Отречься, чтобы вернуться

Руан уловил это состояние Алании, и почти не глядя положил ладонь на спинку ближайшего стула, сместил его на полшага, так чтобы линия столов выстроилась как невидимый щит.

– Вот так, – мягко сказал он. – Центр ведь не всегда про уязвимость. Иногда он про точку равновесия. Если станет не по себе, ты мне сразу скажи, и всё переставим. Хорошо, милая?

Она кивнула. Напряжение не ушло совсем, но стало потише.

На стол он начал расставлять простые, но такие аппетитные блюда – корзина ещё тёплого хлеба, масло, травяной соус с орехами и лимоном, маринованные оливки, тонко нарезанный сыр, салат из томатов, которые пахли солнцем, какой-то сливочный крем суп как само солнце, и сочная курочка запечённая с приправами. Сэм присвистнул, но честно попытался сделать вид, что он взрослый серьёзный мужчина.

Именно в этот момент дверь распахнулась, и в зал ворвалось лето – смех, солнечный отблеск на волосах, лёгкая поступь.

– Дядюшка! – звонко сказала она, и Руан будто помолодел на десять лет в одно мгновение.

– Ох ты ж искра моя, – притворно нахмурился он, открывая объятия. – Считал дни, пока не зайдёшь!

– А я часы, – она уткнулась ему в плечо, потом глянула вокруг, заметила Аланию и Сэма, и улыбнулась так, что у Сэма из головы вылетели все слова.

– Мариэль, – представил Руан, – моя племянница.

– А, это те самые смельчаки, – Мариэль шагнула ближе, и зелёные глаза её сами собой вспыхнули золотистыми искрами, – которые взяли и перешли Границу без спроса? Такая решительность достойна уважения.

– Мы… – начал Сэм и застыл, как перед прыжком в воду.

– Мы просто очень устали от того, что не живём, – спокойно сказала Алания.

– Самая честная причина, – кивнула Мариэль. Внутри что-то щёлкнуло, ведь это были правильные слова, те, что ложатся в ткань мира без искажений. – Можно к вам? Я умею есть хлеб прилично, почти без крошек. – пошутила Мариэль, чтобы разрядить обстановку в возникшей неловкости.

– Садись, – опередила Сэма Алания, и это вышло так уверенно, что Сэм, краснея, только кивнул. Руан на секунду примерил на Сэма взгляд «строгого дядюшки», но строгости в нём было не больше, чем перца на краю тарелки – ровно достаточно, чтобы почувствовали, что племянницу он любит, а значит, смотрит.

Разговор пошёл легко, будто сам воздух в пекарне стал чище. Мариэль смеялась звонко и светло, и её слова ложились в пространство как лёгкие искры. Она рассказывала, как город «дышит маршрутами», если прислушаться, он сам ведёт туда, где нужно оказаться. Ещё как дети выбирают себе наставников, как в Люмирии празднуют День Переплётов, когда люди приносят истории и вплетают их в общую ткань мира.

Сэм слушал с таким восторгом, словно перед ним распахивали тайную дверь. Он улыбался, засыпал её вопросами, иногда совсем не к месту, но в них было столько искренности, что все только радовались. Алания наблюдала и думала, что рядом с этой девушкой воздух делается не пустым, а прозрачным и ясным. Это было очень непривычно и странно приятно.

– А что у вас с гардеробом? – вдруг спросила Мариэль и посмотрела прямо на Аланию, будто увидела её глубже, чем хотелось бы показывать.

– Базовые вещи, – ответила та и невольно усмехнулась. – Чтобы выжить.

– Чтобы жить, – мягко поправила Мариэль. – Но в Люмирии от «минимума» легко устать. Девушка твоей силы не должна прятаться в простых минимальных вещах. Пойдём после обеда подберём пару вещей, чтобы мир видел тебя настоящей.

Сэм кашлянул, заметно смутившись.

– А я… наверное, наведу порядок дома. Вчера не успел. И… ну… – он бросил короткий взгляд на Мариэль, и Алания уловила, как его лицо вспыхнуло красным цветом.

– Дом – это важно, – серьёзно кивнула она и улыбнулась ему так, что он потерял равновесие. – А завтра я устрою вам экскурсию по лучшим местам кофе. Приму возражения только письменно.

Они ели, смеялись, пробовали хлеб и масло, словно учились радоваться простым вещам заново. В какой-то момент Алания поймала себя на том, что сидит почти в самом центре зала… и дышит. Напряжение всё ещё жило в плечах, но оно больше не владело ею. Тёплый круг людей и обед сделал то, что и обещал Руан, превратил центр не в уязвимость, а в равновесие.

Когда обед подошёл к концу, Руан привычно собрал тарелки. В его движениях было столько неспешной заботы, что сам процесс казался маленьким ритуалом. Он наклонился к Алании:

– Тебе идёт этот свет в глазах. Оставь его. Всё остальное подтянется.

Она только кивнула. Ответы приходили позже словами. Сейчас достаточно было кивка.

Мариэль тепло обняла дядюшку, и в её голосе, в лёгком блеске глаз, чувствовалась такая нежность, что Алания на секунду застыла, удивившись: вот оно, простое, но настоящее родство. Руан сделал вид, что ворчит, но отцовское тепло сквозило в каждом его взгляде.

Когда они вышли на улицу, воздух встретил их мягким теплом, день только набирал силу, и Алания вдруг поймала себя на мысли, что город будто зовёт их дальше.

– Ну что, пойдём? – улыбнулась Мариэль. – Я обещала показать, что Люмирия умеет играть красками.

Они заходили в магазинчики один за другим. Витрины сияли лёгкими платьями, строгими плащами, тканями, которые струились сквозь пальцы. Алания сначала чувствовала себя неловко, поэтому брала вещи осторожно, словно боялась испортить.

– Здесь ткань ждёт твоего прикосновения, Алания, – тихо сказала Мариэль. – Она оживает только тогда, когда чувствует, что её выбрали.

Алания кивнула и решилась примерить лёгкое голубое платье с серебристым поясом. В зеркале её глаза вдруг засветились мягче.

– Странно… – прошептала она. – Как будто я никогда не носила ничего «для себя». Всегда только то, что нужно, чтобы выжить.

– Значит, сейчас и начнёшь, – мягко ответила Мариэль.

Они смеялись, перебирали серьги, шарфы, кружева. С каждой новой вещью Алания ощущала, как в ней самой что-то откликается, будто маленькие лампадки зажигались внутри, высвечивая её изнутри.

Вдруг Мариэль протянула ей платье, которое висело чуть в стороне, будто дожидалось этого момента.

– Вот это. – Простое на вид, ровный силуэт до колена, тонкие лямки, открытая спина, чистая линия плеч. – Ничего лишнего. Оно не «делает» из тебя женщину, но оно не мешает тебе ей быть.

Алания коснулась ткани, она ощущалась как прохладный ручей. Цвет был особым, не яркость и не пастель, глубокий, как лунная ночь у воды – сине-графитовый с тёплым отливом.

– Это… слишком, – автоматически сказала она.

– Это – ровно ты, когда перестаёшь себя сдерживать, – мягко возразила Мариэль. – Возьми. Даже если наденешь не сегодня.

Алания прижала платье к себе, и на миг ей показалось, что оно словно вплелось в её дыхание.

В соседнем магазинчике с украшениями Алания остановилась у прилавка с браслетами. Пальцы дрожали, но не от страха – от нового, странного интереса. Она выбрала тонкий браслет из светлого металла с бирюзовыми вкраплениями и такое же простое ожерелье. Украшения смотрелись не броско, но удивительно естественно, словно нашли именно её.

Рядом Мариэль примеряла кольцо, которое буквально сияло у неё в ладони.

Кольцо будто ответило тихим звоном, и камень засиял мягким золотым светом, вплетаясь в её собственное поле.

Алания посмотрела:

– Красивое. Ты возьмёшь его?

– Не я его беру, – Мариэль сжала кольцо в ладони. – Оно само выбрало меня.

Когда они вышли из магазина, мостовую заливал мягкий золотой свет.

Алания несла в руках красивые пакеты с одеждой, её особенным платьем и украшениями, странное было ощущение, но ей показалось, что она чувствовала… облегчение? Нет, больше. Она чувствовала себя женщиной. Не бойцом, не выжившей, а женщиной.

– Спасибо, – тихо сказала она. – Я давно не ощущала себя так. Может быть, даже никогда. В Энкаре такие вещи были только для «Стандартных».

Мариэль улыбнулась, обняла её по-дружески и уверенно сказала:

– Это только начало. Люмирия открывается тем, кто готов дышать. А ты уже готова, Алания.

В этом объятии было что-то большее, чем просто теплая поддержка. Алания впервые за долгое время ощутила, что рядом может быть кто-то, кто видит её не как воительницу, не как проводника, а просто как женщину, которой можно быть.

– Если станет тяжело, не геройствуй, пожалуйста, одна. В Люмирии помощь не долг, а дыхание. Хорошо? – как-то пристально, но тепло посмотрела Мариэль на Аланию.

– Хорошо, – сказала Алания. И почти поверила, что сможет так.

Они пошли дальше, каждая к своему дому. Но в сердце Алании впервые за многие годы тихо звучало «Я Живу».

Перед домом Алания решила ещё немного прогуляться сама. Ей хотелось чуть больше почувствовать этот Мир, без компании, одной. «Возможно, мне просто нужно привыкнуть, что теперь можно спокойно… жить, дышать, вот так гулять, без оглядок, просто и неспешно» – подумала она, и пошла дальше по дорожке, решила не уходить далеко, чтобы не долго было возвращаться.

Когда Алания почувствовала, что уже нагулялась и надышалась Люмирией, вечер пришёл незаметно, словно кто-то приглушил свет рукой.

Дом встретил тишиной, той самой, прозрачной, как утро. Алания сложила покупки, прошлась по комнатам, зажгла мягкий свет у окна, налила в стакан воды. Несколько глубоких вдохов. Плечи поднялись, опали. Всё спокойно. Всё… спокойно.

Тишина словно погустела, когда она подумала о том, что впереди вечер, и она одна в тишине своего дома. На улице как-то было легче.

В её голове тут же вспыхнули образы, короткие, острые, как лезвия – голос Хозяина из Энкары, щелчок замка, тень в дверях. Контраст с сегодняшним днём оказался слишком резким, похоже на то, как если после солнца шагнуть в ледяную воду. Сердце тут же сбилось с ритма, в пальцах появилась дрожь. Она присела на край дивана, попыталась сосчитать вдохи. На «четыре» воздух стал вязким, как сироп. На «восемь» он совсем исчез, запертый где-то в сжавшихся легких.

Паника накрыла без предупреждения. Она знала этот вихрь, настоящее цунами, когда тело моментально сворачивается в клубок, горло перекрывает невидимая рука, а в голове – только пронзительный звон. Алания сжалась, вцепилась пальцами в ткань дивана, прижала лоб к коленям. «Дыши. Просто дыши». Но воздуха не было. Пространство съёжилось до одной точки, и в этой точке были старые крики и запах страха.

Её ладонь нашла край подушки, опору, как прошлой ночью каменный пол. Но на этот раз опоры оказалось мало. Внутри поднялась волна, та самая, которую один человек не удержит.

И прежде чем она успела сорваться в пропасть, пространство тихо сдвинулось – не звук двери, не шаги, а как вода, когда в неё входит кто-то сильный и неотвратимый. Тёплая тень просто вдруг появилась рядом, и дом отозвался узнавшим теплом, выдохнув с облегчением.

– Я здесь, – сказал голос. Он был низким и ровным, и она почувствовала его, не ушами услышала, а каждой клеткой, как вибрацию, идущую от самого пола. – Алания, слышишь меня? Ты не одна.

Таймураз не прикасался к ней. Просто сел на пол у дивана, подстроив своё дыхание под её сбитый, частый ритм. И начал дышать медленно, глубоко, с неумолимой уверенностью прилива. Ровно. Спокойно. Внятно. И потоки воздуха, казалось, снова нашли дорогу, повинуясь этой силе.

Алания не подняла головы, но где-то в самой глубине себя, там, где страх ломается о безмолвное присутствие, в голове щёлкнуло: Он здесь. По-настоящему. Этот вечер будет легче.

Таймураз положил ладонь на диван рядом с её рукой, не на неё, а так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло. Он давал ей выбор.

– Дышим вместе, Алания, тихо. На четыре. На восемь. Я не уйду. Твоя буря не унесёт меня. Я с тобой.

И мир, который весь день был светлым и лёгким, позволил ей снова начать с самого простого – вдох, выдох, рядом с тем, кто умеет держать равновесие для двоих.

***

Вечером, когда Люмирия тихо смещала тональность к ночи, Таймураз сидел в кабинете, привычно проводя вечернюю внутреннюю проверку. Границы ровные, потоки Люмирии чистые, общий фон стабильный. Он скользил вниманием по городу, как музыкант пальцами по струнам, и тут же одна нота отозвалась особенно отчётливо – тонкая, тянущаяся, тревожная, похожая на трещинку на идеальной поверхности. Нить вела к тому самому дому, где жила она, Алания.

Он не стал спорить с собой. Не стал откладывать «до утра» как в прошлый раз. Не стал убеждать себя, что «она справится». Не стал даже думать о том, что Создатель не должен вмешиваться. Перед ним была не просто какая-то жительница его Мира, а женщина, в чьих глазах он сегодня утром увидел проблеск света. И он не позволил тьме из её прошлого этот свет потушить.

«Сегодня. Я. Буду. Рядом с ней», – спокойно решил он и встал. Пространство сжалось, и он шагнул сквозь него, появившись в её гостиной не из двери, а из самой ткани реальности.

– На четыре. На восемь, – его голос держал ритм, как маятник, отмеряющий путь назад, к жизни.

Он не торопил и не тянул её наружу. Он просто был – той самой мощной опорой, скалой, о которую разбивалась её волна страха. Он чувствовал, как густая, ядовитая паника отступает, вытесняемая его собственным, древним спокойствием. Сам воздух в комнате становился чище, прозрачнее, повинуясь его воле. Воле Создателя.

Когда её дыхание стало возвращаться, Таймураз осторожно положил ладонь ей на середину спины, там, где сходятся лопатки. Он не просто касался её, а становился якорем. Через точку контакта Таймураз передавал не тепло, а ощущение незыблемости, тяжести, которая приковывает к безопасному дну и не даёт утонуть. Ровно настолько, чтобы её тело вспомнило, что оно не в ловушке, а под защитой.

– Здесь. Алания, сейчас ты тут, со мной, – шепнул он, считая вместе с ней, вплетая её дыхание в ритм дыхания Люмирии.

Минуты растягивались, потом складывались обратно. Звон в её голове стихал. Плечи опускались. Слова уже были не нужны – только общий ритм. На очередном «восемь» её пальцы разжались, и Алания, не заметив, как, скользнула из сидячей позы в полудрёму. Она слишком устала, даже не от суеты внешней, а от своей собственной внутренней борьбы. Но сейчас её дыхание стало глубже, ровнее. Тень тревоги отпускала.

Таймураз подождал ещё. Ровно столько, сколько нужно, чтобы сон её укрепился, а не сорвался снова в шторм. Ему даже не хотелось уходить, и он готов был ждать столько, сколько надо, будто час или век – для него не имело значения. Потом очень мягко приподнял её ноги, подложил подушку, расправил плед, укрывая плечи. Поставил на столик рядом стакан воды, свет в комнате убавил до тёплой кромки. На миг задержал взгляд на её лице, морщинка между бровей почти исчезла, ресницы дрогнули и затихли.

– Спи, – сказал он тише дыхания. – Я рядом. И буду, когда позовёшь.

Он посидел ещё немного в тишине, которая теперь была не пустотой, а покоем. Дом ответил ему тем же, он был узнающим, благодарным. Потом решил отправиться к себе, точно зная, что Алания уже не проснётся до самого утра. На пороге он оглянулся в последний раз, сон держался уверенно, ровными волнами. И только тогда вышел так, как приходит ветер – неожиданно появился и неожиданно растворился, позволив реальности сомкнуться позади него.

Снаружи ночь встретила его прозрачным мраком. Город дышал ровно. Где-то высоко звенели тонкие нити лиан, и Таймураз, идя сквозь этот мягкий звук, впервые за много веков позволил себе простую мысль, без расчёта и правил: «Хорошо, что я пришёл сразу».

А в доме на диване Алания спала спокойно. И снилось ей не прошлое, снился светлый воздух Люмирии, который больше не ранил, а укрывал, словно невидимые, но крепкие объятия.

Глава 12

─────────────

Настоящая близость рождается в смелости прикоснуться к чужой ране, увидев в ней не изъян, а силу. Ведь лишь тот, кто не отворачивается от твоей тьмы, заслуживает света твоей силы.

─────────────

Тишина в его доме и комнате была другой, чем в доме Алании. Здесь она была наполненной, звучной, как низкий гул самого его Мира Люмирии. Воздух, который для других был просто воздухом, для Таймураза был плотным полотном, сотканным из энергии, дыхания спящих душ, шепота лиан и мерцания звёзд, и тонких нитей самого Мира и Вселенной.

Он стоял у окна, не видя ночного пейзажа. Перед его внутренним взором стояла она. Алания.

Сначала он видел её такой, какой она была несколько часов назад, сжавшаяся в комок на диване, хрупкие плечи, напряжённая спина, взгляд, утонувший в бездне старого ужаса и своей панической атаке. Он чувствовал её панику не как эмоцию, а как физический вихрь, который в буквальном смысле рвал ткань спокойствия его Мира. И в тот момент он хотел лишь одного – стать щитом между ней и всем злом, что когда-либо существовало в её жизни.

А потом… потом его память, против его воли, подсунула другой образ. Алания, выходящая из магазина, с пакетами в руках. Солнце золотило её волосы, и он поймал себя на мысли, что они вовсе не просто тёмно «каштановые», а цвета спелого каштана, с медными искрами, будто в них спрятались крошечные частицы самого света Люмирии, которые заплутали в этой густой шелковистой массе.

Ему вдруг с неожиданной, почти болезненной силой захотелось погрузить пальцы в гущу волос, чтобы почувствовать наяву это шелковистость, что мерещилась взгляду когда он на неё смотрел, и, поднеся ладонь к лицу, вдохнуть – остался ли в них аромат ветра дальних дорог, смешанный с тёплым, чистым запахом её кожи.

«Как два разных человека…», – прошептал он мысленно.

Его внутренний взгляд скользнул по её памяти, задерживаясь на деталях, которые он тогда отметил подсознательно, а теперь они всплывали с навязчивой чёткостью. Стройная, но не хрупка шея, линия которой так и просилась, чтобы её коснулись губами, ощутив под собой трепетный пульс. Упрямый изгиб губ, который мог складываться в жёсткую складку недоверия, а мог – в ту самую редкую, растерянную улыбку, от которой у него, самого Создателя Мира, на мгновение перехватывало дыхание. Что скрывается за этой улыбкой? Каким на вкус может быть её смех?

И её фигура… Не из тех, что созданы лишь для украшения, а сильная, с рельефом мышц бойца, рассказывающим историю каждой схватки, и вдруг – таким неожиданно-нежным, по-девичьи мягким изгибом талии, который, казалось, был создан, чтобы его обнять, притянуть ближе и удержать против всех бурь. Это было сочетание, сводящее с ума… Несокрушимая сталь, завёрнутая в шёлк.

«Она – как граница сама по себе, – пронеслось у него в голове, и эта мысль зазвучала уже по-другому, лично, почти болезненно. – С одной стороны – привычная тьма борьбы, с другой – свет жизни, который её ослепляет и пугает. И она застряла посередине, разрываясь на части».

Её сила, её боевой дух – всё, что позволяло ей выживать в Энкаре, здесь становилось её тюрьмой. Инстинкты, некогда спасавшие, теперь терзали её изнутри. Мир предлагал ей покой, а её душа, не знавшая иной мелодии, требовала битвы.

«Как помочь? Как дать ей этот покой, не сломав? Не требуя отречься от той, кем она была? Как… прикоснуться к этой силе, не спугнув ту женщину, что начинает просыпаться внутри неё?»

Слово «прикоснуться» отозвалось в нём странным эхом где-то внутри, и жаркой волной, пробежавшей по коже. Он представил, как его пальцы касаются не её кожи сейчас, а той самой невидимой брони вокруг неё, ощущая её текстуру – колючую, острую, сотканную из страха. И ему захотелось не сломать её, а медленно, терпеливо растопить этот ледяной панцирь своим теплом, чтобы под ним обнаружить ту самую Аланию, что несла сегодня себя по-новому – с сияющими глазами и робкой надеждой на новую жизнь.

И тут мысль возникла не как озарение, а как тихий, настойчивый щелчок, будто ключ, подобранный к сложному замку.

Защитница Границ.

Идея была столь очевидной и столь пугающей, что он физически ощутил её вес. Использовать её дар не для бегства, а для защиты. Дать её мечу ножны, её силе направление. Превратить её главную травму в её главную силу в этом мире. И впервые за долгие века он подумал не о благе Мира, а о её глазах, о том, как они могут загореться, когда она поймёт, что её проклятие – это на самом деле величайший дар.

Он закрыл глаза, примеряя эту мысль, и тут же увидел риски. Опасность. Страх, холодной змеёй сжавший его внутри. Не абстрактный страх за Границы, а липкий, человеческий, животный страх за неё. За ту, чьи волосы пахнут солнцем и медом, а губы обещают тайну, которую он отчаянно хочет разгадать.

– Боишься, – прозвучал в тишине спокойный голос.

Таймураз не вздрогнул, лишь тень от его ресниц дрогнула на скулах. Он обернулся.

В глубоком кресле, будто сидевший там всю вечность, расположился Алистар. В его позе не было ни капли надменности, только многовековая усталость и та ясность, что проходит насквозь.

– Я всегда боюсь за Люмирию, – отозвался Таймураз, отводя взгляд к спящему городу. Старая, как мир, уловка – спрятать личное за долгом.

– Не за Люмирию, – мягко, но неумолимо парировал Алистар. Он сделал паузу, давая словам просочиться в самую глубину. – Ты боишься за ту, что принесла в неё ветер перемен. Ветер, пахнущий пылью дорог другого мира и… чем-то ещё. Чем-то живым. Ты боишься, что твоё предложение станет для неё не исцелением, а новым полем боя. Боишься, что выпустив её на этот путь, ты можешь её потерять. Ещё до того, как успел обрести.

Таймураз резко повернулся. В его серебристых глазах вспыхнули искры – не гнева, а сначала удивления. Потом признания. Наверно даже больше самому себе.

– Ты как обычно уже всё знаешь, даже если я пока не озвучил? – Он посмотрел на Алистара, тот медленно кивнул, пристально смотря на Таймураза, и Таймураз продолжил. – Она ведь первая, Алистар. За все эти века… сквозь наши Границы прорывались с оружием в руках. Искали лазейки. Пытались магической силой взять то, что им не принадлежало. А она… – его голос дрогнул, сдавленный чем-то тёплым и тяжёлым. – Она просто увидела её. Увидела путь к спасению не только для себя. И повела за собой других. Не силой, а… доверием. Слепым, отчаянным доверием к чему-то, чего она даже не понимала. На что ещё такая девушка готова, чтобы помочь себе и другим? Чтобы решиться на то, на что она никогда не решалась?

Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте была непривычная для Создателя усталость.

– В её глазах нет жадности. Только боль. И сила. И эта… чёрт возьми, эта упрямая надежда, которую не смогли погубить. И ты хочешь, чтобы я направил эту силу против тех же угроз, от которых она бежала?

– Я хочу, чтобы ты перестал видеть в ней жертву, – Алистар откинулся на спинку кресла, сложив пальцы. – Ты предлагаешь ей не вернуться на поле боя, пойми. Ты предлагаешь ей защищать свой новый дом. Ты даёшь её силе смысл и почву под ногами. Разве это не величайшее доверие, которое ты можешь ей оказать? Доверие не к её уязвимости, а к её мощи.

– Но она женщина, – тихо сказал Таймураз, и это прозвучало не как слабость, а как особая, щемящая нежность. – Среди наших воинов… её не поймут. Посчитают моей прихотью, игрушкой правителя.

Алистар рассмеялся. Тихий, бархатный смех, похожий на шелест старых страниц.

– О, Таму… Ты действительно смотришь на неё и не видишь? Она не игрушка. Она как клинок, который искал свои настоящие ножны. А что до того, что она женщина… – он усмехнулся, и в его глазах вспыхнули весёлые искры. – Может, именно этого нашему сытому, спокойному и сбалансированному миру и не хватало? Нежной силы, дикой нежности, огня, который она принесла с собой? В ней живёт этот удивительный контраст – несгибаемый стебель, способный выдержать любую бурю, и в то же время хрупкость первого ландыша, только что пробудившегося к солнцу из-под прошлогодней листвы. В этом её суть, понимаешь? Посмотри на неё! Она не просила защиты. Она пришла и завоевала его, даже не зная об этом. Она изменила тебя. За несколько дней. Представь, что она сможет сделать с целым миром, если дать ей шанс.

Таймураз замер, пронзённый этой мыслью. Она не просила. Она завоевала. Тихо, неумышленно, просто… существуя.

– Я… я ловлю себя на мысли о ней, Алистар, – признался он, и это прозвучало как самое страшное и самое честное признание. – Не как Создатель о своём подопечном, о важном Жителе Люмирии. А как мужчина о женщине. О её глазах. О том, как она улыбается, когда думает, что на неё не смотрят. Это… неправильно. Опасно.

– Опасно? – Алистар поднял бровь. – Или это наконец-то… ЖИЗНЕННО? Ты столько веков был якорем для этого мира. Не пора ли и тебе позволить ветру наполнить твои паруса? Эта девушка не угроза твоему покою, Таму. Она настоящий Дар. Возможно, самый щедрый, что предлагало тебе само Мироздание. И боишься ты не за неё. Ты боишься того, что происходит с тобой, когда ты рядом с ней. Боишься ожить.