Вильям и Синтия

Юрий Федотов

Вильям и Синтия

ВИЛЬЯМ и СИНТИЯ,

или

МЕЧТЫ СБЫВАЮТСЯ

сказка по-английски

ПРОЛОГ

Минувшим днём в Тридесятом царстве последнего царя извели и в Тридевятом государстве всех королей отравили. Не стало королей с царями – исчезли и принцессы. А уж коль нет принцесс, то и драконам некого стало из замков похищать. Они в горы ушли и превратились в вулканы. Иногда от тоски по принцессам и прежней жизни горькие слёзы льют. От слёз их горючих людям туго приходится.

Вот так в замках теперь ни пышных балов, ни пиров на весь мир. Принцы в сражения за принцесс не вступают, драконов не побеждают. Причин для празднеств нет.

Молочные реки с кисельными берегами перекисли, забродили и потому вскорости вовсе иссякли.

Змей Горыныч много раньше уже весь выгорел изнутри: вовремя пламя гнева своего не выпустил.

Утку с яйцом и иглой в нём – секрет Кощеева бессмертия – случайно ся (так в Китае самураев называли) в лесах у подножия Тибета изловил и в счёт налога в императорское казначейство сдал. Дворцовый повар же запёк её по древнему секретному китайскому рецепту и на обед пекинскому императору подал. Игла уж к тому времени вся проржавела, и половой в кухне швырнул её небрежно на мостовую Поднебесной, после разделки утки той. Так игла где-то там, под колёсами проехавшей по ней повозки, и сгинула.

Баба-Яга ещё раз доказала, что бессмертна. Однажды утром глянула волшебница древняя из мутного оконца терема своего на курьих ножках с тоской. Поморщилась – всё то же вечное болото простирается далёко: взглядом не охватишь, что вширь, что в даль – единый всё пейзаж. Посмотрела на своё житьё-бытьё с пристрастием и осознала вдруг, что самолёт стремительней, чем ступа с метлой; тарелочка с катающимся яблочком по ней неудобна: одно приберёт куда, другое – непригодно. А память уж не та. Тут же, конечно, всплакнула тихонько в засаленный платочек по поводу своей дремучести и решилась-таки: «Омоложусь».

Исчезла с глаз долой. Все уж по ней оттосковали. А она через время – не она миру явилась. Никому не сознавалась, как, но века древние с плеч и с лица долой. Подумала: стареть больше не буду. Все гадали: то ли она ванны с живой и мёртвой водой попеременно принимала, то ли молодец какой её в кипящем молоке искупал, а потом в студёную водицу для действия живительного окунул, – пока о ней ни слуху ни духу. Так ли, нет ли – пытать не благородно. Женщина сама вольна, как с древностию поступать. В своём праве. Только после сеансов тайных, секретных Баба-Яга глянула на себя в зеркало и решила, что уж совсем не бабка. По виду – да не больше двадцати. Так ведь она ж, свой облик поменяв, и думать по-другому стала. Смекнула дальновидно: отныне своё предназначенье в этом мире станет исполнять не из тайги, а из Куршевеля. Туда и подалась. Не прогадала: избушку, что на курьих ножках, со всем инвентарём волшебным очень выгодно пристроила －к экскурсоводам. И в довершение решила, что не современно секреты волшебства в тайне держать. Вот и стала ими делиться щедро. Гаданьем, ворожбой, хульбой и наговорами сейчас, после обучения у Бабы-Яги, только зайцы с енотами выгоды не имеют.

Она и Бабой-Ягой называться перестала. Теперь она как Фея Карабос известна всей Москве. Там не редкость услышать: «фея Карабос сказала…», «фея Карабос учила…», «пойду на сеансы Феи Карабос, она в Москве проездом…».

Поначалу Баба-Яга тосковала неизбывно, и во снах ей лягушки по сумерку квакали, и филины в ночной тайге ухали. Как въявь. Но ничего – со временем согласилась смиренно всё прежнее забыть и отмести.

Словом, сказочных чудес больше не сыскать – словно и не бывало вовсе. Всё в жизни стало происходить взаправду и по-настоящему.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

На море разбушевался Ураган. По морю плывет Леопард Вильям.

Вильям (обессилен, своеволие морской стихии его утомило, обращается к Урагану). Я знаю, что не ведаешь преград, всё сокрушающий на своём пути, о Великий Ураган! Ты вспениваешь могучую толщу вод морей и океанов. Заставляешь подниматься в бескрайнюю высь бесчисленные громады волн. Неужели тебе благоразумия не хватит успокоить в себе гнев твой! Я совсем без сил. Позволь добраться мне до

островка вдали. Там я смогу передохнуть на его тверди.

А ты расскажешь мне, прошу тебя об этом, о причинах буйства твоего.

Ураган. Что за дело тебе до горя моего, несчастный сухопутный зверь?

Вильям. В моем королевстве говорят: если спокойно рассказать о своих неприятностях, то окажется, что они – всего лишь мелкие невзгоды. Всё становится очевидным и совсем простым.

Ураган. Я не успокоюсь, пока царь морской, Волнодуй Мокрющий, не вернёт мне мою любимую и единственную жену Метелицу. Я знаю – это он, коварный, прельстил её своими сокровищами и дворцами из изумрудов и яхонтов на дне морском. Это он заманил её в свою пучину ожерельями жемчужными да браслетами золотняными.

Вильям. Так ты буйствуешь на морском просторе из-за возлюбленной? Она оставила тебя? Стоит ли так волноваться, уж коль злато колец и жемчуга ожерелий твоей ненаглядной показались дороже любви твоей.

Ураган (резко, как обрубил). Нет! Да нет же! Она не могла оставить меня по своей воле. Говорю же: он обольстил её богатствами несметными. Она спустилась на дно морское всего-то из интереса, полюбоваться шедеврами рукотворными, невообразимыми и вернуться обратно ко мне. Так нет, злодей морской опоил её зельем приворотным, околдовал сном магическим и не отпускает. Он смолоду засматривался на неё, сватов-водолихов засылал, перлами осыпал, моржей с северных побережий направлял к ней серенады трубить, да она его к морским дьяволам направила водоросли жевать. От него смолоду рыбой да тиной застойной за семь миль несло. Ха-ха-ха… Я-то свежестью благоухаю. Вот она меня и предпочла.

Вильям. А может…

Ураган (перебивает). Нет, не может. Да, я не домосед. Да, и дома у меня нет. У меня его никогда и не бывало. Я ветер, простор люблю, свободу; бескрайность – моя стихия. А ей, Метелице моей, тоже воля по сердцу. Она же дочь царя нашего, повелителя ветров, самого Борея Задувайло. Где мы с ней только не побывали. Весь Север, всю Сибирь вместе облетели. Да, везде, всегда вместе. Друг без друга? Не бывало такого! Мы же с ней пара. Расставались, только если меня с оказией в южные пределы заносило. Без дела невозможно. Служба превыше всего. А ей в те края тёплые путь заказан на веки вечные.

Вильям. И вы, когда после долгой разлуки встречались…

Ураган. А как без этого? Она жутко ревнивая у меня. Пока всё не выскажет о своих страданиях-переживаниях обо мне пока меня рядом нет – на всех полях, во всех лесах да перелесках ни зги не увидишь. Все округи снегами глубокими покроет, реки бурные льдом обездвижит. Пока в ней вся обида не охладеет, бывало, месяцами метёт без устали, всё вокруг завьюжит, запуржит. Путники в снегу по пояс топнут. Не позавидуешь. Звери лесные от её ярости-негодования выть начинали. Камни трещали и постанывали. Вот как

она меня любила.

Вильям. Она тебя отчитывала за отлёты твои, а ты всё же службу оставлять не мыслил?

Ураган. Кто же мне позволит? А расставания наши долгими не бывали. Ну, слетаю я в Америку, поураганю там всласть дня два, от души, пару деревенек на воздух подниму, да и обратно – к милой моей. Я ж службу свою больше страха люблю. Да, да… Я ведь их обоих люблю: и службу свою, и Метелицу мою ненаглядную. Мы с ней вместе, вдвоём, бывало, такой жути на всех нагоним, что аж деревья вековые, дубы да сосны столетние от страха валятся и так и лежат, лишь листья в ужасе трепыхаются. Всё, всё для неё. Вся моя жизнь для неё. А теперь она там, у него, в этой жуткой жиже, в воде! В соли! А ей нельзя… Это жидко-солёное месиво разъест её всю насквозь. Она же станет, как просёлочная дорога весной, в проталинах. Жуть. (С грустью.) Скоро придёт тётушка Зима, а моя Метелица в плену. Какая зима без метелицы…

Вильям. Не отчаивайся, Ураган. Вот придёт пора, и царь морской отпустит пленницу. Ты же говоришь: зима без метели – не зима. Тётушка твоя тебе поможет. Вы вместе всех на дыбы поднимете.

Ураган. О-о-о! Ты знать не знаешь и ведать не ведаешь этого мокрохвоста бесстыжего – этого Волнодуя Мокрющего. У него весь мир под пятой. Он захочет – и зимы не будет. И на зиму может такое наложить… Ой, свет белый не взвидишь. Мне в прошлом году в Африку добраться надо, а дорога через его солёные воды пролегает. Я пролетать, так а он не даёт – преграды волнами устраивает. К небу их вздымает – не обойдёшь, не облетишь. Шумит, возмущается. Ругается так, словно правил установленных не знает: Урагану подвохов не чинить. Я же стихия. А он вздумал – всех вокруг подговорил, не поленился, и ну давай в меня молниями пулять да градом меня забрасывать. Мало ему – он воды свои распарил, воздух над океаном разогрел, дороги в кашу превратил, и тогда тётушка наша Зима по бездорожью из тундры на санях с оленями не выбралась – так на полпути и застряла. На следующий год урожая не случилось, и Африку голод обуял. Вот какой он супостат царь этот морской. Нет на него управы.

Вильям. Тётку вашу до дождей и слякоти осенних пригласить надо.

Ураган. Ну-у, конечно, бывали случаи, когда тётушка Зима и среди лета наведывалась … Она может … Но только по её личному хотению, по характеру её непредсказуемому … а по вызову… гм… Не бывало такого. Я её нрав упрямый знаю. Не захочет, сама заранее не задумает свой приход – ни за что с места не сорвётся, хоть ты чем её заманивай. Упрётся и поминай как звали. К тому же она сейчас в Арктике орудует. Там свои порядки наводит. Режим у неё. Каждый день как приказ. Сегодня одно, а завтра уж следующее делает. Нет, нет. Даже пытаться не стану. Не ровён час ей под горячую руку попадёшь.

Вильям. Тогда перебирай провожатых тётушки Зимы на время отводимого ей срока. Кто: дети, друзья, подруги, советники на службе – кто может уговорить её…

Ураган (сурово нахмурился, напряжённо размышляет вслух). Детей у неё отродясь не было. Советов ничьих она не слушает, по своей воле живёт. Так, волки нам в случае этом не товарищи – они на Зиму сердиты. Только и делают, что воют на неё. Медведи с ней не знакомы и не видели её никогда, потому как всю зиму проводят в берлоге. Спят не хуже сурков и лишь на каждый десятый сон с боку на бок

переворачиваются. Все остальные зверята – лисы, зайцы – так, мелюзга, несерьёзный народ. А кто ещё…

Вильям. Может, на небе есть влиятельные спутники?

Ураган. На небе только созвездия сопровождают тётушку Зиму. Но они лишь созерцатели. Смотрят на всё сверху вниз и никакого участия ни в чём не принимают. Я знаю, что в декабре ей путь подсвечивают Эридан и Южная Гидра. Эридана мы в эту пору не поймаем, он гоняет на своей колеснице совсем в другом месте. Южная Гидра где-то там же болтается. Потом, у неё ж имя говорящее. Змеиный характер, знаете ли, не сахар. В январе тётушку сопровождают Орион и Золотая Рыба. Орион – сын самого царя морского. С ним-то мы с тобой и думаем состязаться, и надеемся победить его… А вообще-то Ориончик этот, сынок, – самовлюблённый красавчик-болван. Сияет ярко, а знает только себя и заботится только о себе. Он наверняка не станет перечить своему всемогущему родителю.

Вильям. Остаётся февраль…

Ураган. Весь этот месяц тётушку Зиму сопровождает Возничий. Сейчас он войной занят под именем Эрихтоний. Он просто обязан победить на изобретённой им квадриге узурпатора Амфиктиона. Иначе не стать ему царём Афин, и Зевс в назначенный час не вознесёт его на звёздное небо.

Вильям. Так он сейчас не там?

Ураган. Ещё нет. Но в планах.

Вильям. А ты как знаешь, что у них там… в планах?

Ураган. Баба-Яга шепнула, когда я собирался в тайге её покуролесить. Взамен на то, что я свои планы отменю.

Вильям. А что, Баба-Яга и с Зевсом знается?

Ураган. Они оба в астрал выходят. Там и познакомились.

Вильям. Постой. Какая связь между Зевсом, Бабой-Ягой и делишками в Греции?

Ураган. Зевсу не угоден Амфиктион. Тот гороскопов признавать не хочет и вообще к звёздам относится с недоверием. А Зевс… Вот он и обратился к звёздам, чтобы они в нужный строй встали, и только в случае том узурпатор Амфиктион к власти не придёт. Вся загвоздка в Возничем. Займёт он в нужный час позицию ту, где ему Зевс укажет, и Амфиктион окажется не у дел. Понятно, нет ли объяснил?

Вильям. М-м-м… Почти.

Ураган. Там у них свои дрязги… Всё в змеиный ком переплетается. Где Зевс, туда и черти не ввязываются… Не пытайся даже разобраться. Есть же ещё Большой Пёс, но тот сейчас на каникулах, а когда он отдыхает, то его лучше не тревожить.

Вильям. И что? Больше никого?

Ураган. И даже не сомневайся. А ты, мой говорливый Леопард, ты как оказался посреди моря? Что заставило тебя, нисколько не морское создание,

пуститься в столь опасный путь? Вода, море – совсем не

твоя стихия.

Вильям. Тоже любовь, о ты, неугомонный Ураган.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В незапамятные времена в тишайшей заводи соседнего моря жила необычайной красоты Рыбка по имени Синтия. Каждый её день начинался с заплыва. Поближе к самой поверхности морской глади. Так она молчаливо приветствовала Леопарда. Обычно он лежал на свисающей над самой водой ветке большого-пребольшого дерева. Про себя Синтии нравилось называть Леопарда Вильямом. Она не знала почему. Просто однажды увидела его и её душа воскликнула: «А вот и Вильям на ветке!»

Знал ли Леопард по имени её? Невозможно. Он же с ней ни разу не заговорил. Наверное, думал, что она, как и все обитатели моря не умеет разговаривать. Синтия даже не была уверена, что Вильям обратил на неё внимание. А как бы ему нравилось называть её про себя, она не могла даже предположить. Впрочем, для неё это и не было важно. Самое главное – Вильям умел летать.

Сквозь тонкий слой прозрачной воды зверь в шикарном пятнистом манто сверху замечал появление Рыбки. Всеми четырьмя лапами выпрямлялся на упругой ветке, вытягивался струной во всю длину своего немалого роста – от краешка чёрного носа до самого кончика хвоста. Потягивался. Так он прогонял остатки сна. Молча жмурился и внимательно наблюдал за Рыбкой. Потом взлетал в прыжке на ветку выше. Устраивался поудобней. Продолжал всматриваться в прозрачную поверхность залива. Рыбка же при виде полёта Леопарда ускоряла свой заплыв и взмывала из воды стрелой ввысь. Наконец Леопард отталкивался и ловко слетал с нависающей над почти неподвижным водоёмом ветки дерева вниз, на землю. Рыбка продолжала бесстрашно и весело выскакивать из воды. Сердце её замирало от восторга на тот краткий миг, пока Леопард парил над землёй.

Наконец он легко и грациозно подходил к самому краю берега. Протягивал лапу к воде и осторожно водил ею по поверхности. Синтия думала, что так он приветствовал её. Уверенной в этом она не могла быть вполне. Может быть, он всего лишь проверял, насколько тёплой в то утро была вода и не обманула ли его утренняя метеосводка по телевидению. Но Синтии приятнее была мысль, что этим непривычным для Рыбки жестом, свойственным, так ей думалось, только Леопардам, он говорил: «Приветствую тебя, дорогая Синтия».

Ритуал приветствия заканчивался. Вильям, по обыкновению, ложился на берег у самой кромки залива, вытянувшись во весь рост, лапы вперёд. Внимательно следил за тем, как Рыбка проплывает мимо него: туда-сюда, вперёд-назад. Она хотела, чтобы Леопард обратил на неё внимание? Синтия нисколько этого и не скрывала.

И он обращал. Взгляд от неё не отводил. При этом смешно жмурился. Созерцание Рыбки в воде явно доставляло ему удовольствие. Подтверждением тому было его громкое, ласковое мурчание. Что было удивительно. Ведь никто в его роду никогда не мурлыкал. А ему рядом с Рыбкой страсть как хотелось помурчать…

Наверняка, Леопард был очень дисциплинированным. Синтия заметила, что в одно и то же время он поднимался и молниеносно исчезал.

Весь день потом Синтия время от времени поглядывала на дерево Леопарда. Ждала. И он появлялся чуть позже. Взлетал на него, устраивался, как ему было удобно, умывался, а потом время от времени перелетал с ветки на ветку. Забирался повыше. Заворожённая, Синтия с трепетом наблюдала за его полётами. В восторге от этого зрелища, она начинала выпрыгивать из воды. Радость переполняла её, и она стрелой взмывала вверх. Совсем ненадолго застывала над водой и, юркая, исчезала за зелёно-синей гладью тишайшей заводи. Она тоже умела летать. Не хуже Леопарда.

Всё могло повторяться снова и снова довольно долго – вплоть до наших дней, если бы Синтия не решилась наконец однажды затеять разговор с летающим Леопардом. Всё получилось ну совсем уж вдруг.

Она просто взяла и произнесла:

– Вы когда так легко перелетаете с ветки на ветку, то становитесь похожи на настоящего волшебника… – проговорила застенчиво, неожиданно даже для самой себя, робкая Рыбка.

– Я не летаю с ветки на ветку, а всего лишь перепрыгиваю, – вежливо поправил Леопард свою внезапную собеседницу и со вздохом продолжил: – Лишь счастливые птицы могут позволить себе так чудесно порхать в облаках, а я всё же должен уметь твёрдо стоять на земле.

Синтия очень обрадовалась – Вильям заговорил с

ней. Счастливая, она отметила для себя: «Он огромен и прекрасен. А ещё отменно владеет королевскими манерами. Вот ведь – снизошёл и изрёк очень даже

глубокую мысль».

Она не стала вслух высказывать своё мнение. Оставила его глубоко внутри себя. А вместо того занырнула на самое дно заводи и всплыла оттуда с браслетом. На золотой поверхности его рассыпаны камушки разных цветов. На солнце они весело сверкали и переливались разными цветами. Синтия с детства знала историю о том, как этот бесценный предмет оказался на дне тихой заводи. Подружки с восторгом, наперебой рассказывали друг дружке печальную историю про него. В рассказах всякий раз появлялись новые, чудесные подробности. Они были известны только той, которая о них сообщала.

В своё время браслет надевала восхитительная Амалия – принцесса из неприступного замка одного далёкого, неведомого ныне никому, королевства. В замке каждый вечер устраивались пышные балы. Её отважный жених, прекрасный принц Филипп, подарил ей эту драгоценность на одном из тех балов в день их помолвки. Они, Амалия и Филипп, счастливы были друг с другом. Совсем недолго. Вскоре Филипп погиб. Он вступил в бой с огнедышащим Драконом, когда тот внезапно налетел и намеревался похитить его возлюбленную. Амалия тосковала недолго и бросилась от горя в бездонную пучину вод. Она даже ни разу не вышла замуж. Через века морские течения перенесли браслет в эту заводь. С тех пор он покоился здесь – на дне. Никому не нужный.

– Это вам, великолепный Вильям, – смущённо

пролепетала Синтия и протянула бесценное творение

Леопарду. – Ведь вы позволите так называть вас? Имя Вильям так подходит вам.

Леопард никогда не оказывался в подобном положении. Сначала подарок, и вдруг – королевское имя… Оно звучало по-королевски.  Он улыбнулся – решил не возражать Рыбке: принять подарок и согласиться с именем. Однако воспитание его подсказывало ему, что этого недостаточно: надо хотя бы что-то сказать в ответ.

– Вильям – это Вильгельм, что значит «решительный», – размышлял вслух Леопард. – Звучит благородно. Не знаю, смогу ли я соответствовать этому имени… Во всяком случае, я постараюсь, несравненная Рыбка.

Синтия ещё раз убедилась: Вильям – настоящий король. Только короли никогда не запираются и всегда остаются решительными. Они не говорят «я не могу», они всегда готовы сделать то, что от них ждут.

Довольная, что не ошиблась в своих предположениях, она произнесла:

– А то, что я вручила вам, необычайно сочетается

со всем вашим королевским обликом.

От искр драгоценных камней на браслете и после прозвучавшего из уст Синтии назначения Вильяма королём саванны его изумрудные глаза засияли ещё выразительнее.

Рыбка со стороны любовалась Леопардом и ей

казалось, что в саванне стало ещё уютнее и теплее.

Синтия рассказала Вильяму всю историю про браслет. Он внимательно слушал её, и у него, конечно же, стали появляться вопросы. Раз вопросы возникают, то на них хочется получить ответы. Вильям и стал

задавать Синтии вопросы.

Сначала он очень вежливо спросил:

– Скажите, пожалуйста, а тот грозный Дракон зачах от неразделённой любви?

Синтия не задумываясь ответила:

– А вот и нет.

– Почему же? – удивился Леопард.

По его мнению, от неразделённой любви все обязательно должны страдать, страдать и потом зачахнуть.

По всей видимости, Рыбка знала всё и про Дракона, потому что сразу ответила:

– Дракон совсем не любил Амалию.

У Леопарда возник ещё вопрос. Он напрашивался сам собой.

– Вы так уверенно говорите, что Дракон совсем не любил прекрасную принцессу. Что же заставляет вас утверждать такое?

Рыбка с подружками нескончаемо обсуждали все подробности трагической истории про принцессу Амалию. Поэтому можно не сомневаться в том, что они глубоко продумали и обговорили всё и про жизнь Дракона. Вот Синтия, готовая, и ответила:

– А Дракон потом ещё долго похищал и других принцесс из здешних королевств.

Тут уж Вильям насторожился. Он боялся задавать

следующий вопрос, потому что ответ мог ему не понравиться. Но всё же сомневался и потому спросил:

– Все эти принцессы тоже бросились в пучину вод?

Синтия с радостью ответила:

– Нет.

Она была уверена: Леопарду хотелось услышать именно такой ответ. Однако потом вздохнула и продолжила:

－ У них не было принцев, которых они любили и

которые любили их. За них некому было вступиться и в неравной схватке с Драконом их защитить. Дракон легко похищал юных принцесс, превращал их в своих жён и держал в заточении.

Вильям всё недоумевал:

– Зачем же держать принцесс в заточении, если они становились его жёнами? Разве жён держат в заточении?

Синтия с увлечением принялась рассказывать Вильяму обо всех тонкостях Драконьих повадок:

– Принцессы не любили его. И это понятно. Разве

можно полюбить Дракона?

Рыбке даже смешно стало от вопроса, ответ на

который был очевиден.

Она сама же и ответила на него:

– Конечно нет. Дракон знал, что полюбить его невозможно. Но ему просто необходимо было жениться.

Леопарду тут же захотелось уточнить:

– Простите, – прервал он Рыбку, – а можно поинтересоваться, зачем Дракону надо было жениться? Ему пора пришла?

Синтия терпеливо продолжила:

– Пора, не пора. Не это важно. Прежде всего надо

сказать, что возраст у Дракона определить невозможно, потому что он вечный. Никто не знает, когда он появился и как.

Леопард снова прервал Синтию:

– Да, я понимаю. Это очень сложно. Никто ведь не знает, как давно появилось яйцо, из которого потом вылупился попугай. И откуда взялось яйцо…

– Мне трудно судить про попугаев и вообще про жизнь на суше, – обиженно произнесла Рыбка. – Однако я знаю точно, что у нас, в воде, все до сих пор спорят: что появилось раньше – икринка или сама рыба… Вечный вопрос… Кстати, Дракон тоже вылупился из яйца, как и ваш попугай… Но вот… когда?

Кто и откуда то яйцо принёс…

Было понятно, что это Рыбка с подружками не

обсуждала. Вот и решила закончить на этом:

– В общем, мы решили с вами, что Дракон был вечно.

Вильям старался вникнуть в рассказ Синтии и понять наконец, почему Дракону необходимо было жениться. Ведь по её словам он понимал, что полюбить его всё равно никто не полюбит. Леопард продолжил вслушиваться в разъяснения Рыбки.

Синтия же рассуждала дальше:

– Вы, милый Вильям, хотите понять, зачем Дракону было жениться на тех принцессах даже при том, что они его не любили. Мы с подружками сначала думали, что Дракону приятно было общество благородных дам из высшего общества.

Леопарду не терпелось:

– А на самом деле?

– Ничего подобного. Каждая вновь похищенная им юная королевишна давала ему силу жить следующие сто лет. Вот такой он был хитрый и корыстный злодей. Всего-то.

Вопросы у Леопарда возникали один за другим. Появлялись внезапно и беспорядочно. Он не успевал их задавать – тот, который возникал сначала, тут же исчезал. Следующий нетерпеливо вытеснял предыдущий. И так до бесконечности. Наконец Вильям остановил эту круговерть.

Поймал за хвост последний в очереди и озвучил его:

– А когда юные жёны Дракона становились старыми, куда он девал их?

Синтия и тут не растерялась.

– Об этом никто не знает до сих пор, － сказала она.

Вильям задумался.

Синтия добавила:

– Говорят, старым жёнам Дракон даровал свободу с несметными богатствами в придачу. Отправлял их на пенсию. Они в огромном замке в одиночестве проводили старость и умирали богатыми. Очень сетовали на то, что богатство приходило к ним слишком поздно. Тогда, когда оно уже было лишь обузой.