Юрманорий: братья с иной земли

– НУ ТОГДА…

Норман слышал их крики, как сквозь какой-то туман в голове, он плыл в багровой завесе своей боли, голова раскалывалась на части, ужасно болело то, что осталось от отрезанного языка. Он боялся потерять сознание и громадным усилием воли оставался в центре событий, хотя соблазн отключиться был велик, так он хотя бы не чувствовал, как горит всё его истерзанное тело. Его младший брат сидел, связанный по рукам и ногам, на земле и смотрел на воздух перед собой. Он думал обо всём хорошем и плохом, что случилось в его короткой жизни, он готовился к смерти. Эти мысли так поглотили его, что он словно не замечал подходящую к нему толпу во главе с Френдином, у которого в руках красовался боевой топор. Юрману вдруг всё показалось неважным, бессмысленным и он тяжело вздохнул.

Внезапно поляну накрыла тьма. Толпа ахнула и попятилась, многие стали разбегаться, кто успел, послышались крики и звуки давки. Откуда-то издалека засветились два ярко-жёлтых огонька в этой кромешной тьме. Что бы это ни было, оно приближалось быстро и неотвратимо, как сама смерть. Наступила зловещая тишина, замерло всё, казалось, что даже трава боится пошелохнуться. Странный холод накрыл место казни, и каждый из присутствующих ощутил вдруг ледяную тоску в сердце. Но вскоре она переросла в дикий, ни с чем не сравнимый страх.

Нормана словно ударило чем-то. Он с трудом открыл глаза, залитые кровью. Он тоже почувствовал этот ужас и поискал глазами брата. Связанный Юрман стоял на коленях, его силуэт еле виднелся во тьме, но ящеры прекрасно видят в темноте, так что даже заплывшими синяками глазами Норман увидел его перекошенное от страха лицо.

Два жёлтых огня становились всё больше и больше. Те, кто не успел убежать, казались парализованными и не двигались. Замерев, смотрели они на эти жёлтые шары. И вдруг огоньки на секунду исчезли, словно кто-то моргнул. Оно было живое, это страшное и ужасное существо, вышедшее из леса на поляну.

Тихий зловещий шёпот зазвучал в ушах у каждого, он произносил лишь одно слово: Аворадо.

Те малочисленные участники расправы, что ещё оставались на поляне, ринулись бежать. Тьма постепенно рассеивалась, вырисовывая огромную и странную фигуру. Топор выпал из рук Френдина, и главарь побежал впереди всех.

Юрман стал отчаянно вырываться из опутывавших его тело верёвок, но всё было напрасно. Тьма поглотила двух братьев. Глаза чудища, горевшие жёлтым огнём, приблизились совсем близко. Было тяжко видеть их так близко к себе. Сердце юноши стучало как бешеное, он мысленно простился с жизнью. Перед тем, как окончательно зажмуриться, он в последний раз взглянул на чудовище. И вдруг увидел знакомое лицо, лицо ящера…

Пространство вокруг завертелось, вихри пошли по поляне. Юрману показалось, что под ним оседает земля. Два странных жёлтых глаза смотрели на него в упор, не мигая. На миг ему показалось, что они заглянули к нему в самую душу. Послышался хохот. Безумный смех. Юрман не выдержал и крепко зажмурился. С чудовищной скоростью стали мелькать в мозгу картинки: вот он, растерзанный, лежит на земле, вот Норман, окровавленный, подвешенный между деревьев, становится добычей чудовища… Вдруг всё исчезло. Стало спокойно, и он провалился в небытие.

.

Братья очнулись рано утром. Было тихо. Оба лежали на земле. Норман первым поднял голову и огляделся. Странно, но поляна, которая чуть не стала их местом казни, была пуста, и только помятая трава и сломанные кусты напоминали о том кошмаре, что происходил ночью. В целом старший ящер чувствовал себя хорошо, если не учитывать израненный внешний вид и отсутствие языка.

Воспоминания об их несостоявшейся казни обрывками проносились в голове, как воспоминания о дурном сне. Что это было? Уже неважно. Они оба остались живы, и это главное! Как братья смогли спасти свои шкуры? Нужно было вставать и быстрее возвращаться домой.

.

По дороге обратно они то и дело натыкались на трупы угнетённых. Наверное, возник спор, началась резня, это всё объясняет. Так думали ящеры. Воспоминания о сегодняшней ночи словно стирались из их памяти, никто из них двоих не мог вспомнить чёткой картины произошедшего. На шеях братьев застыли чёрные капли, они медленно впитывались в кожу. Аворадо оставил свой знак…

Омельман

После событий в лесу все, абсолютно все, были поражены. По крайней мере, хотя бы делали вид удивления… Адро объявил охоту за головой Френдина. Теперь тот был в розыске во всём Вилинере, так как градодержец также отправил весточку в столицу. Норман просидел в лазарете Охена, наверное, неделю. Результатом этого лечения стали промытые и забинтованные раны ящера. В первые дни после того, как Норман вышел из лазарета, он носил на голове специально придуманный Охеном прибор, который должен был помочь в исцелении уха и глотки ящера. А, как говорят, в глотке Норма творилось по-настоящему страшное зрелище…

Охен не обошёл стороной и пальцы Нормана, которых попросту не было. Из десяти их осталось всего шесть. Но после лазарета, о чудо, все пальцы были на месте. Об этом процессе Норм рассказывать не пожелал, но, опять же, говорят, что он целыми днями хлебал какую-то сыворотку. Ухо ящера, как тот и предполагал, исцелить было невозможно, но Охен, изучив его, понял, что Норм и так хорошо слышит. Ещё чуть-чуть и его слух на правом ухе мог навсегда кануть в лету. А вот его язык был очень капризен. Теперь после каждого приёма пищи Норман обязан был мазать на его оставшийся кусочек мазь из неких чергунышей. Только так можно было добиться его роста хоть за год человеческий, в течение которого ящер не мог членораздельно говорить. Если быть честным, мазь эта не внушала никакого доверия, к тому же была далеко не самой приятной на вкус.

.

Каждому мальчишке рассказывали о чудесном дне, что ждёт их в будущем. О дне, что случается только один раз за всю длинную или короткую жизнь. Этот день носит имя Омельман. Условный юнец не знает, что именно происходит на этот праздник, так как те, которые его прошли, не рассказывают о нём больше, чем я сказал до этого. Омельман у каждого имеет свою дату, он случается спустя восемь дней после того, как юноше исполняется семнадцать лет. После празднования Омельмана нориец становится полностью совершеннолетним. На Норе вообще есть две стадии совершеннолетия: когда ребёнку исполняется четырнадцать, и когда у того проходит Омельман. Первая стадия означает, что нориец отныне в праве претендовать на какое-либо наследство, женитьбу, а также теперь его можно записывать в войско на войну. При полном совершеннолетии нориец получает все остальные права, если права, конечно, были и у его родителей, ибо сын раба – это тоже раб, как гласит одна норийская пословица.

Так и Юрман в тот день вступал в Омельман.

Норман, немой, как рыба, направлялся с омельманным братом прямиком в таверну «Прах каруката». Вокруг повсеместно стояла отвратительная погодка. Юрман всё время не давал Норму покоя, расспрашивая у него об Омельмане, на что, как можно догадаться, ответов не получал.

Ворвавшись в полную народа таверну, ящеры прошли вперёд, где их уже ждал Рэт.

– Добрый день, старые друзья! Погода сегодня просто отменная, вы не находите?

Ящеры бросили на сукара хмурые взгляды и сели по местам. Норман, что понятно, выглядел не совсем здоровым.

– Норман, чёртов псих, мои соболезнования. – Рэт перевёл взгляд на второй экземпляр, – Я вижу на лице твоего брата довольную ухмылку. У тебя Омельман, Юрман? Я помню, как ты рассказывал мне о твоём скором праздновании.

– Верно, Рэт. – произнёс Юрман, разглядывая посетителей таверны, – Поэтому две свингосварины лучшего качества.

– Одну минуту. У меня её теперь хоть отбавляй. Так, быть может, смогу перегнать даже бар Кира, что вечно надо мной злорадствует… – Рэт достал из-под стола кружку с жидкостью явно ненормального цвета, – Из-за ваших недавних недугов эта моя лучшая моча свингосвара достанется вам абсолютно бесплатно!

– Мне кажется, Рэт, это не самая лучшая твоя свингосварина. – заметил Юрман, рассматривая выпивку, – Давай ты всё же дашь нам нормальной мочи свингосвара, а мы заплатим?

– Что ты, Юрм? – удивился Рэт, – Ты думаешь, я бы стал травить вас какой-то блевотиной? Видишь, Норман уже выпил.

Норман и впрямь выпил эту сомнительную вещь.

– А я, пожалуй, всё же воздержусь. – решил для себя Юрман. Тут же он заметил, что эту же свингосварину пьёт вся таверна.

– Не хочешь? – уточнил хозяин заведения, – Ну, ладно. Тебя никто не заставляет.

Вдруг Норман встал и, предварительно показав Юрману знак, что ему нужно отлучиться, пошёл на выход. После того, как дверь захлопнулась, и ящер испарился, таверна оживилась с новой силой, и Юрман понял, что их доселе гробовое молчание – это удовольствие исключительно для Нормана, а не для обоих ящеров.

«Так что же происходит в Омельман?» – не успел подумать Юрман, как на улице, куда только что вышел Норман, послышались крики и удивлённые возгласы.

Юрман встал с места. Кое-кто из посетителей тоже заинтересовался происходящим на улице и вышел. Ящер открыл дверь и увидел, как над бездыханным Норманом столпились прохожие.

.

– Дело плохо, Юрман. – произнёс, казалось бы, не столь уж печальный Охен, – Должно быть, он выпил какой-то яд.

– Что именно с ним происходит? – с отчаянностью в голосе спросил Юрман. – Он умирает?

– Боюсь, что да.

Из комнаты, откуда минуту назад вышел Охен, послышался хриплый кашель. Последовала горестная пауза осознания.

– Что я могу сделать? Может, есть противоядие? Я найду всё то, что требуется…

– Не нужно, всё и без того присутствует. Дело в том, что, как ты выразился, «противоядие» придётся готовить не менее трёх дней. А, судя по его состоянию, Норм умрёт уже этим вечером.

Новость была неутешительна.

– Видишь ли, Юрман, яд вызвал у Нормана резкое понижение температуры тела. Для таких, как вы, ящеров, это смертельно. Для других же видов, нет.

– Как сейчас выглядит мой брат?

– Как кислый, засохший лимон.

.

Юрман нёс ведро воды из колодца, так как Норману сейчас больше всего нужна была именно она, когда увидел сукара, что без сил валялся у ног своего отца. Он выглядел, как кислый, засохший лимон.

Недолго думая, Юрм ринулся к ним.

– Господин ящир… – испугался сукар-отец, – Не волнуйтись, он прозто упал… Давай жеж, Гуйра, подымайся! Гуйра!

– Извини, дед, но твоему сынишке нужна помощь, которую я сейчас помогу оказать. Хватай его за плечи и понесли, здесь как раз рядом лазарет!

– Что вы, что вы… Ему уже гораже получше. Гуйра, не позорися пред сыном градодержица!

Дед ещё немного пытался поднять сына, но всё было без толку. В конечном счёте они всё же унесли Гуйру в лазарет Охена, и Юрман с удивлением обнаружил, что кроме Нормана и сына сукара на койках лежат ещё пять норийцев, бледные и сухие лица которых отливали желтизной лимонного сока.

– Дед! – окликнул Юрм, – Где вчера или сегодня был Гуйра? Приказываю отвечать честно именем градодержца Драграрда!

– Э-э-э… Ну, вопрос этакий для меня прост, потому как Гуйра и вчера и сегодня был под моим надзором, шобы не вытворил ничаво… Вчера мы с Гуйрой весь день провели на поле, траву пололи. А под вечер он пошёл в ту чёртову забегаловку… как бишь её? Ну, да, прах каракута. Вот, а по сегодню…

Вдруг Юрман увидел, как прохожие падают прямо во время ходьбы. Он, не дослушав, рванул к Охену.

Войдя в главный зал, ящер увидел ужасное зрелище. Будто началась эпидемия. Коек не хватало на заболевших от яда, их клали по всем углам. Между больными телами, как пчела, сновал Охен.

– Охен! Охен, что происходит? – прокричал Юрм.

– Массовое отравление! Всех, кого ты видишь, напичкали тем же ядом, что и Нормана. Я уже начал делать противоядие. До его приготовления эти везунчики будут здесь. Не знаю, почему их так много. Как будто где-то что-то разом выпили…

Юрман понял. Не мешкая, он отправился в таверну «Прах каруката».

.

– Рэт! Что ты знаешь об отравившихся ядом? – начал Юрм.

– Ничего я не знаю. – Рэт немного замешкался. С момента их последней встречи он заметно побледнел. Прямо как вор, который боится рассказать, что украл.

– Да неужели?

– Для любой дезинфекции и прочей ревизии прошу обращаться только со специальным ордером. Он у тебя имеется?

– У меня имеется отец-градодержец, от имени которого я сейчас и пришёл, что может отрубить тебе в случае чего голову. Отвечай, что ты добавлял вчера в свингосварину?!

– Юрман, я совершенно не причастен…

– Говори!

– Я её вчера и не варил…

– Что? Как?! А кто тогда варил?!

– Ко мне вчера утром заехал один необычный, по всей видимости, сукар в капюшоне…

– Не медли.

– Он представил мне весьма солидное предложение. Телега новой отменной свингосварины и… бесплатно. Ну… я согласился.

– Блеск. Как он себя назвал?

– Ох… Ну, это не помню. Вроде фамилия начиналась на «Эг». Вот.

– Что ещё можешь сказать?

– В телегу были запряжены очень странные гёсты. Две гёсты. У первой, что слева, был выцарапан правый глаз. А у второй, что справа, отсутствовал левый глаз. Весьма диковинное зрелище, могу тебе сказать! Они словно направляли друг друга. Были одной гёстой…

– Это всё?

– Да, всё.

.

Логика Юрмана не отличалась какими-то особыми махинациями. Если свингосварину предложили одному, то могли предложить и другим. Он направился в бар к Киру, главному конкуренту Рэта.

– Здравствуй, Юрман! – встретил необычного гостя сам хозяин, —Наконец понял, где в этом городе лучшая свингосварина?

– Я пришёл задать тебе пару вопросов. Я надеюсь, ты пойдёшь мне навстречу?

– Есть, минеер. Что тебе нужно?

– Не предлагали ли тебе вчера бесплатную свингосварину?

– Не думал, что это важно. Да, предлагали. Я отказался. Мало ли, что он залил в эти бочки. А этот болван Рэт небось согласился?

– Да, было дело…

– ХА! – раздался оглушительный победный клич Кира, перебивший Юрмана, – Теперь-то мы заживём, да, Люси? – обратился он к кому-то за стойкой.

– Не помнишь, как звали того типа, что предложил тебе свингосварину?

– Да, помню. Хотя, нет, что-то я немного подзабыл…

Юрман вывалил на стол пять саплингов.

– Вспомнил! – Кир загрёб монеты себе в карман, – Вроде бы Фрункин Эгвайт.

«Всё сходится», – подумал Юрман.

– Он говорил тебе что-то ещё?

– Нет, минеер, на этом он плюнул мне под ноги и укатил на своей телеге.

.

На часах было три часа дня.

«Если я не ускорюсь, Норман будет лежать в земле. – думал Юрм, выслушивая ворчание своего названного отца, – Хорошо, что я утром не выпил свингосварину Рэта, иначе что бы могло случиться?»

– Упал на глазах у всей челяди! Все видели, даже молочницы! Молочницы! Сын градодержца лежал в канаве посреди этих плебеев! Что, спрашивается, должны теперь думать обо мне?! Ты, Юрман, просто обязан не упасть также в грязь лицом! Хорошо, что можно выбирать между двух наследников!

– Отец, я пришёл сюда по неотложному делу. Мне нужен список всех жителей Драграрда, а также, если есть возможность, предоставь мне список всех тех, кто вчера въезжал и выезжал из города.

– Зачем они тебе? Ты выглядишь уставшим. Присядь.

– Нет времени. Норман умирает, мне нужен список, чтобы найти одного типа, что замешан в этом.

– Оставь месть на потом, сын. Норман служил нам довольно долго и хорошо. Думаю, что поколениям пора смен…

– Что ты говоришь, отец? Ещё не всё потеряно, дай мне список, и я всё исправлю…

– Нужно смириться, Юрман. Я знаю, это тяжело, терять столь близкого человека для тебя…

– Отдай мне список, отец!

Адро снял маску заботливого отца, обнажив змеиное лицо.

– Хорошо, дам.

Проверив свитки от начала и до конца, Юрман не нашёл ни единого Фрункина Эгвайта.

– Когда в последний раз в список включали кого-либо, отец?

– Вчера. В семье купца Норвеста родилась…

– Неважно.

На часах было пол пятого. Перепроверив список в очередной раз, Юрман заметил знакомую фамилию. Фаедра Эгвайт. Было указано и место её проживания. Юрман вновь отправился в путь.

.

Ящер стукнул по двери в третий раз, и она отворилась. Перед ним предстала старая норийка c непонятной внешностью. Улыбка явно долго не появлялась на её лице. Жила она бедно и вышла в лохмотьях. В её глазах слепня не отражалось ничего кроме скорби.

– Кто вы? – спросила она, и от её ледяного дыхания поумерали все мошки, что делали уже сотый круг, пролетая над головой старухи.

– Я сын градодержца города, в котором вы живёте. Вы Фаедра Эгвайт, если не ошибаюсь?

Старуха сморщила лоб, явно давая понять, что не понимает сказанного. Юрман повторил вопрос.

– Меня называли по-разному. – проскрежетала она, качая головой, – Но мать называла меня Фаедрой, да.

Старуха ещё как будто что-то пыталась вспомнить, но Юрман прервал её размышления следующим вопросом:

– Вам знакомо имя Фрункин Эгвайт?

Фаедре вновь потребовалось повторить, после чего она всё же сказала:

– Моего покойного мужа звали Рунд. Дочь, что последовала за ним в могилу, звали Анфа. Моего отца, умершего третьим, звали Фазин. Жена моего сына, а также мой внук были четвёртой и пятым. Их звали Бия и Ронни. Шестым же будет мой сын, чьё имя и карикатурное лицо теперь можно видеть по всему Вилинеру. Его зовут…

– Френдин? Френдин Эгвайт?

– Да, мой Френдин. Вы пришли за ним? Я ждала этого…

«Как можно было перепутать «Френдин» и «Фрункин»?» – Юрман схватился за голову, осознавая всю серьёзность и, в то же время, абсурдность ситуации.

– Именем всего, чёрт возьми, Вилинера, где сейчас ваш сын? – вывалил на старуху ящер.

Фаедра отступила назад, и на её усопшем лице появились слёзы.

– Я… – начала она, – я не могу вам сказать…

– Так вы всё же знаете? – Юрман почувствовал, как среди всей этой кромешной тьмы появился лучик надежды, – Говорите, иначе мне придётся забрать вас для допроса!

– Он… – говорила Фаедра, – он в сгоревшей конюшне на окраине Драграрда…

Юрман, не став дослушивать старческие стенания, ринулся к указанному месту. Занар уже садился.

.

Ящер приготовился к вылазке. Он пробирался, как рысь, к сгоревшей два года назад конюшне. Юрман помнил, как после пожара сам Адро приехал оценивать ущерб. Сгорела дюжина гёст, а также личный конюх градодержца, Гунтер. Именно он учил Юрма езде на гёсте.

На месте конюшни хотели построить дозорную башню, но из-за длительных дождей и прихода зимы про идею забыли, а внутри пепелища рядом с могилой Гунтера стали хоронить тех, кого не разрешали на центральном драгрардском кладбище: рабов, крестьян, крепостных и прочее население третьего сословия.

«Когда-нибудь, – думал Юрман, – мы все будем лежать в земле, а потому какая разница, где именно?»

Стоя у самого входа в конюшню, Юрман мог слышать ржание гёст, что стояли прямо за стенкой. В месте, где умерло так много ездовых, им, наверное, должно было быть не по себе.

Ящер, затаив дыхание, подошёл ко входу. В углу конюшни стояла телега, рядом с ней к палке были привязаны две диковинные мертвенно-белые гёсты, о которых говорил Рэт. Среди могил повсюду стояли бочки со свингосвариной. На одной бочке располагалась целая стопка бумаг, чернила и склянки с грязно-зелёной жидкостью внутри. В самом центре над всем этим скопищем висел труп. Голова Френдина безжизненно повисла в петле. Под телом валялся наспех сколоченный стул.

Юрман, всё ещё насторожившись и чувствуя на себе чьи-то взгляды, вошёл в конюшню. И тут же перед его глазами всё поплыло. Он провалился, но пошёл дальше и, взяв пару склянок и первые попавшиеся бумажки с бочки, побежал к выходу. Покинув пределы тёмного места, Юрман, предварительно немного придя в себя, начал рассматривать вещи, которые ухватил.

На бумагах было расписано следующее:

«Здравствуй тот, кто узнал о моём деянии. Я возглавлял группу угнетённых рас, что хотели отомстить головорезу Норману Монгеру. После долгих мучений подонка, мы дали ему время передохнуть перед новой волной. Но кроводары принесли нам тревожные новости. Зря я их не послушал. Это было ужасно. Тьма-тьма-тьма…» это слово повторялось ещё две страницы «тьма-тьма. Скольких моих друзей она убила? То, что я видел, теперь всё время пред моими глазами. И это она! Она везде! Но я как-то выжил. И Монгеры выжили. Я не мог напасть на них тогда. Я придумал хороший план. Благодаря ему я мог бы безошибочно убить ящера. И он уже мёртв. Вы не могли найти меня раньше его погибели. И я счастлив. Безумно счастлив. Но эти жёлтые глаза… Они иногда появляются среди той мглы, что я вижу каждую секунду своей несчастной жизни. Они преследуют меня. Шепчут мне на ухо. Я сошёл с ума? Они везде. Везде глаза. ВЕЗДЕ ТЬМА. Я закончу это безумие.»

Юрман отложил записку и снова взглянул на труп Френдина. Вокруг стояло кромешное безмолвие. Безумно тихо. Такое чувство, словно кто-то наблюдал за Юрманом. Он огляделся, сплюнул и стал осматривать склянки. На одной из них стояла подпись «Обратное». Юрм предположил, что это и есть противоядие и, безумно рискуя, побежал в лазарет Охена в надежде, что Норман всё ещё жив.

.

– Охен!

– Да, Юрман? Ты хотел попрощаться с братом? Твой отец уже это сделал…

– Он ещё не умер? Выслушай меня, Охен, я, быть может, нашёл противоядие!

На лице старца проскользнула нотка недоверия.

– Юрман, я эмигрант из Бегленда времён эдалевских репрессий, я на своём веку видел столько, что давно уже потерял веру в какие-либо чудеса. Ты не врёшь мне?

– Нет, Охен.

– Тогда терять нам всё равно нечего. Давай попробуем твоё «лекарство».

Они зашли в палату Нормана. Тот был совсем плох. Его зелёная чешуя стала почти белой. Рука леденела, притрагиваясь к его холодному телу. Глаза ящера были закрыты, но он ещё дышал. Охен раскрыл пасть умирающего и вылил в его глотку всё содержимое склянки.

– И? – спросил Юрман.

– Что? Теперь нам остаётся только ждать. Завтра приходи утром, посмотришь на его состояние. Но у меня к тебе таки есть вопрос.

Юрман удивился такому повороту событий. Обычно вопросы всегда задавали Охену, а не наоборот.

– Я слушаю. – Юрман был весь внимание.

– Ты наконец понял, что такое Омельман?

Ящер удивился вновь. Немного поразмыслив над ответом, от произнёс:

– Да. Я понял, что такое Омельман.

Ещё немного постояв над братом, Юрман отправился домой. В его тесный и душный подвал, где проспал всю ночь.

А утром он посетил в лазарете живого Нормана.

День Нормана

Я пробираюсь сквозь заросли из засохших деревьев, пытаюсь бежать. Не вижу того, от кого бегу. Ноги застревают в трясине, состоящей из месива крови, блевотины и перегноя. Я зову к себе Юрмана, но его нигде нет. То, отчего я бегу, всё ближе и ближе. Вдруг из темноты кто-то неизвестный протягивает костлявую руку. Оценив ситуацию, я принимаю помощь. Одним рывком меня вытягивают из трясины. Не успев встать, вижу лицо незнакомца. Это полусгнивший Френдин. На месте его когда-то безумных и беспокойных глаз пустуют непроглядные глазницы черепа. Я в ужасе. Угнетённый открывает челюсть и проговаривает: «Тот, кто рассказывает истории, правит миром…» Затем Френдин толкает меня обратно в зыбь и уходит. Что-то наклоняется над моей головой. Я кричу во всё горло, как вдруг оказываюсь в Драграрде. Я лежу на спине посреди оживлённой улицы. Все прохожие смотрят на меня. Я с усилием поднимаюсь на ноги, как вдруг обнаруживаю, что у меня отрезаны руки. Прохожие снова начинают идти по своим делам. Я оборачиваюсь и вижу таверну Рэта.

Я вхожу в помещение и подхожу к стойке. За ней кто-то стоит, но это не Рэт. «Где он?» – само вырывается из моих губ. Никто не обращает внимания на мой вопрос. В таверне небывало шумно, все делают вид, что меня нет. Я повторяю вопрос громче, уже адресовывая его ко всем посетителям. Из-за стойки доносится ответ: «Его нет». Я поворачиваю голову к сказавшему. Это мой отец. Картина резко меняется. Посетители и шумная таверна исчезают, Адро проходит и садится в своё кресло, что откуда-то взялось посреди таверны. Он пьёт вино, не замечая меня. Я подхожу к отцу ближе и спрашиваю: «Что происходит?» Градодержец испуганно поворачивает лицо на меня. В его глазах читается невероятный страх. Вдруг стены помещения загораются, и огонь начинает охватывать всё вокруг. Адро, надрываясь, кричит на меня: «УБИЙЦА! УБИЙЦА!»

Я переношусь в поле, и обнаруживаю себя меньше ростом, чем золотистая трава вокруг. Рядом стоят Адро, конюх Гунтер, а также мясник и кузнец Драграрда. Адро даёт мне в руки меч. Мясник и кузнец вытаскивают из-за своих широких плеч мешок. Конюх открывает его. Внутри сидит женщина-угнетённая с младенцем на руках. Адро приговаривает: «Убей быстро, и тогда мы сразу вернёмся домой. Они не норийцы, они – дикие звери. Убей!» Из-под моих рук, сжимающих отцовский меч, начинает литься кровь. Вокруг раздаётся разрушающий всё грохот: «УБИЙЦА! УБИЙЦА! УБИЙЦА! УБИЙЦА!..»