Мой суровый февраль. Гостья из прошлого

– У меня тоже дочь – ответила Катя. – Твоя дочь, Максим.

Они замолчали, и повисла зловещая пауза.

– Что ты сказала? – наконец, прошипел муж.

– Вера, твоя дочь. – сохраняя невозмутимый тон, ответила Катя. – Через месяц, как твои гастроли закончились и ты уехал, я поняла, что беременна. Мама, меня всячески «пытала», кто отец, но я не призналась. Номер телефона, который ты дал, был постоянно выключен, я даже звонила в театр, в котором, ты, служишь. Мне отказались дать твой номер телефона, но обещали передать тебе, что я звонила. Но ты мне так и не перезвонил, и я решила тебя не искать. Зачем? Поняла, что для тебя наша связь ничего не значила, что ты меня просто использовал.

– Я тебе ничего не обещал. – сказал нервно Максим. – Зачем рожала, почему не предохранялась? Ведь ты сказала мне, что контрацепцию берёшь на себя и ни в коем случае не залетишь, если я буду без защиты. Ты просто меня обманула.

Я почувствовала, что у меня подкашиваются ноги. Не в силах слушать дальше их разговор, я, не помня, как, поднялась по лестнице. Ноги двигались сами, автоматически, одна ступенька, вторая, третья. В ушах стучала кровь, перед глазами всё плыло.

«У меня тоже дочь. Твоя дочь, Максим.»

Эти слова звучали в голове, как застрявшая пластинка. Снова и снова. Твоя дочь. Твоя дочь. Твоя дочь.

Я дошла до нашей комнаты, толкнула дверь. Свет не включала – боялась, что если увижу привычные вещи, нашу постель, его рубашку, небрежно брошенную на кресло, то окончательно сломаюсь.

Села на пол, прямо у двери, спиной к стене. Обхватила колени руками, уткнулась в них лицом. Дышать было трудно – воздух застревал где-то в горле и встал комом.

Гастроли. Почти три года назад. Я вспомнила. Максим тогда уезжал на три месяца с труппой, они давали спектакли в городах Поволжья. Казань, Самара, Саратов… Казань была последней. Он звонил мне каждый вечер, рассказывал, как прошёл спектакль, жаловался на плохие гостиницы, шутил. А я сидела дома с трёхлетней Соней, которая как раз болела ветрянкой, мазала её зелёнкой и скучала по мужу.

А он… он там…

Желудок свело судорогой. Я зажала рот ладонью, сдерживая тошноту. Нет. Нет-нет-нет. Этого не может быть. Это какая-то ошибка, недоразумение, бред пьяной женщины.

Но Катя не была пьяна. Её голос звучал трезво, спокойно, даже холодно. «У меня тоже дочь. Твоя дочь.»

Вера. Два года. Алия сегодня говорила – внучке два года.

Я судорожно считала в уме. Почти три года назад были гастроли. Девять месяцев беременность. Выходит, как раз два года ребёнку.

Но, лицо Максима, когда он увидел Катю утром за завтраком. Эта мертвенная бледность, застывший взгляд. Он узнал её. Сразу узнал. И весь день избегал меня, не мог смотреть в глаза.

Потому что знал. Знал, кто она. Вспомнил, что они были любовниками.

Слёзы навернулись на глаза, горячие, обжигающие. Я зажмурилась, пытаясь их сдержать, но они всё равно потекли – по щекам, капали на колени, мокрыми пятнами впитывались в ткань халата.

Как он мог? Как он мог это сделать? Со мной, с нами, с Соней?

Я думала, что знаю этого человека. Семь лет мы вместе. Семь лет я просыпалась рядом с ним, варила ему кофе, стирала его рубашки, слушала бесконечные рассказы про репетиции, успокаивала после неудач, радовалась его успехам. Родила ему дочь. Строила планы на будущее.

А он… он во время гастролей трахался с какой-то девчонкой в Казани. И она забеременела. И родила. И два года воспитывала его ребёнка.

«Ты просто меня обманула» – его слова эхом отдавались в голове. Значит, она говорила, что предохраняется. Значит, он не хотел ребёнка от неё. Но это не отменяет того, что он изменил мне. Что спал с ней. Что врал мне глядя в глаза, что ни с кем и никогда не изменял мне и не изменит.

Каждый вечер того проклятого месяца он звонил мне. «Скучаю, солнышко. Целую тебя и Соньку. Скоро вернусь.» А сам, наверное, лежал в постели с ней.

Меня затрясло. Всё тело пошло мелкой дрожью, зубы стучали. Холод шёл изнутри, ледяной, пробирающий до костей.

Я не знаю этого человека. Я живу с чужим человеком. Делю с ним постель, воспитываю его ребёнка, строю семью с мужчиной, которого не знаю.

А может, я вообще ничего не знаю? Может, были и другие? В других городах, на других гастролях, на репетициях, которые затягивались до ночи?

«Лена, я задержусь, репетиция.» «Лена, не жди меня на ужин, разбираем сцену с режиссёром.» «Лена, заночую в гримёрке, завтра рано, не буду тебя будить.»

Сколько раз он так говорил? Десятки, сотни раз за эти годы. И я верила. Всегда верила.

Я дура. Наивная, глупая дура.

ГЛАВА 8.

Захотелось закричать – так громко, чтобы разорвалось горло, чтобы услышал весь дом, чтобы проснулись все и узнали, какой он, мой замечательный муж, актёр с горящими глазами и красивыми речами о верности искусству.

Но вместо крика из груди вырвался только жалкий всхлип. Я вцепилась зубами в колено, кусая ткань халата, сдерживая рвущиеся наружу рыдания. Нельзя. Нельзя разбудить Соню. Нельзя, чтобы родители услышали. Нельзя…

Зачем нельзя? Почему я должна молчать? Почему я сижу здесь, на полу, в темноте, и давлюсь слезами, пока он внизу выясняет отношения со своей любовницей?

Я резко встала. Голова закружилась, перед глазами поплыли чёрные круги. Схватилась за дверную ручку, переждала приступ. Потом открыла дверь и вышла в коридор.

Спущусь вниз. Войду в эту комнату. И скажу всё, что думаю. При ней. Пусть услышит. Пусть все услышат.

Но ноги не слушались. Я стояла в коридоре, держась за стену, и не могла сделать ни шага.

Боялась. Боялась спуститься и услышать, что меня бросают, что, если поставлю его перед выбором, лицом к лицу с ней, он выберет её! Нет, такого удара по своему самолюбию я не перенесу. Потому что, пока я здесь, наверху, в темноте, ещё можно цепляться за сомнения. Хотя, нет, никаких сомнений. Муж мне изменяет или изменял. Мне надо успокоиться и подумать над ситуацией. Что делать дальше, как себя вести, куда двигаться? В сторону развода или всё же попытаться сохранить семью? Делать вид, что ничего не знаю и надеяться, что он нас не бросит с Соней? Тоже не вариант! Боже! Что же делать? Что мне делать дальше?

А если я сейчас всё же спущусь и спрошу прямо – то всё рухнет окончательно и не будет пути назад.

Я на цыпочках, стараясь не производить шума, прошла немного по коридору. Из комнаты Алии с Катей доносились приглушённые голоса, затем, кто-то кашлянул. Дверь их комнаты была приоткрыта, свет не горел. Значит, Катя уже поднялась наверх, пока я сидела на полу в нашей комнате.

А где Максим?

Я медленно пошла к лестнице, бесшумно, как привидение. Остановилась на верхней ступеньке, прислушиваясь. Внизу было тихо. Неужели он ушёл? Вышел из дома?

Спустилась на несколько ступенек. Из библиотеки по-прежнему пробивался свет.

Ещё несколько ступенек. Я уже видела часть гостиной – потухший камин, силуэты мебели в полумраке.

Из-за двери доносились звуки.

Максим метался за дверью, словно зверь в клетке, и я периодически слышала его стон отчаяния.

Я замерла. Никогда, за все семь лет, я не видела и не слышала, чтобы он был в таком состоянии. Даже когда хоронили его мать два года назад, он стоял у могилы с каменным лицом, не проронив ни слезинки.

Что-то треснуло внутри меня. Окончательно, бесповоротно. Как надломленная ветка – сначала тихий хруст, а потом она обвисает, держась на последних волокнах.

Я развернулась и быстро, почти бегом поднялась обратно наверх. Вернулась в комнату, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной.

Дышала часто, поверхностно, как после долгого бега. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди.

Надо успокоиться. Надо подумать. Надо решить, что делать дальше.

Но в голове был только хаос. Обрывки мыслей, образов, чувств – всё смешалось в какую-то болезненную кашу, в которой невозможно было разобраться.

Я подошла к окну, распахнула его. Морозный воздух ударил в лицо, обжёг разгорячённую кожу. Снег перестал идти, небо расчистилось, и теперь над лесом висела холодная луна, заливая всё вокруг мертвенно-бледным светом.

Красиво. Спокойно. Безмятежно.

А я стою здесь, в чужом доме, на чужом празднике, и моя жизнь рассыпается на куски. И никому до этого нет дела. Луне всё равно. Звёздам всё равно. Снегу, деревьям, этому дому – всем всё равно.

Я закрыла окно и легла в кровать, не раздеваясь. Натянула одеяло до подбородка. Лежала, уставившись в потолок, и слушала, как стучит сердце. Ровно, монотонно, механически. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.