Осколки наших чувств

Я хотела заговорить. Спросить не о Вентрисе, а о нём. Что остаётся внутри после такого? Неужели ничего? Неужели там только пустота и холодные расчёты? Но слова застревали в горле, не в силах преодолеть барьер стыда. Стыда за тот миг слабости, за ответный порыв в его объятиях, который теперь казался признанием чего-то тёмного и во мне самой. И за понимание, что для него этот поцелуй, скорее всего, ничего не значил. Был либо тактическим ходом в нашей борьбе, либо вспышкой того же опасного азарта, что двигал им в особняке. А для меня он стал проломом в стене, за которую хлынула тьма, и теперь я не знала, как с ней жить.

И он, словно сознательно игнорируя этот бурлящий поток, или просто не считая его достойным внимания, шёл молча. Он не предлагал ложного утешения, не искал примирения. Он просто вёл меня к работе. К зеркалу. К последнему, что связывало нас прочнее, чем контракт, кровь и невысказанный ужас.

Мы вошли в мастерскую. На центральном столе, под слепящим светом профессиональных ламп, лежал алюминиевый кейс. Он был единственным предметом в этом световом круге.

Я подошла. Мои руки, будто помня своё предназначение лучше мозга, сами потянулись к защёлкам. В этот момент я почувствовала его взгляд на себе и подняла глаза. Он стоял у двери, не входя дальше, наблюдая. Его лицо было маской невозмутимости, но в глубине глаз, таких светлых и обычно пустых, мелькнуло что-то, что лежала камнем и на моей душе. И в этом мгновенном отражении, пойманном в пространстве между нами, с ясностью пришло понимание.

Наша связь не порвалась в ссоре и не умерла в шоке. Она ушла глубже, под слой отчуждения и молчания, превратившись в нечто общее, невыразимое и бесконечно печальное. Мы были сообщниками не по бумаге. Мы были сообщниками по знанию той цены, что заплатили. Сообщниками по тяжести, которая теперь лежала на обоих. И теперь, в свете этих ламп, нам предстояло вместе взглянуть на то, ради чего эта цена была уплачена — на хрупкое свидетельство прошлого, которое нужно было вернуть миру, даже если наш собственный мир от этого стал только темнее.

Глава 18: Трещины в команде

Щелчок защёлок прозвучал в тишине мастерской неестественно громко. Две половинки алюминиевого кейса разошлись, обнажив чётко уложенные в углубления чёрного пенного пластика фрагменты. Их было семь. Крупные, причудливые части единого целого, каждая со своей собственной историей разрушения.

Вид их выдернул меня из оцепенения с силой физического толчка. Я замерла, а дыхание перехватило. Это было иначе, чем на фотографиях. Реальность материала всегда сильнее любого изображения. Фрагменты резной рамы, покрытые позолотой, будто уснувшей под слоем времени и небрежения. И стекло. Оно обладало глубиной, густым, почти чернильным отливом, цветом ночного неба в безлунную ночь. Оно впитывало свет, чтобы отдать обратно тусклым свечением из своих глубин. На некоторых сколах амальгама с обратной стороны отслоилась причудливыми паутинками, открывая взгляду мёртвые, серебристые пустоты.

На секунду мир сузился до этого ящика, до этих семи кусков разбитой вечности. Весь гнев, весь ужас, вся тяжесть последних дней отступили, смятые мощным, профессиональным инстинктом, который оказался сильнее. Мои руки сами потянулись к полке с инструментами. Я надела перчатки, и знакомое ощущение ткани на кончиках пальцев стало возвращением домой в единственное место, которое ещё оставалось настоящим.

Я забыла о Кае. Забыла о себе. Включилась лампа с гибким штативом и холодным светом. Я взяла в руки первый, самый крупный фрагмент, поддерживая его снизу ладонью, и повертела его под светом, склонив голову.

— Барочный завиток, правая нижняя часть, — прозвучал мой собственный голос, обращённый в никуда. — Позолота сохранилась на семьдесят, может, восемьдесят процентов, но есть участки активной коррозии. Грунт под ней просел… виден кракелюр.

Я осторожно положила его на мягкую ткань и взяла следующий. Я аккуратно, едва касаясь, исследовала лезвием линию скола на стекле.

— Стекло — содово-известковое, характерные включения… Скол не свежий, но и не вековой. Ударная точка здесь… Деформация рамы указывает на направление силы. Его роняли. Не один раз.

Я погрузилась в молчаливый диалог с материалом. Каждая трещина, каждый слой пыли, каждый микроскопический скол рассказывал историю. Историю небрежного обращения, долгого нахождения в неподходящих условиях, может быть, даже попыток грубой склейки. Я отмечала про себя состояние амальгамы, участки, где она отслоилась полностью, оставив стекло слепым, и те, где она держалась, но потускнела и потемнела. Я искала невидимые глазу напряжения в стекле, которые могли привести к новым расколам при малейшей неосторожности. Мир сузился до поля света под лампой, до холодной тяжести стекла в перчатках, до тактильных сигналов, которые мои пальцы считывали с его поверхности.

Где-то на периферии сознания я знала, что он здесь. Кай. Он не ушёл. Я чувствовала его присутствие как неподвижную точку в пространстве комнаты. Я мельком поймала его взгляд, когда отрывалась от работы, чтобы сделать заметку в журнале. Он стоял у стола с инструментами, прислонившись к стеллажу, а руки были скрещены на груди. Его лицо было лишено привычной мне оценки или холодной заинтересованности. Он смотрел не на зеркало, а на меня. На то, как я изменилась. Как сгорбленная, подавленная фигура у камина распрямилась, как дрожь в руках сменилась твёрдой уверенностью, как голос, сорванный на крик несколько дней назад, теперь ровно и спокойно бормотал технические термины. Он видел, как профессиональное «я» берёт верх, заливая трещины в душе временным, но прочным раствором концентрации.

***

В тот день мы почти не говорили. Слова казались инородными телами в этом пространстве, где главным был немой разговор рук и материала. Он спросил один раз, ближе к вечеру, когда я закончила предварительную фотофиксацию всех фрагментов.

— Есть что-то неожиданное?

Я не сразу ответила, занося последнее наблюдение в журнал.

— Слишком много пыли для герметичного хранилища, — сказала я наконец, не глядя на него. — И следы… как будто его небрежно трогали голыми руками.

Он лишь кивнул, и этого было достаточно. Больше вопросов не последовало.

Работа стала широкой, нейтральной полосой между нашими двумя окопами. Она давала структуру часам, цель движению рук, оправдание нашему нахождению в одном помещении без необходимости касаться того, что лежало между нами неразрывным пластом. Я могла дышать, пока мои пальцы скользили по холодному стеклу, пока мозг был занят решением конкретных задач: как зафиксировать этот осыпающийся грунт, какой раствор подошел бы для предварительной очистки этой копоти, не повредив позолоту.

Но когда я на минуту отрывалась, когда лампа выключалась, и в мастерской оставался только тусклый вечерний свет из окна, полоса исчезала. Тишина снова становилась значимой. Я чувствовала его взгляд на своей спине, когда мыла руки. Ощущала пространство между нашими телами за обеденным столом в углу мастерской, куда он принёс простую еду. Мы ели молча. Звук вилки о тарелку, глоток воды были громче любых слов.

Каждый раз, глядя на тёмное стекло, я невольно вспоминала, какой ценой оно оказалось здесь. Мой профессиональный интерес, моё восхищение мастерством старых стеклодувов и резчиков по дереву — всё это существовало параллельно с холодным знанием. Знанием, что кто-то заплатил за это жизнью. И что человек, который заплатил такую цену, стоит сейчас в трёх метрах от меня, и мы не можем об этом говорить. Не можем, потому что любой разговор снова разверзнет ту пропасть, которую работа позволила временно прикрыть.

Иногда, украдкой, я смотрела на него. Он тоже изменился за эти дни. Напряжённость в его плечах, та, что была так заметна с момента возвращения из леса, чуть ослабла. Но оставалась та же усталость, что и у меня, только выраженная не в сутулости, а в ещё большей внутренней собранности, будто он сознательно сжимал себя, чтобы не рассыпаться. Он смотрел на фрагменты зеркала, и в его глазах не было алчности или триумфа. Было что-то похожее на признание. Признание тяжести предмета, который теперь лежал между нами в прямом и переносном смысле.

Мы закончили первый день ни на шаг не ближе друг к другу. Но мы и не отдалились ещё больше. Мы замерли в этом хрупком, временном перемирии, где общим языком стало молчаливое служение давно мёртвому мастеру, создавшему эти осколки красоты. И трещина зияла теперь не только в доверии между нами, но и в самом смысле нашей общей задачи, окрашивая каждый следующий шаг в тени той ночи и того выбора, который навсегда отделил «до» от «после».

Глава 19: Непрошенный гость

Два дня слились в единый поток тишины и сосредоточенного движения. Работа поглощала всё: тревожные мысли, невысказанные упрёки, тяжесть недавнего прошлого. Мы существовали в параллельных реальностях, пересекавшихся лишь над разложенными фрагментами зеркала и в вечерней библиотеке за столами, заваленными бумагами. Я уткнулась в составление отчёта, выводя аккуратные строки с описанием состояния амальгамы, а он, откинувшись в кресле, изучал какие-то предыдущие исследования, связанные с техникой резьбы. Этот рабочий мир казался единственно возможным способом сосуществования.

Резкий звонок у главного входа разрезал вечернюю тишину. Я вздрогнула, и перо оставило на чистом листе некрасивую кляксу, поползшую по бумаге подобно чернильному пауку. Реакция Кая была мгновенной. Он сорвался с места, и всё его тело излучало ту же опасную собранность, что и в лесу перед проникновением. Одним непрерывным движением он собрал все лежащие передо мной листы, схватил свои документы, не оставив на столе ни клочка бумаги.

— Что ты делаешь? — мой голос прозвучал резче, чем я планировала. — Я ещё не закончила!

— Позже, — бросил он отрывисто, даже не глядя на меня. Его пальцы крепко сжимали папку с бумагами. — Сиди здесь, не выходи и не издавай звуков. Я разберусь.

Он вышел, и тяжёлая дверь библиотеки закрылась. Я замерла, прислушиваясь к его быстрым, затихающим шагам в коридоре. Сердце начало отбивать частую дробь где-то под самой грудной костью. Кто это? Неужели нашлось? Мысли метались, цепляясь за самые страшные возможности: полиция, люди Ван Хорна, последствия той ночи. Я вцепилась пальцами в край стола, пытаясь унять дрожь в коленях.

Прошло несколько минут, показавшихся вечностью. И тогда до меня донеслись голоса. Они приближались по коридору. Низкий, бархатный баритон, в котором чувствовалась ленивая уверенность. И голос Кая.

— Не ожидал тебя видеть, Аластар. Объясни свой визит.

— Какой холодный приём, братец. Неужели не рад родной кровинушке? Просто навестил, поинтересовался жизнью своего затворника-брата.

— Твоему интересу я не верю. Говори прямо.

— Прямо? Хорошо. Мне поручили дело в отделе особых преступлений, так вот приехал узнать, не слышал ли ты, случаем, о небольшом происшествии в Новом Городе? О пропаже одной довольно известной безделушки?

— Не слышал.

— Как так? Об этом же трубят все новости по телевизору, да и газеты только это и печатают. Ты явно не читаешь газеты, братец?

— Я читаю газеты. И что?

— И что я подумал, кто в Глазго лучше моего брата разбирается в ценных старых стекляшках? Кто мог бы первым услышать шёпот на таком специфическом рынке?

Дверь распахнулась. В проёме появился незнакомец. Он вошёл первым, без тени сомнения, будто входил в собственную гостиную. Мужчина остановился, окинул комнату оценивающим взглядом, и на его губах застыла довольная, снисходительная улыбка. Сходство с Каем было поразительным и одновременно — отталкивающим. Та же ширина плеч, тот же спортивный каркас тела, но если в Кае это читалось как сдержанная, готовая к взрыву сила, то в незнакомце это выглядело как дорогая, хорошо сшитая оболочка для самолюбования. Его волосы, тёмно-русые с искусственными медовыми прядями, были безупречно зачёсаны назад, открывая высокий лоб и глаза холодного, серо-стального цвета. Он казался старше — у внешних уголков глаз легли лучики мелких морщин, а около губ залегли тонкие складки, выдававшие привычку к циничной усмешке. Он был красивым, но красота эта была отточенной и бездушной.

Кай вошёл следом, закрывая дверь.

— Аластар, — произнёс незнакомец, и его взгляд, скользнув по книжным полкам, упал на меня и остановился. В его глазах вспыхнул неподдельный интерес. — А ты, братец, не говорил, что завёл себе такую… интересную компаньонку. Забросил свои аскетичные привычки?

Меня передёрнуло. Его взгляд скользил по мне, как по товару на витрине, изучая и оценивая. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

— Она не компаньонка, — голос Кая прозвучал резко, отрубая. — Она здесь работает. Горничной. И мои привычки тебя не касаются. Повторяю вопрос: зачем ты приехал?

— Горничной? — Аластар поднял бровь, а его улыбка стала ещё шире и фальшивее. Он сделал несколько неспешных шагов вглубь комнаты, приближаясь ко мне и не сводя глаз. — В таком роскошном захолустье? Как романтично. И ты не обязан отчитываться перед старшим братом о домашнем персонале? Обидно.

Он остановился в паре шагов, и его взгляд заставил меня почувствовать себя абсолютно голой. В этот момент Кай, пока Аластар смотрел на меня, поймал мой взгляд. Его движение было почти незаметным — лишь лёгкое, быстрое прикосновение указательного пальца к собственным губам. Сообщение было кристально ясным: Ни слова.

Но внутри меня всё закипало от возмущения. Горничная? Это всё, что он смог придумать? Какая-то безликая, немая служанка? Унизительная, полная ничтожности роль. В голове, уже пылая обидой, пронеслась абсурдная мысль: лучше бы он назвал меня своей любовницей, мимолётной интрижкой, девушкой на одну ночь. Пусть это грязно, пусть это стыдно, но в этом была бы какая-то связь, пусть и извращённая, а не вот это полное стирание меня как личности. Я с силой отогнала эти мысли, чувствуя, как жар стыда заливает щёки, но семя обиды и гнева уже пустило корни глубоко внутри.

Аластар, не дожидаясь приглашения, развалился в кресле Кая, том самом, где тот только что сидел, и закинул ногу на ногу, демонстрируя полнейшую расслабленность.

— Удивительно, брат, — протянул он, разглядывая потолок. — Раньше ты свято чтил свой затворнический образ. Сам себе и повар, и уборщик, и сторож. А теперь — личная горничная. Времена меняются, или ты меняешься?

— Люди меняются, — сухо ответил Кай, оставаясь стоять у камина. Его поза была неестественно прямой. — Ты всё ещё не ответил на мой вопрос.

— Любопытство, только и всего. Ну, раз уж завёл себе такое украшение, представь меня. Неужели я не заслужил знакомства с твоей… горничной?

Кай медленно выдохнул. Я видела, как под кожей на его скуле задвигалась мышца.

— Кира, — произнёс он на выдохе, и от того, как это имя — выдуманное и холодное — слетело с его губ, мне стало ещё горше. Оно звучало как кличка для собаки.

— Кира, — повторил Аластар, смакуя слово. Его глаза снова вернулись ко мне. — Очаровательно. И почему же наша прелестная Кира позволяет себе разгуливать по библиотеке босиком? С каких это пор в твоих строгих правилах появились такие вольности для прислуги?

— Её вольности в её рабочее время меня не касаются, — ответил Кай. — Если она предпочитает работать босиком — это её выбор. Ты закончил с допросом?

— Допрос? Какое жёсткое слово. Я просто интересуюсь жизнью брата.

Я не выдержала. Обида, злость и желание как-то восстановить чувство собственного достоинства пересилили осторожность.

— Я просто… — начала я, но Аластар тут же перебил, не отводя от меня глаз.

— А, значит, вы можете говорить! И что же вы делали здесь, милая Кира, если не подметали пол? Составляли каталог? Или, может, читали своему хозяину вслух?

— Довольно, Аластар, — голос Кая стал тише, а оттого — бесконечно опаснее. — Ты получил ответы. Чего ты хочешь на самом деле?

— Пока что — чаю, братец. Неужели ты не предложишь старшему брату хотя бы чашку чая? Такое гостеприимство.

— Нет.

Это «нет» прозвучало как приговор. Но я, пойманная в водоворот унижения и дикого желания хоть как-то уязвить самого Кая, сделать ему больно за его пренебрежение, совершила ошибку. Я резко поднялась со стула.

— Я принесу чай, — сказала я слишком громко, глядя прямо на Аластара, бросая вызов Каю его же молчанием.

Кай посмотрел на меня. В его взгляде смешались мгновенная ярость и что-то похожее на тревогу. Аластар рассмеялся — коротко, приятно, как будто стал свидетелем забавной сцены.

— Какая непослушная и своевольная у тебя горничная, Кай. Это восхитительно. Мне определённо нравится. Ладно, Кира, сияй, покажи своё мастерство. А мы с твоим хозяином пока поболтаем по-семейному.

Я кивнула, избегая теперь уже взгляда Кая, и вышла в коридор, чувствуя, как по спине бегут мурашки от смеси гнева и страха. Только оставшись одна в прохладной полутьме, я осознала, что всё ещё босиком, и это осознание — моих голых ног на холодном камне, этого символа беззащитности и того, как он меня представил, — лишь подлило масла в огонь унижения.

Пока я шла по длинному коридору в сторону кухни, разум лихорадочно работал. Старший брат. У Кая есть старший брат, и он, судя по всему, полицейский. Он ни разу, ни единым намёком не обмолвился о его существовании. Хотя, если подумать, он вообще ничего о себе не рассказывал. Этот Аластар, с его холодными, насмешливыми глазами и сладким ядом в голосе, явно не был тем, кому Кай доверял. Между ними висела долгая история взаимных претензий, недоверия, возможно, даже ненависти. Почему полицейский брат приехал именно к нему? Неужели они где-то оставили след? Или Аластар просто слишком хорошо знал своего брата и его «хобби», чтобы не проверить его в первую очередь после такой дерзкой кражи?

На кухне я наполняла чайник, с грохотом ставила его на плиту, рылась в шкафах в поисках сервиза, который выглядел бы достаточно дорого. Всё это было бессмысленной суетой, за которой скрывалась паника. Мне нужно было вернуться. Мне нужно было услышать, о чём они говорят.

С изящным, но чуждым мне фарфоровым подносом в руках я постаралась ступать как можно тише, возвращаясь к библиотеке. Из-за двери, приоткрытой на щель, доносились голоса, теперь лишённые всякой светской окраски.

— …так ты утверждаешь, что ничего не слышал? — это был голос Аластара, но теперь в нём не осталось и тени игривости. — Понимаешь, Кай, утаивание информации от следствия — уже само по себе преступление. Особенно для человека с твоей… репутацией.

— У меня нет репутации в твоих кругах, — парировал Кай, его голос был плоским, как поверхность озера в безветрие. — Я коллекционер. Тихий, частный коллекционер. Я не общаюсь с ворами.

— О, это скромность. В определённых, очень узких кругах, твоё мнение о старом стекле и позолоте кое-что значит. Странно, не находишь? Человек с такими знаниями, и вдруг — абсолютная глухота по поводу кражи, которая гремит на всех околополицейских частотах.

— Я не слушаю полицейские частоты, брат. У меня другие интересы. И я повторяю: я ничего не знаю. Ни о какой краже, ни о каком зеркале.

— «Исчезнувшее» — не просто зеркало. Это символ. И его исчезновение сейчас — очень громкий символ. Кто-то посмел тронуть собственность очень влиятельных людей. Такие вещи не остаются без внимания. И они создают… волны. Волны, которые могут накрыть даже таких осторожных отшельников, как ты.

Я вошла, нарушив напряжённую паузу. Оба взгляда устремились на меня — Кая, тяжёлый и предостерегающий, и Аластара, внезапно снова ставшего сладким и снисходительным. Я почувствовала себя актрисой, вышедшей на сцену без знания роли. Молча, с руками, которые дрожали, я поставила поднос на низкий столик между креслами, налила чай в две чашки. Когда я протягивала чашку Аластару, наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Его прикосновение было нарочито тёплым, задерживающимся.

— Благодарю, милая, — сказал он, его глаза ловили мои, не отпуская. — Искусно. Твоему хозяину очень повезло с такой находкой. Уверен, ты способна на многое.

Он отпил один глоток, поставил чашку с лёгким стуком и с преувеличенной грустью поднялся.

— Что ж, братец. Раз ты настаиваешь на своей неосведомлённости… У меня, как ты знаешь, тоже есть дела. Но запомни: если в твоих специфических каналах просочится какая-либо информация, — он встал и сделал шаг ко мне, — ты понимаешь, о чём я, — сделай одолжение, свяжись. Не из уважения к закону. А из понимания последствий. Для тебя. Внезапные визиты могут стать чаще и куда менее дружелюбными.

Он повернулся ко мне, блокируя меня своим телом от взгляда Кая. Его улыбка была ослепительной и абсолютно фальшивой. Ловким движением он достал из внутреннего кармана пиджака тонкую, глянцевую визитную карточку и протянул её так, чтобы её не видел Кай. Его пальцы задержались на моей ладони на секунду дольше необходимого.

— На случай, если твой нынешний работодатель покажется тебе слишком скучным или… строгим, — прошептал он так тихо, что я едва разобрала слова. Его дыхание пахло дорогим кофе и мятой. Он подмигнул.

Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Я сжала карточку в кулаке, судорожно сложив её пополам скрытым движением, и натянула на лицо что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Он похлопал меня по плечу, как будто одобряя послушного щенка.

— Спасибо за гостеприимство. Было… познавательно.

И он ушёл, не оглядываясь. Дверь закрылась, и в библиотеке воцарилась гробовая тишина.

— Я провожу его, — сквозь зубы произнёс Кай.

Он вышел, и я осталась одна посреди комнаты, всё ещё сжимая в потной ладони злополучный кусочек картона.

Через пару минут, прислушиваясь к тишине, я вышла в коридор и, затаив дыхание, спустилась на несколько ступеней вниз по лестнице, чтобы видеть часть холла. Кай как раз закрывал входную дверь, поворачивая ключ с громким щелчком. Он обернулся, и его взгляд мгновенно нашел меня в полумраке лестничного пролёта. В его глазах бушевала целая буря — гнев, тревога, что-то ещё, чему я не могла дать имени. Я резко выпрямилась и, не раздумывая, бросилась вверх по лестнице к своей комнате.

Мои босые ступни бесшумно шлёпали по холодному камню. Я почти достигла двери, до заветной щели, когда услышала его шаги. Он нагнал меня прямо у порога. Его рука обхватила мою талию, а другая сжала запястье, и прежде чем я успела вскрикнуть, он с силой развернул и прижал меня спиной к стене коридора своим телом заслонив от всего мира.

— Отпусти! — выкрикнула я. Я попыталась вырваться, но его хватка была стальной. — Не прикасайся ко мне! Я не хочу тебя видеть!

— Почему? — его голос прозвучал прямо у моего уха, насыщенный эмоциями, которые он больше не пытался скрыть. — Давай, Лира. Скажи. Почему сейчас, после всего этого, тебя бесит именно моё прикосновение?

— Потому что! — выкрикнула я, отчаянно пытаясь вывернуться, но он лишь прижался ближе, и всё моё тело отозвалось на этот контакт предательским трепетом. — Потому что ты… ты унизил меня! Ты сделал из меня посмешище, какую-то безмолвную тень! Горничную, Кай! Ты мог придумать что угодно! Любую ложь!

Он усмехнулся.

— О, вот оно что. Задело профессиональную гордость реставратора? Ты предпочла бы, чтобы я представил тебя своей содержанкой? Это было бы менее унизительно?

— Да! — зашипела я, и слёзы гнева и обиды выступили на глазах. — Может быть! Потому что это, по крайней мере, предполагало бы какую-то… связь! Что-то личное, пусть грязное и постыдное! А не это полное стирание! Я для тебя просто функция, Кай! Инструмент, который ещё и прибирается в библиотеке!

Я выпалила это, сгоряча, на пике ярости, и тут же почувствовала укол сожаления. Его лицо изменилось. Исчезла усмешка. Его глаза, широко раскрытые, смотрели на меня с неподдельным изумлением, смешанным с чем-то таким глубоким и болезненным, что мой гнев на миг споткнулся.

— Ты хочешь… чтобы я построил тебе образ проститутки? — он произнёс это медленно, словно переваривая каждое слово. — Женщины, которая проводит в моей постели час и исчезает навсегда? Которая для меня — всего лишь мимолётное развлечение, не оставляющее и следа?

— Похоже, это именно та роль, которую ты для меня отвёл! — бросила я ему в лицо, чувствуя, как слёзы, наконец, переполняют глаза и катятся по щекам. — Исполнитель контракта. Девушка по найму. Которая ничего не значит для своего нанимателя!

— Ты действительно так думаешь? — его голос опустился до шёпота, но приобрёл такую интенсивность, что по моей коже побежали мурашки. Он придвинулся ещё ближе, и теперь я чувствовала каждый изгиб его тела, тепло, исходящее от него, запах его кожи, смешанный с запахом камня. — Ты думаешь, что всё, что между нами — это пункты в документе? Всё, что было?

Я попыталась вырваться, ударив его ладонью в грудь, но удар получился слабым. Он лишь сильнее прижал меня к стене, почти подняв с пола.