Девять с половиной лет

Матвей все гладил ее по спинке, и ниже, все шептал, как любит ее и будет беречь, чтобы она больше отдыхала, гуляла, спала.

– Ты, правда, рад? По-настоящему?– Лиза расстегнула пуговички на его рубашке, запустила теплую руку, которая уже согрелась, под рубашку мужа и погладила его. Сейчас она уже хотела поцеловать Матвея, как всегда, во все дни.

– А ты что, не видишь? Посмотри на меня, только посмотри… Лиз, не бойся, ладно? Буду с тобой, вместе мы сильные с тобой.

– Ты меня так любишь, что я это чувствую. Ты очень разогрелся, Матвей. Ты горячий. Нам всё можно, я читала! … Я буду хорошей мамой. И ты тоже.

Матвей как будто всхлипнул и тихо сказал:

– Мамой? Да, и я тоже … буду …хорошей, хорошим папой. Кошка, я постараюсь быть хорошим отцом. Все для вас сделаю, и буду рядом, буду тебе помогать. Только не бойся ничего.

Ее волосы разметались по подушке, щеки заливал румянец, ресницы дрожали, а в глазах он видел огонь.

– Люблю такое утро, Матвей. Люблю тебя. И ничего с тобой не боюсь.

***

Три недели пролетели в радости, а потом Матвей вернулся и увидел, что Лиза лежит, смотрит в одну точку и даже не поднимает голову.

– Мне нехорошо. Очень. – она сглотнула, – Я полежу, ладно? Не трогай меня, пожалуйста…

– Токсикоз? Детка? Я не буду, не буду.

– Кажется да. Или я просто отравилась. Я не знаю, но мне ужасно.

– Ничего, я с тобой, рядом. Не волнуйся, это нормально.

Но это было ненормально. Лиза не могла есть почти ничего. Она спасалась минеральной водой или холодным шипучим и не очень полезным лимонадом. Утром было очень сложно даже думать о еде, а в течение дня она пыталась найти, что еще она может есть, кроме каши, яблок, апельсинов и лимонада.

Дни превратились в ожидание, когда это закончится. Но она улыбалась и говорила, что все хорошо, только есть не все может. И ела, чтобы не попасть в больницу.

Это состояние, как при укачивании, переживала стойко. Только каждое утро просила Матвея не подходить и не трогать ее. Повторяла, что ей плохо, она ничего не хочет, только бы он не трогал, только бы не чувствовать его запах. Как будто у нее токсикоз на мужа, не только на еду.

Отношения изменились. Матвей скучал, но держался, и Лиза тоже, а однажды, вернувшись с работы, он застал ее плачущей.

– Я хочу, чтобы это все прекратилось, Матвей, я больше не могу. Что мне делать?

– Кошечка, еще две недельки и все пройдет.

– ДВЕ??? Еще две??? Я не могу. – Лиза тяжело дышала и старалась успокоиться.

– Хочешь, мы с тобой просто полежим?

– Ты заснешь. Кому я буду жаловаться?

– Мне. Я буду спать, и слушать тебя внимательно. Иди, обними меня, поцелуй.

– Я не могу целовать, я … утром не могу, я вообще ничего не хочу, ты же знаешь…

– Хорошо, просто обними. Обними, я рядом. Все, я больше не буду работать ночью. Мне надо быть с тобой.

– Матвей, хватит. Мне с тобой еще хуже. И себя так жалко становится.

– Потому, что мне тебя жалко. Я не буду трогать. Ты прекрасна, восхитительна. Хочешь, я скажу ей снова?

Матвей склонился, в который раз поцеловал ее еле заметный, почти плоский животик и начал просить: «Маленькая моя, мамочке надо отдохнуть. Она умница, но ее тошнит, детка. Расти быстрее, пусть ей станет легче… Ждем тебя, детка».

Мужчина всё понимал, и они даже смеялись, иногда, о том, как ему приходится решать все свои проблемы одному. И у них действительно получилась девочка.

Счастье было близко. Очень близко.

***

Токсикоз прекратился полностью только к четырем месяцам. Изменился живот, и от груди Матвей был без ума.

Он смотрел восхищенно на изменения её фигуры, постоянно гладил и удивлялся, как бог создал женщину с ее волшебным превращением.

Как только Лизе стало лучше, приехали в гости сестры. Они спали втроем на кровати, а утром укладывали Матвея, целовали его по очереди и шли гулять. Все чувствовали себя прекрасно, девушка уже заглядывалась на детские вещи, выбирала кроватку.

Она никому не говорила, кроме родителей, но Элеонора всё сразу поняла сама. Она странно и бережно отнеслась к этой беременности, звонила поболтать, рассказывала о кознях отца и делилась, как она себя прекрасно чувствовала, когда сама была беременной.

Лиза не знала точно, что у них там получилось. Эля ничего о Максе не рассказывала, даже не намекала, но прислала фотографии, как его провожали в армию. Довольно много студентов, парней и девушек, среди них она узнала Кристину, Свету, Эмму, Эльзу и ее отца.

Визиты к Матвею на работу Эльза в сентябре возобновила, наряжалась, светилась от удовольствия, приезжала одна, но соблюдала дистанцию. Смотрела издалека, заказывала коктейли в баре через официанта. Матвей ждал, когда ей это надоест, но он был так счастлив, что готов был простить всё и всем.

Никто не знал, что было у нее в душе, и где она играла роль, а где была самой собой.

Эльзе же хотелось, не таясь, стонать от тоски, жалости к себе, обреченной на страдания. В последнее время она вспоминала свое нерожденное дитя, свою мать и ее разговоры о своем рождении.

Мать ненавидела отца зло, безнадежно, по-черному. И Эльзу вместе с ним ненавидела. Только отец старался дать все, что мог, даже возил за границу тайно, с поддельным разрешением от матери. Но забирать к себе он ее не собирался. Эльза злилась, не умела найти с ним и его женщинами общий язык, и вела себя по-скотски.

Она всех ненавидела. Даже Макса стала ненавидеть, хотя он был добрым и сладеньким. А Матвея? Любила ли она его всегда? Ведь эта любовь, волнующая плоть и кровь, когда кажется, что чувство задушит, случилась с ней первый раз в жизни в день его знакомства с Лизой. Он повез ей платье для свадьбы, дурацкий прикол. До этого было другое, до этого он ей казался крутым и классным. Мог бы стать ее мужем, и тогда они бы вместе круто смотрелись. Дрались, но круто смотрелись и он ей нравился весь, полностью. От начала до конца, до пальцев ног. А любовь накатила в одно мгновение, в один его взгляд.

Он пришел к ней просить отдать ему Лизку на растерзание. И Эльза вдруг увидела его. Настоящего. Без маски. Без равнодушия. Сумасшедшего и страстного красавца Матвея, который её обманывает. Обманывает ради неё, ради другой девчонки, защитить её хочет, весь жалостью горит и страхом. Он один, единственный, предстал таким, какой он есть, и ничто больше не существовало в этом мире.

Всегда казался ей наглым, злым, сильным и гордым парнем, с ледяным насмешливым, презрительным взглядом серых с крутыми черными ободками и зрачками глаз. Невозмутимых глаз, как у телохранителя. А в этот теплый, дождливый осенний день, капли дождя блестели на его лице, дрожали губы и ресницы, глаза сверкали, сияли, и казались, нежными, чистыми, милыми, взволнованными, и бесконечно добрыми, как святые небеса. Он вдруг стал другим, прекрасным человеком, мечтой.

Как же она полюбила его такого, нового, в каком восхищении она была в те несколько минут от его голоса и взгляда. Влюбилась безумно и сладко, затуманило разум до потери сознания.

А у нее свадьба с Максом.

Все стало глупым, даже ее попытки подражать Максу с этими самоуничтожениями. И тогда она решила: «Если Матвей не будет со мной, я погибну». И она почти погибла в свадебном путешествии, и чуть не погибла, спасая его от разлуки с этой «Лиской».

А сейчас Эльза ждала, ждала.

Роды будут опасными. Лизка может умереть. Или они расстанутся, или он придет к ней сам, за деньгами, за советом, усталый и несчастный и бросится в объятия. Она не может действовать, потому, не простит он ее. Но она может ждать вечность, меняя временных мужчин. И ловить на себе его быстрый равнодушный взгляд. Ждать и молить небеса, чтобы он остался один.

Глава 12.

Третьего сентября Матвей и Лиза ехали отмечать день своего знакомства. Лиза, худенькая, одни глаза, но уже не бледная, все время кусает сочные губы и сжимает в руке бутылочку с минеральной водой. Матвей тоже похудевший, не успевает прятать улыбку, поглядывает на нее с нежностью и жалостью.

Он подарил ей один цветок, платиновый браслет с кисточкой и платье с ее любимыми полупрозрачными воланчиками и кружавчиками для беременных, чтобы ей не было тесно в талии в своих нарядах. Выбирал розу, которая была самой красивой, нежной, изысканной, как и она сама. Прошел целый год, и ни один из них не хотел вернуться к тому, что было до знакомства. Вечером третьего сентября начался отсчет для Матвея. Всё изменилось. Жизнь пошла не по плану, началась настоящая жизнь.

Они пережили несколько мучительных расставаний, тысячи признаний и бесконечно приятных поцелуев, и весь этот год не было в душе ненависти, не было настоящих злых скандалов, даже ссор, по сути, не было.

Как говорила Лиза, сказал сейчас и Матвей – это больше, чем любовь. Они договорились, что поедут на то место, где Лиза вышла из темноты парка, и он ее впервые увидел.

Матвей хотел фотографии с места встречи, которое изменить нельзя. Втроем, с дочерью в животике, чтобы поставить в рамочку рядом с кроватью. Там, рядом с его подушкой, была фотография девочки с УЗИ.

Матвей любил совместные снимки и все сохранял. Заказал их первый совместный альбом в дорогой фотостудии, хотел так делать каждый год.

Лиза смеялась и убеждала его, что будет еще миллион фоток, их уже никто не печатает. Но потом она смотрела в глаза мужа и понимала, что у него от своей семьи почти ничего не осталось. Она улыбалась и обнимала его.

Девушка все чаще рассматривала фото Матвея в полтора года, свои детские фотографии, представляла, на кого больше будет похож их общий ребенок. Имя девочке они выбирали, когда Лизе было полегче, во время прогулки. Или в гостях у Ольги Ивановны, которая всегда об этом спрашивала.

Матвей хотел сам назвать дочь, как он сразу придумал Диана или Мишель, вместо Дениса и Мишки, а Лизка шутила над ним и говорила, что Мишель Матвеевна – это очень смешно. Ей хотелось назвать Дарья, Ева или Василиса. Но имя Диана тоже понравилось, когда его произносил любимый муж, смеясь и разговаривая с её животиком.

Мама Лизы возилась с Машкой и предлагала им назвать девочку Сашкой, так как ей нравились эти имена. Отец Лизы не фантазировал, каждый их разговор признавался, что серьезно скучает по маленькой Лизе, жалел дочь и говорил, что Матвей его подвел, пацана не смог заделать. «А казался таким серьезным мужиком» – говорил папа Лизы и качал головой встревоженно.

Он часто разговаривал с дочерью наедине, и был твердо убежден, что они правильно поступили. Повторял любимую свою фразу: «Всему свое время». Папа был рад, что у них получилось с квартирой, и купили её в собственность, а не снимают.

Ремонт в новостройке, которая была оформлена на Виталия, отца Лизы, не начинали. Он собирался приехать в отпуск, когда дочь будет рожать, и с квартирой «придумать». Это был, по его словам, «запасной аэродром».

Девушка настолько привыкла к тому, что Матвей с ней всегда был хорошим, что не поверила словам Эльзы о притворстве. Но, иногда, шутила, спрашивала с невинным лицом, не хочет ли он позволить себе расслабиться в СПА-салоне или купить дорогие услуги для мужчин, пока жена его лишает самого ценного.

Муж смешно оскорблялся, допрашивал, откуда она вообще знает о таких вещах. Он хватал ее и, целуя, говорил, что он просто тащится от ее токсикоза, а ванна это вообще-то очень дорогое СПА, и ей нужно просто пять минут постоять рядом. Называл бессовестной невоспитанной кошкой, которая над ним издевается. Делал вид, что обиделся, но потом они вместе хохотали.

Шутить он не переставал, настроение всегда было отличным, и Лиза не сомневалась, что ему это все нравится.

Эльза третьего сентября тоже праздновала.

Она этот день запомнила, как самый сладостный момент в своей жизни. Любовь, о которых поэты слагают стихи и пишут песни, любовь, как у Джульетты к Ромео, у Изольды к Тристану, и у Анны Карениной к Вронскому, случилась с ней именно в тот день. Третьего сентября. За время одиночества в квартире Матвея, она прочла уйму книг, которые читал он, когда жил один.

Эльза поверила, что любовь – это не фантазия безумцев. Эльза пыталась подражать Лизе, но не могла ей стать. Она не обладала той же кошачьей лаской, а попытка вести себя, как наивная дурочка, превращала ее в «глупую тупую овцу». Такой она себя видела в эти моменты и не могла принять. Эльза пережила ревность к любимому Матвею, жалость, она пережила даже еще одно прерывание беременности таблетками, которое было не от него, не от любимого, а в забытьи с кем-то из шестерок. Она потеряла корону, она курила, сколько душе угодно, и слала нафиг отца, перестала его бояться совершенно. Ей стали безразличны его деньги, потому, что на них нельзя купить любовь.

И в этот день Эльза решила действовать. Она ехала, как в страшной сказке, рассказанной на ночь, в глухую деревню к бабке. Самой страшной и сильной, какую ей видеть не хотелось, но хотелось получить ответ и решение ее проблем. Шла от машины по бездорожью, по темноте, в темном переулке к дому, где в одном окне горел тусклый желтый свет. Ей хотелось устранить одного человека, хотелось действовать.

«Ведьма? Так ты меня называешь? Будет тебе ведьма, Матвей!»

Эльза услышала это случайно, прячась на автостоянке возле клуба ранним утром, когда Матвей разговаривал по телефону с сыном владельца клуба Сашенькой. Она решила в очередной раз увидеть, как он садится, уставший, в машину и, откинувшись на сиденье, несколько минут сидит, слушая музыку с открытой дверью.

Пьет кофе, прогуливается, вдыхает утренний прохладный воздух, чтобы доехать в свою далекую маленькую квартирку за МКАДом и не заснуть за рулем.

Эльзе нравилось представлять, как она подходит, жалеет его, обнимает, целует страстно, и они снова вместе, прямо перед его машиной на стоянке.

Слова Матвея пробудили в ней жестокую, горячую, как раскаленное клеймо обиду и страстное желание отомстить, показать, кто есть кто.

«Сашка, не смейся. Да, ведьма приходит всё чаще. Может ты и прав, что у нее не все дома. Эльза всегда была шумной. Да, тишина – плохой знак. … А что я сделаю? Опять ее мило попросить причин нет, она ни на кого не нападает из твоих гостей. … Так и я не хочу ждать, что нападет. Давай я уйду на время, с женой побуду, и посмотришь – я причина ее визитов, или она просто так зависает, смотрит в одну точку».

Эльза знала дорогу, настроила навигатор, но, казалось, что её ведет чутье. Найти, получить и использовать шанс извести детку, так, чтобы ни одна живая душа не узнала. Чтобы Матвей был уверен в ее невиновности. Эльза не хотела снова быть козой отпущения, как с Максом – его отсидкой, и гибелью его матери в аварии.

Если есть шанс быть с ним рядом, обнять одинокого друга, утолить его печаль и горе – она хотела его использовать.

Перед домом увидела сухое, сгоревшее дерево с крючковатыми ветками, и на одном из них висело, расправив крылья чучело вороны. Калитку Эльза открыла быстро и решительно, вытерла пот со лба прохладной рукой. Когда нервничала, она всегда сильно потела, даже над верхней губой появлялись бусины пота.

Ведьма оказалась черноглазой невысокой женщиной с черными волосами, собранными в пучок. Она была в шерстяном платье с шелковой каймой темно серого добротного цвета, на шее висели десятки веревочек с деревянными и металлическими круглыми кулонами, как будто она их каждому посетителю снимала с шеи и дарила на память.

– Садись, – коротко сказала женщина, кивнув на стул. – Сама не справилась?

Эльза молча села.

– Никто тебя не любит, мыкаешься по ночам, некому тебе живую силу дать. Голодна, хочешь ласки и забытья.

Эльза вся просто взмокла.

– Да, – прохрипела она в ответ, как ворона каркнула.

– Да, – повторила ведьма. – Всегда соглашайся. Чего хочешь?

– Приворот. И силу вернуть, жизнь хочу вернуть свою.

Женщина посмотрела на нее и зажгла огонь в лампадке, а потом произнесла:

– На сколько персон приворот? Я за год у тебя двенадцать любовников насчитала.

– Один мне нужен, он женат. – Эльза закрыла глаза и представила. А потом решилась – Я передумала, хочу женщину его извести, чтобы не было её с ним никогда.

– Как женщину извести ты и сама знаешь. Нерожденную женщину тоже. Уходи.

– Я передумала. – Испугалась Эльза, – Мне нужно так, чтобы он меня любил.

Слова выговаривались с трудом, как будто губы сопротивлялись.

– Это и есть приворот.

– А она его приворожила? – Эльза положила распечатанную фотографию Лизы на стол.

Ведьма, которая называла себя ведуньей, взяла фото и усмехнулась.

– Она и тебя приворожила. Любишь ты её. Душа твоя горит любовью. Казнишь её, казнишь и себя.

– Я не из этих.

– Любовь другая. Ты о насилии не думаешь. Ты мать такую хочешь. И отца такого хочешь.

– Что это значит?

– Она – твоя мать. Ласково поет. Он – твой отец, сильный, ласково тебе шепчет. Проси, или уходи.

– Помогите извести мать… мать его ребенка. Помогите. Мне нужно её сжить со свету белого.

Раздался шорох, и женщина затушила огонь в лампе.

– Немного осталось, жди. Приворот будешь делать?

– А мне что за это будет? Со мной что будет?

– Раз пришла, значит, не боишься. Она уйдет навсегда не по твоей вине.

– Не надо приворот пока. Я … еще подожду. – Эльза неожиданно остыла. Она по-деловому спросила, – Сколько я вам должна?

– Не расплатишься. – Женщина невесело усмехнулась и показала ей пальцем на дверь.

Эльза быстро открыла сумку, достала пачку денег, положила на стол и с шумом, споткнувшись о порог, вылетела из дома.

Слова эхом отдавались в ее голове: «Уйдет не по твоей вине. Навсегда».

Вся дрожа, села в машину и закурила. Дрожал огонек дорогой зажигалки с кристалами сваровски. И губы тряслись.

«Она – мать, а я – ведьма. Уйдет. Куда уйдет? Когда?»

Эльза не знала, что за стеной в комнате дома состоялся еще один разговор. Валерий Яковлевич расплачивался с ведьмой и просил объяснить, что это были за слова, кто там из них уйдет. Что кто натворит. Он получил ответ, что от судьбы не уйдешь. Женщина взяла еще деньги и замолчала, уставилась на него черными глубокими глазами.

Он знал свою дочь лучше, чем кто-либо. Продолжал следить и наблюдать, появляясь, откуда ни возьмись, в моменты ее метаний по квартире и слезных излияний. Он выслушивал и предлагал решение, на которое Эльза реагировала, как на издевку.

Именно он предположил, что Лиза для нее выступает в роли матери, которой ей не хватает, а Матвей всегда был похож на старшего брата или отца больше, чем на жениха. Валерий Яковлевич проверял ее компьютер и следил за сообщениями. Наблюдал через камеры. Он знал о поиске «исполнительницы желаний». Хотел знать, что на уме у его беспутной дочери, так похожей на мать. Опыт подсказывал, что она до сих пор играет.

В любовь, в обиду, в ненависть, рискованно играет. Вмешиваться она ему более не давала, на принудительное лечение не соглашалась, смотрела с досадой и огрызалась. Но вела себя прилично, намного лучше, чем их гоп-компания в свое время.

Больше месяца прошло.

Стояла дождливая осень. И вот, в день рождения Лизы, Элеонора ехала к ресторану, где беременная детка принимала поздравления. Огромный город казался пустым для нее, как и весь мир, в котором она была до сих пор одинока.

«Все лжецы, я никому не нужна, ему не нужна, я – ведьма».

Она купила подарок. Дорогой, на все деньги, что Матвей отдал за свою девчоночку, за детку. Лиза не должна его принять.

«Откажется, сто процентов откажется при всех. А Матвей поймет, кто может решить все его финансовые проблемы и очень легко – именно она, Эльза. Так же он поймет, что Лиза никогда ему не поможет, с ней он будет только терять, все больше и больше. Деньги, здоровье, силу, красоту, самого себя. Это я ему и скажу».

Элеонора была в шелковом светлом платье, уложила в локоны короткие волосы, сделала яркий макияж с акцентом на губы, наполненными увлажняющими уколами красоты. И первый раз надела не платформу, не каблуки, не протектор, а спокойные балетки бирюзового цвета, такого же, как и сумочка. Чувствовала себя в чужом теле, в маске, в камуфляже, но была тяжелой, как камень, а не легкой, как перышко. Отец помог ей, взяв обещание, что она не сотворит беспредел с «беременной неповинным котенком пичужкой».

Эльза ехала к ресторану Матвея. Сотни раз летала этой дорогой, чаще, чем к нему домой. Он же был почти всегда на работе, пока не появилась Лиза.

– Матвеюшка, ты прав, я ведьма, белая ведьма, я могу тебя околдовать, и ты посмотришь на меня по-другому! – вслух говорила Эльза пышными губами, – Я еду к тебе. Ты же меня еще не забыл, какая я? Мне так плохо без тебя. Я жду тебя, Матвеюшка в любом обличье, жду, даже, если ты придешь меня бить, истязать взглядом. Ты прав: жалость к себе не то чувство, что ты хочешь у нее вызвать, а она тебя не перестает жалеть. Ты бедный, бедный, замученный долгами человек. Мы встретимся сейчас. Я сделаю такой подарок, который решит твои проблемы, а твоя жена откажется, и ты поймешь, какая она недалекая, потому, что это ее шанс вернуть тебе нормальную жизнь.

***

В зале было шумно, живая музыка, играла рок-группа.

Лиза. Тонкая, изящная, как танцовщица вся в белом, закрытом кружевном платье, воротник стоечкой. Живота нет, почти нет или платье скрывает. Волосы распущены, ниже талии.

«Ноги такие у нее красивые, светлые колготки. Почему я не надела светлые колготки, что за дела?… Что за дела, а где ее токсикоз?»

Лиза действительно порхала веселая, вместе с двумя одинаковыми девицами. Сестрами Матвея, про которых он Эльзе даже не рассказывал.

Увидела, помахала, подошла к Матвею.

Взгляд у него изменился тут же.

Элеонора радостно улыбнулась и крикнула:

– Держу дистанцию! Пришла поздравить, с подарком, который не оставит твою жену равнодушной!

Мужчина тут же в момент полностью заслонил собой Лизу, завел ее за спину.

Она подошла ближе и услышала его крик сквозь музыку:

– Я удивляюсь, как она прорвалась, кто пустил?! Ты попросила? Лиза, нет, стой здесь, я сам разберусь.

Лиза что-то тихо ему говорила. Рядом с Элеонорой моментально оказался парень из охраны, и она снова радостно воскликнула:

– Что, любимый не дает тебя поздравить? Он со всеми такой напуганный? Или только меня, ведьму, боится?

Лиза выглянула из-за его спины и расцвела. Рубашка Матвея, казалось, просвечивает, играют мышцы. Эльза помнила, какой он сильный. И видела его без этой рубашки. Уже близко, близко. Только не трогать.

Она показушно «обиделась»:

– У нас же мир, вы что забыли?

– Что-то принесла? Показывай! – неумолимый взгляд телохранителя.

Эльза помахала конвертом.

– Дорогая! Тебе уже девятнадцать? Какой кошмар! Иди сюда, я хочу тебя обнять! И как твой токсикоз, не заблюёшь меня?

– Мне намного легче. Скоро должно быть совсем хорошо! Я поправилась, Эль, правда же? Я потолстела! – Лиза с улыбкой, вышла из-за спины мужа.

Элеонора старалась гнать плохие мысли.

– Подарок Матвею на день рождения сделаешь, рожать-то в январе! – старалась быть повеселее Элеонора. Она подошла еще ближе, испытывала сумасшедшее желание рвануть к нему и закинуть руки на плечи. Вот он совсем рядом… Но нельзя, нельзя трогать! А привычка осталась, такая привычка, выработанная годами.

Матвей перевел взгляд, посмотрел на охранника и слегка кивнул. Парень сделал два шага назад.

– Элеонора, Лиза, оказывается, оставила для тебя место. А я все думал, что с ее курса кто-то не пришел. Садись, раз уж у нас всех мир. Во всем мире.

– У твоей жены совсем незаметный живот, у меня обман зрения?

– Девочка наша для этого срока больше нормы. В общем, я счастлив. У меня семья.

Лиза попросила Матвея отпустить, осторожно обняла и ободряюще улыбнулась:

– Эля, зато я теперь знаю, как хорошо иметь талию. Обнимаю тебя и чувствую, какая она тонкая!

Эльза нервно усмехнулась и кивнула.

– Да, талия это самое ценное для девушки.

Лиза вдруг снова обняла крепко за шею, отстранилась и поцеловала пылко, как в детстве – в лоб, и в щеку.

Глаза ее заблестели и она шепнула:

– Элечка, у тебя тоже будет так, у тебя всё будет. Спасибо, что ты такая сильная.

Она вдруг захотела уйти, уйти прочь и поехать туда к той ведьме, просить, чтобы детка осталась жива, чтобы не ушла, не хотела больше знать, что там против нее судьба затевает. Наверное, это отразилось на ее лице, потому, что Лиза перестала светиться.

– Что с тобой? Я слишком, да? Не плачь…

Эльза сглотнула слёзы и сдавленно засмеялась:

– Ты не беспокойся за меня. Я рожать никого не хочу, мне талия дороже. Растолстеешь и всё, будешь, как моя мамаша была. Это сейчас она стройная и более-менее красивая, а была, как самосвал. Я ее такой сделала, и не хочу повторить ее путь.

Эльза села и протянула бокал, официант ей сразу наполнил. Дождалась, когда все приготовятся услышать ее поздравление, протянула Лизе большой плотный конверт, который та взяла и неуверенно спросила: