Осколки наших чувств

— Да! Ты всегда только об этом и говоришь! Работа, цель, контракт! Больше между нами ничего нет!

— Абсолютная ложь, — прошептал он, и его губы оказались в сантиметре от моих. — Тогда ответь. Ты всё ещё ненавидишь меня?

Я отвела взгляд, не в силах выдержать эту пытку.

— Ты… ты даже не сказал мне о нём! О брате! Ты бросил меня в эту ситуацию слепой! А если бы я сорвалась? Сказала что-то не то? Он же полицейский, Кай! И он явно что-то подозревает! И проблемы были бы у тебя! Огромные проблемы!

Он снова усмехнулся, но на этот раз это был горький звук, полный какой-то странной нежности.

— Вот как. Значит, в своем гневе ты переживала о проблемах… для меня? Лира, дорогая, ты забываешь. Если бы ты «сорвалась», проблемы были бы у нас обоих. Ты теперь не сторонний наблюдатель. Ты — соучастница во всём. Мы в одной лодке, которая либо плывёт, либо тонет. Вместе. Поздравляю с повышением статуса.

— Это не смешно, — прошептала я.

— Конечно нет, — согласился он, и его тон вдруг смягчился, стал почти… ласковым. Одну руку он убрал с моего запястья и медленно, очень медленно, коснулся пальцами моего лица. Его большой палец провёл по моей мокрой от слёз щеке, сметая влагу. — Слушай меня. Я… я благодарен тебе. За то, что ты была там, в библиотеке. За то, что не сломалась под его взглядом. Ты держалась. Ты была сильной. Это было… впечатляюще.

Его прикосновение, такое неожиданно нежное, и слова, лишённые привычной стали, обезоружили меня. Вся буря гнева внутри начала стихать, сменяясь давно скрываемой усталостью, страхом и чем-то тёплым и пугающим.

— И я благодарен тебе ещё кое за что, — продолжил он, его палец теперь рисовал лёгкие круги на моей коже у виска. — За то, что ты только что, сама того не желая, признала кое-что очень важное. Твоё громкое «я тебя ненавижу» оказалось ложью. Потому что в самой сердцевине своего гнева ты думала не о себе. Ты думала обо мне. О том, чтобы не навредить мне. Даже когда злилась на меня больше всего.

Я закрыла глаза, чувствуя, как последние остатки защитной стены рушатся под тяжестью его слов и этого прикосновения. Вся накопленная за эти дни тревога, страх и беспомощность вырвались наружу тихим голосом.

— Знаешь, я так много думала… Все эти дни. О той ночи. О том, как ты вернулся из леса. Как я боялась, пока тебя не было. Искренне, до дрожи боялась. А потом, когда ты приехал, когда мы оказались здесь… я всё это забыла. Я увидела только результат. Кровь. Холод в твоих глазах. И мне стало страшно по-другому. Я не попыталась понять, что ты чувствовал там и через что тебе пришлось пройти. А тебе было плохо. Я видела. И вместо того чтобы… не знаю, быть хоть какой-то опорой, я сама превратилась в твою проблему. Самую сложную. Прости меня. Я была ужасна. Я была не права.

В полутьме коридора его лицо было так близко, что я могла разглядеть каждую ресницу, каждый отблеск в его глазах. Я увидела, как что-то дрогнуло в этой каменной маске.

— Мне тоже есть за что просить прощения, — сказал он. — Но не за то, о чём ты думаешь.

Прежде чем я успела спросить, он снова взял мои запястья, но на этот раз нежно, и поднял мои руки, прижав их раскрытыми ладонями к холодной стене над моей головой, удерживая их там одной своей широкой ладонью. Другой рукой он крепко обхватил мою талию, втягивая меня в себя, стирая последние миллиметры пространства между нами. Я почувствовала жар его тела, твёрдые мускулы под тонкой тканью рубашки, бешеный ритм его сердца, отдававшийся в моей груди.

— За это, — прошептал он, и его дыхание смешалось с моим.

Он поцеловал меня. Это были выплеск всей накопленной ярости, страха, запретного влечения и той тёмной, неразрывной связи, что сплела нас вместе. Его губы были властными, его язык — настойчивым, а его тело, прижатое к моему, казалось единственной твёрдой точкой во вселенной, которая вот-вот рухнет. Моя свободная ладонь вцепилась в ткань его рубашки на спине, сначала пытаясь оттолкнуть, а потом просто цепляясь за него.

И на этот раз я не сопротивлялась. Я ответила. Со всей накопленной болью, со всей злостью, со всей непростительной, опасной близостью, что опутала нас с первого дня. Это был поцелуй соратников, нашедших в другом единственное понимание в мире, полном лжи и крови. Двух потерянных людей, чьи души оказались испачканы одной и той же грязью, и теперь это клеймо стало их общей тайной, их общей болью и их единственным обжигающим утешением. Мы целовались в полутьме холодного коридора, и в этом не было света, не было чистоты, была только правда того, кем мы стали друг для друга — двумя половинками одного опасного, тёмного целого. Когда мы наконец оторвались, чтобы перевести дух, наши лбы соприкоснулись, и в тишине, нарушаемой только нашим прерывистым дыханием, повисло новое, ещё более страшное и непреложное знание. Знание о точке невозврата, которую мы только что пересекли вместе.

Глава 20: Находка в осколке

Утро после визита Аластара не принесло облегчения. Я проснулась с ощущением, что ночь не дала отдыха, а только переплавила страх и смятение в новую форму тревоги. Тело помнило другое — холод стены за спиной, жар его ладоней, вкус поцелуя, который стер грань между ненавистью и чем-то, чему я боялась дать имя. Но об этом нельзя было думать. Думать об этом значило провалиться в трясину, из которой нет выхода.

Я села на кровати, обхватив колени руками, и уставилась в окно. За ним, как всегда в это время года, висел туман — молочно-белая пелена, скрывающая очертания парка, превращающая мир за стенами замка в пустоту. Холод пробирался сквозь старые рамы, и я чувствовала его кожей, но не двигалась с места.

Мысли о Кае я отогнала усилием воли. Работа. Только работа могла стать тем якорем, который удержит меня на поверхности. Зеркало ждало. Семь фрагментов на столе в мастерской, которые мне предстояло собрать воедино. Может быть, собирая их, я смогу собрать и себя.

Я натянула рабочие брюки и свободную рубашку, кое-как причесалась и вышла в коридор.

Уже в мастерской я включила основное освещение, затем зажгла лампу с холодным спектром над рабочим столом. Свет выхватил из темноты фрагменты — они лежали в том же порядке, в котором я оставила их вчера, на черной бархатной подложке, каждый в своем углублении.

Я натянула тонкие перчатки и пододвинула стул. Первые несколько минут я просто сидела, глядя на осколки и позволяя дыханию выровняться. Работа с таким материалом требует абсолютного спокойствия. Одна ошибка — и фрагмент может треснуть, расколоться, рассыпаться в пыль. Амальгама на обратной стороне стекла особенно уязвима — она может отслоиться от малейшего перепада влажности или неосторожного прикосновения.

Я выбрала самый крупный фрагмент — часть центрального поля, где стекло сохранило почти первозданную глубину. Под светом лампы оно казалось черным, но при определенном угле в нем проступали зеленовато-золотистые отливы, характерные для старинного стекла с примесями. Я взяла мягкую кисть из беличьего волоса и принялась за работу.

Первые часы я занималась рутиной — тем, что не требовало глубокого погружения, но успокаивало руки привычными движениями. Очистка поверхности от поверхностных загрязнений. Деликатное удаление наслоений копоти с позолоты. Я фиксировала каждую мелочь в журнале: состояние грунта, участки отслоения амальгамы, микротрещины, которые предстояло укреплять.

К полудню я закончила с крупным фрагментом и перешла к самым мелким. Их было три — осколки размером с ладонь и меньше, части рамы, пострадавшие больше других. Позолота на них местами облупилась, обнажая темный грунт, а в одном месте дерево было тронуто жучком-древоточцем.

Я взяла первый фрагмент — часть левого верхнего угла рамы, где резьба образовывала замысловатое переплетение листьев и фантастических цветов. Мастерство резчика поражало даже сейчас, сквозь слои времени и грязи. Каждый завиток, каждая прожилка на листьях были проработаны с ювелирной точностью. Позолота здесь сохранилась лучше, чем на других кусках, но под ней угадывалась темная патина, придававшая узору глубину, какую не создашь искусственно.

Время исчезло. Для меня существовал только этот фрагмент. Где-то далеко, за стенами мастерской, ветер гнал туман над холмами, но здесь, в круге холодного света, была только я и зеркало. И тишина.

Инструмент скользнул в углубление между двумя резными завитками. Там, где дерево должно было быть монолитным, он вдруг провалился.

Пустота.

Я замерла, боясь пошевелиться. Кончик ушел внутрь на добрых полсантиметра глубже, чем позволяла естественная структура резьбы. Я осторожно вытащила его и снова ввела в то же место. Тот же результат. Под слоем дерева и позолоты скрывалась полость.

Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Я несколько минут сидела неподвижно, глядя на незаметный глазу участок резьбы. Руки начали мелко дрожать. Я сжала их в кулаки, заставила успокоиться.

Тайник. В раме зеркала был тайник.

Мысли заметались, сталкиваясь и разбегаясь. Кто его сделал? Мастер, создававший зеркало, мог спрятать в нем что-то ценное. Или кто-то из владельцев позже, когда зеркало уже путешествовало по миру, переходя из рук в руки. Аделина держала это в руках. Она изучала «Исчезнувшее» месяцами, если верить тому, что говорил Кай. Знала ли она об этой пустоте? Нашла ли?

Я наклонилась ближе к фрагменту. Теперь, зная о тайнике, я видела едва заметную линию — микроскопический стык, где крошечная крышечка была врезана в основное дерево. Работа была выполнена настолько искусно, что без случайного нажатия в нужную точку, я могла бы провести над фрагментом дни и недели и не заметить ничего.

В груди разрасталось странное чувство — смесь страха и какого-то почти священного трепета.

Крышечка была врезана идеально — вровень с поверхностью, без малейшего выступа. Держалась она, судя по всему, на каком-то древнем клее — казеиновом или рыбьем, какие использовали старые мастера. За прошедшие десятилетия клей должен был высохнуть и стать хрупким.

Я выбрала самый тонкий скальпель и приступила к работе.

Это заняло почти час. Час ада — сосредоточенности, затаенного дыхания и мелкой дрожи в кончиках пальцев. Одно неверное нажатие — и лезвие может соскользнуть, поцарапать позолоту и оставить на поверхности след, который нельзя будет исправить.

Я работала в несколько подходов. Сначала прошлась по периметру крышечки кончиком скальпеля, отделяя ее от основного дерева миллиметр за миллиметром. Клей действительно высох и крошился под лезвием, превращаясь в мелкую пыль. Затем, когда крышечка начала чуть заметно покачиваться, я ввела в щель тончайшую иглу и начала осторожно приподнимать ее.

Пот заливал глаза. Я смахивала его тыльной стороной ладони — перчатки уже давно пришлось снять, они мешали чувствовать инструмент — и продолжала. Плечи затекли, а шея болела от напряжения, но я не могла остановиться.

И наконец, когда я уже начала отчаиваться, крышечка поддалась, и я подхватила ее пинцетом, чтобы не уронить. Под ней открылось темное отверстие глубиной не больше сантиметра.

Внутри лежал свернутый в трубочку комочек, который когда-то был бумагой.

Я застыла, глядя на него. Время остановилось. Где-то на периферии сознания билась мысль, что нужно позвать Кая, что это улика, доказательство, возможно, ключ ко всему. Но другая, более сильная, удерживала меня на месте. Это было мое. Мое открытие. Может быть, послание мне. От матери? От кого-то, кто жил столетия назад? Я не знала, но чувство было именно таким.

С осторожностью я извлекла комочек пинцетом и положила его на чистый лист белой бумаги. Затем я взяла две тончайшие иглы, закрепленные в деревянных держателях, и глубоко вздохнула, пытаясь успокоить сердце.

Медленно, миллиметр за миллиметром, я начала расправлять края. Бумага слушалась с неохотой, в некоторых местах грозила порваться, и тогда я останавливалась, давала ей отдохнуть, смачивала паром из специального распылителя и продолжала снова.

И наконец записка лежала передо мной. Неровный прямоугольник размером с половину почтовой марки, испещренный линиями сгибов и темными пятнами. Чернила выцвели до бледно-коричневого, почти невидимого, но буквы еще можно было прочитать.

«Правда о Исчезнувшем убьет нас. Зеркало должно быть уничтожено. Он использует детей. Спаси их. А.»

Я перечитала эти строки раз, другой, третий. Смысл не желал укладываться в голове.

Почерк матери. Я узнала бы его где угодно. Она писала это в спешке. Или в страхе.

«Правда о Исчезнувшем убьет нас».

Кого «нас»? Ее и... меня? Или ее и того, кто должен был это найти? Или всех, кто прикоснется к этому проклятому предмету? Зеркало должно быть уничтожено. Но она не уничтожила его. Она не смогла. Или не успела. Вместо этого спрятала записку в тайник, надеясь, что кто-то найдет и поймет.

«Он использует детей».

Кто — «он»? Ван Хорн? Или кто-то другой, еще более страшный, скрывающийся за этими именами? Дети... Какие дети? Я вспомнила слова Кая о его отце, вспомнила, как он говорил, что знал мою мать.

Что если «дети» — это мы? Я и Кай.

Что если связь между нашими семьями глубже, чем простое партнерство или случайное знакомство? Что если Ван Хорн использовал что-то... или кого-то... чтобы заставить их подчиняться? И платой стало что-то большее, чем просто работа?

Мысль была настолько чудовищной, что я отогнала ее прочь, но она вернулась, усиленная темнотой за окном.

«Спаси их».

Кто-то должен был спасти меня и Кая? Если да, то от кого? От Ван Хорна? А, может, от чего? От этого зеркала? Или от нашего с ним знакомства?

Я не знаю. Я ничего не знаю.

Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза. В голове было пусто и одновременно тесно от роящихся мыслей. Хотелось закричать, разбить что-нибудь, выбежать из этой комнаты, из этого замка, из этой жизни, в которую меня втянули без спроса. Но я сидела неподвижно, чувствуя только холод, проникающий в самую душу.

Сколько я так просидела — минуту, час, вечность — не знаю. Очнулась от того, что затекшая шея свела плечо острой болью. Я открыла глаза и посмотрела на фрагменты зеркала, разложенные на столе. Теперь они виделись иначе.

Теперь, когда тайна раскрыта, нужно было вернуть все на место. Зеркало должно выглядеть так, будто ничего не происходило.

Я взяла крышечку, осмотрела ее края. Клей, на котором она держалась, почти полностью разрушился. Нужно было приготовить новый.

Приготовление клея заняло еще час. Уже готовый клей нанесла тончайшим слоем на края крышечки и осторожно, затаив дыхание, установила ее на место.

Идеально. Стык был почти не виден. Когда клей высохнет, потребуется лупа, чтобы заметить, что это место вообще вскрывали. Я удовлетворенно кивнула сама себе и убрала инструменты.

Была уже глубокая ночь. За окном — ни огонька, только чернота и туман.

Я сидела, обхватив себя руками, и смотрела на темное стекло самого крупного фрагмента. В его глубине, там, где амальгама отслоилась, я увидела собственное отражение. Я смотрела на себя и видела чужую. Ту, чья мать бросила их вместе с отцом и побольше не появлялась в их жизни.

«Спаси их».

Я закрыла глаза и позволила слезам течь. Они текли горячо и солено, смывая напряжение последних часов, но не принося облегчения. Впервые за долгое время я позволила себе плакать а от бессилия.

Когда слезы иссякли, я вытерла лицо рукавом и поднялась. Ноги дрожали, но держали.

Что я могла? Одинокая, зависимая от человека, которому не до конца доверяла, вооруженная только знанием реставрационных техник и горьким пониманием, что моя жизнь никогда уже не будет прежней.

Я выключила лампу, вышла в коридор и поднялась в свою комнату.

Где-то в недрах замка часы пробили три. Я закрыла глаза и провалилась в тяжелое, без сновидений забытье, унося с собой тайну, которая теперь принадлежала только мне.