

– Он знал, – хрипло сказала Виолетта, выбираясь из укрытия. Её ноги дрожали. – Он знал, что мы здесь.

– Может быть, – мрачно ответил Себастьян. – А может, это был просто общий намёк. Предупреждение. Игра, как он сказал. – Он посмотрел на неё, и в его глазах горел холодный огонь. – Теперь он знает наверняка, что мы что-то ищем. И что мы нашли вход. Игра действительно началась. И мы только что перешли из разряда любопытных студентов в разряд угрозы.

Они выбрались из подземелий тем же путём, двигаясь быстрее, настороженно прислушиваясь к каждому шороху. Наружный воздух, холодный и свежий, показался им невероятно сладким после удушающей атмосферы пещеры.

Стоя у потайного входа в старой библиотеке, Виолетта посмотрела на Себастьянa.

– Что будем делать?

– То же, что и планировали, – ответил он, стирая с лица следы грязи. – Но теперь мы знаем, что у него есть лаборатория. И что его «идеальный кандидат» – это ты. Мы должны быть на два шага впереди. А для этого нужно понять, что он готовит. И когда планирует это сделать.

Он положил руку на скрытую дверь, готовясь закрыть её.

– Теперь мы в его игре, Виолетта. И правила пишет он. Наша задача – научиться играть лучше. Или изменить правила. Пока не стало слишком поздно.

Дверь закрылась с тихим щелчком, скрывая тайну подземелий. Но в их сознании уже горел образ пульсирующей колбы, алтаря и холодных, всевидящих глаз профессора Моргенштерна. Они нашли не просто туннели. Они нашли сердце тьмы. И теперь им предстояло решить, как его остановить, не попав при этом на алтарь самим.

ЧАСТЬ II: УГЛУБЛЕНИЕ В ТАЙНУ

Глава 11: "Дневник алхимика"

Возвращаться в подземелья было безумием. Они знали это. Моргенштерн мог оставить ловушку, мог устроить засаду. Но дымящиеся угли в печи и свежие записи на алтаре говорили о другом: лаборатория использовалась постоянно, почти ежедневно. Значит, там могли остаться и другие свидетельства – такие, которые не стали бы уносить, считая их надёжно спрятанными. Риск был чудовищным, но альтернатива – слепое блуждание в темноте, пока их самих не поставят на конвейер – была ещё страшнее.

Они вернулись через три дня, выбрав время ближе к рассвету, когда бодрствование даже бессмертных алхимиков, вероятно, клонило к минимуму. На этот раз они действовали иначе: Себастьян остался стоять на стрежне туннеля у входа в лабораторию как живой часовой, вглядываясь и вслушиваясь в темноту, в то время как Виолетта, сжав в потной ладони тусклую лампу-жабку, прокралась внутрь.

Лаборатория выглядела заброшенной. Угли в печи остыли, стол был пуст и тщательно вычищен, даже алтарный камень оттёрт до мрачного блеска. Но Виолетту вела не логика, а то самое чутьё, «перцепция к узору». Её взгляд упал на массивный, покрытый копотью камин в дальней стене – не печь для опытов, а обычный, для обогрева. Его тоже, видимо, чистили, но сделали это небрежно: в золе виднелся уголок чего-то тёмного, не сгоревшего до конца.

Она опустилась на колени и, задержав дыхание от едкой пыли, разгребла золу пальцами. Это была не бумага. Это была кожа. Толстая, жёсткая, прошитая по корешку сухожилиями. Обложка почти обгорела, но несколько внутренних листов уцелели, защищённые плотным переплётом. Кто-то попытался его уничтожить, но не довёл дело до конца, возможно, испугавшись дыма или запаха.

Дрожащими руками она извлекла находку. Это был дневник. Чернила на уцелевших пергаментных страницах побурели от времени, но почерк – твёрдый, уверенный, с вычурными росчерками – читался. Она пролистала, замирая. Формулы, схемы реторт, астрономические выкладки… и записи. Личные, ужасающие записи.

«Сего дня, 14 октября 1693. Субъект № XII, крепкий юноша, привезённый из деревни у подножия холмов. Влил ему настой aurum potabile, приготовленный из золота, растворённого в aqua regia с добавлением порошка из сердца орла. Через шесть часов начались конвульсии. Кожа покрылась узором, подобным трещинам на высохшей глине. Изъял essentia vitae в момент агонии. Эффект: прилив сил, ясность ума на трое суток. Недостаточно. Требуется более чистая душа, менее испорченная грубым трудом…»

Виолетта едва не выронила книгу. 1693 год. Она читала отчёт об убийстве. Хладнокровном, рассчитанном, алхимическом убийстве.

«3 марта 1701. Консультировался с М. насчёт изъянов в формуле. Он убеждён, что ключ – в комбинации animus (дух) и corpus (тело) субъекта. Предлагает искать среди обучающихся, дабы animus был уже развит учением, а corpus – молодо и здорово. Академия даёт идеальный доступ. Начинаем подготовку…»

М. Моргенштерн. Он был здесь, в этих строчках, три столетия назад. Он и тогда был советником, гуру.

Последняя уцелевшая запись была сделана другим, более взволнованным почерком:

«Не могу более. Сегодня был использован сын садовника, мальчик, приносивший мне яблоки. Его глаза… Вальтер и Моргенштерн называют это «неизбежными издержками прогресса». Я, Элиас Блэквуд, соучредитель сего учреждения, объявляю свой эксперимент провалившимся. Истинное бессмертие не может быть выковано из страданий невинных. Я прячу эти записи и отрекаюсь от Общества. Да простит Господь мою душу. И да защитит Он тех, кто придёт после, от искушения этой ужасной ложью…»

Элиас Блэквуд. Прапра- (ещё сколько раз «пра»?) дед Себастьяна. Тот, кто, возможно, заложил в миссию семьи не только долг стража, но и семя раскаяния.

Сердце Виолетты бешено колотилось. Она схватила драгоценные, проклятые листы и выбежала из лаборатории, почти столкнувшись с Себастьяном в дверях.

– Надо уходить. Сейчас же, – его голос был резок, но в глазах читалась тревога не за себя.

Они не говорили, пока не выбрались в старую библиотеку и не задвинули потайную панель на место. Только в сером, предрассветном свете, пробивавшемся через пыльные окна, Виолетта протянула ему обгорелый дневник.