Елена, пёс и «Красный ветерок». Козырная пешка

Решили меня подальше от огорода держать. Дедуле «под крыло» отдали. Чтоб я, значит, мебель красного дерева не обглодала да древние фолианты не испортила, с рук меня он не отпускал. Сидит, свитки китайские переводит, а я у него на коленях пристроившись, глазами закорючки разглядываю. Может, день я с ним так просидела, может, два.

Опосля взяли меня родители на речку. Пока старшие купались да плескались, я на песочке сидела, палочкой в нём ковырялась. Выходит тятька из воды – да так и обмер.

Я на мокром песке прутиком иероглифы вывожу.

В нашем роду все грамотные – и по-русски, и по-китайски читать умеют. Вот и смекнул родитель мой, что я дедовские письмена запомнила и теперь на песке их выписываю.

После того случая решила родня, что я малолетнее дарование. Отдали дедуле на воспитание. Стал он со мной заниматься. Ну как заниматься – играть по-особенному. Из всех его затей мне шахматы нравились – и красивые, и… на зубок приятные.

Тут Маруся озорно засмеялась, а Елена вспомнила, что и вправду, когда играла с Фёдором Ивановичем, замечала на некоторых фигурах неглубокие вмятины.

А девушка тем временем перевела дух, хлебнула из пиалы чая и продолжила:

– Так вот. Сначала дедуля шахматы расставлял по доске по-разному, потом смешивал, а я должна была всё восстановить. Как подросла – он и играть меня научил. Но тут коса наша на камень нашла. Запоминала я всё с первого взгляда, а вот сидеть на одном месте… Думы думать… Это не по мне.

Дед погоревал, погоревал, что не вышло из меня шахматного гения, а главное по игре соперника, да на другое переключился. Начал в комнате что-нибудь прятать или, наоборот, добавлять. А я с закрытыми глазами должна была вспомнить, чего не хватает или что новое появилось.

Книги я научилась с вообще первого взгляда запоминать. Не сразу… Постепенно. По началу по одной страничке, а постарше стала так целиком. Но трудность в другом оказалась: как голову не забивать ненужными картинками. Чтобы «котелок», переполнившись, не закипел.

Тут уж бабуля за дело взялась. Со своими восточными премудростями – искусством сосредоточения духа, как она это называла. Начала учить меня «обуздывать разум». Бабушка учила меня «цзинцзо» – сидению в покое, как она это называет. Оказалось, это куда мудрёнее, нежели книги запоминать от корки до корки. Сил «сидения в покое» отнимали больше, чем тренировки по кулачному бою. А где я, а где покой?!

Зато теперь – пожелаю, и всё в памяти остаётся; а коли не нужно – мимо глаз пройдёт, надолго не задержится. Когда нужно, шепну я себе заветное словцо – и память моя обостряется, будто клинок дамасской стали. А в прочее время – живу да радуюсь, без лишней тяготы в голове.

За эту мою особенность меня с детства в пластуны и взяли. Бабуля драться любого может научить – хоть шашкой рубить, хоть кулаком бить, а вот цепкого глаза не у каждого найдется. Ибо не в одной лихой удали пластунская служба заключается. Чаще требуется без шума разведать, приметить или отыскать чего… А то, что я ребёнком была – ещё и лучше… Кто дитятю заподозрит?

Вот тут-то мы и подходим ко второй истории. К тому, откуда знает меня купец первой гильдии Степан Иванович Попов.

Маруся с прищуром посмотрела на купца.

– Начинай рассказывать, высокородие, а я уж подхвачу. Да и передохнуть не мешает – отродясь столько не болтала. Да и еда стынет.

С этими словами она смачно вцепилась зубками в кусок баранины, так что сок потёк по подбородку.

Купец не стал отпираться. Отставив тарелку, он вытер пальцы о голенища сапог, сел поудобнее и с наслаждением рыгнул. Заклокотало так, что казалось – из него душа выходит. Но Елена уже знала, что так здесь принято, и такие звуки – комплимент хозяевам.

– Ну что… – приосанившись, начал Степан Иванович, вытерев рукавом лоснящийся от жира рот и самодовольно огладив бороду. – Начну с того, что я с двадцать пятого года не только купец, но и золотодобытчик…

– Так вот… Братовья мои сродные, пошли не по купеческому делу, а в Сибири, да на Урале золотым промыслом занялись. И скажу я вам, не без прибытка. Решил и я на этом поприще счастья попытать. Иртыш, подумал, река могучая, древняя, да золотоискателями еще не хоженая. И дело вроде не хлопотное, по сравнению с торговлей. Работники лопатами машут, а ты только барыши подсчитываешь. Размечтался, стало быть…

Однако скоро сказка сказывается, да не скоро бумаги оформляются. Несколько лет я пороги обивал… Но услышал Господь мои молитвы. – При этих словах рассказчик широко перекрестился двумя перстами. – Наконец получил я, стало быть, разрешение от самого министерства на разведку и промысел по Иртышу, от Омска до самого Алтая.

Нанял промысловиков – человек двадцать. Собрал в артели. К ним горного чиновника Емельяна Малахова приставил – шихтмейстера, язык от этих казенных слов сломаешь. Снарядили лодки-завозни, лотки сосновые, кирки да кайлы – всего груза на три подводы. Начали мыть по отмелям да перекатам. Месяц мыкались – песок, галька да пирит. Шлихи4 пустые – хоть плачь. Работнички от безнадёги, как суслики, разбежались. Остались только те, кому и бежать-то некуда – беглые да пропойцы.

Говорит мне мой горных дел мастер:

– Нужно, Степан Иванович, заморозков ждать, да под землю забираться. Шурфы5 копать. Вашгерд6 ставить.

Я ему:

– Зачем время терять – ждать морозов?

А там, вишь, дело какое оказывается: по реке – где плывуны, где скалы под землёй. Не угадаешь. Нарвёшься на плывун – считай, конец: завалит. Поэтому лучше мерзлую землю долбить, чем под обвалом остаться.

Возбуждённый воспоминаниями, Степан Иванович прервался, перевёл дух и, отпив из чашки остывшего чая, обвёл глазами слушателей. Вид у них, к его разочарованию, был скучающий. А Маруся, та вообще картинно открыла рот, прикрыв его кулачком, и произнесла, растягивая слова сквозь зевоту:

– Ну ты, Степан Иванович, – мастер скуки нагнать своими техническими подробностями.

– Ну да, ну да, – спохватился купец. – Буду короче. Без подробностей. На чём это я, стало быть, остановился?

Он задумался, но скоро просиял лицом.

– Во-о-т… Я набрал новых старателей. Жалование им поднял, да ещё премию пообещал тому, кто первое золото найдёт. И вот – удача! В трёх… кхе-кхе… в одном месте по Иртышу, ниже Семипалатинска, помимо железняка да слюды, засверкали в лотках золотые крупинки. Пока маловато, но уже не впустую породу лопатим. А было это возле форта Талицкого. Как раз о нём речь и пойдёт.

На счастье, туда же и приказчик из местных нашёлся. Филимоном его звали. Подфартило ещё и в том, что неподалёку оказалась старая, заброшенная шахта. Когда-то в ней железо добывали. По словам приказчика, её закрыли после обвала: многих рабочих тогда в ней засыпало. Молва в округе ходила, что место это недоброе. Гиблое, стало быть, место.

Но в трёх верстах от шахты, у реки, сохранились два рабочих барака да изба приказчика. А при таких плюсах негоже на предрассудки внимание обращать. Мы хибары эти подлатали. Да и обосновались в них. Один барак заняли под жильё, другой – под склад и кухню.

Приказчик с собой бабу-кухарку и сторожа-охранника привёл. Я поначалу думал, что это лишние люди – им же платить нужно. Но Филимон меня в обратном убедил: сытый старатель больше золота намывает, а бдительный сторож убережёт добро не только от степных разбойников, но и от работников-крыс, что норовят украсть часть того, что намыли.

Только вот радоваться обустроенному быту да первым золотникам в лотках нам пришлось недолго. Как гром среди ясного неба из Барнаула весть пришла: Алтайская горная компания – та самая, что с английскими капиталами, – вскипела негодованием. Заявила в горное управление, будто я, Степан Попов, вне концессии копаю.

При воспоминании об англичанах купец остановился. Будто вспомнив про племянника, он с негодованием обернулся к Тихону и с ненавистью проворчал:

– Все беды на Руси-матушке от этих жентельменов.

Спасая молодого человека от излишнего внимания дяди, Елена подала голос:

– Степан Иванович, не отвлекайтесь. Уж очень интересно Вы рассказываете.

Купец, довольно крякнув, даже покраснел от удовольствия и продолжил, снова поворотясь к слушателям:

– Прислали эти супостаты мне бумагу: мол, если без их дозволения промысел начну – вором объявят. А ежели сам объявлю – «приличное вознаграждение» обещают.

А потом и вовсе беда грянула. Приехал от них в Семипалатинск маркшейдер Кудыбин – проверяющий от горного правления. Осмотреть прииски… то есть прииск… пробы взять. Я, предчувствуя недоброе, заранее «по делам уехал». Так он взял моего Емелю-шихтмейстера и в Талицкий форт отправился, а оттуда – на прииск. Наковыряли там земли. По мешочкам распихали, да в форт вернулись…

Я человек опытный. Знаю, как с проверяющими обращаться нужно. Науськал я Малахова заблаговременно, деньжат дал на расходы. В общем, наугощались они, стало быть, так, что прямо за столом и уснули. А на следующий день просыпается Емеля – нет Кудыбина, как сквозь землю провалился!

Приехал в форт урядник. Розыск учинил. Несколько дней искали. Ничего! Ни его лошади, ни следов. Посадили Малахова в острог, следствие завели.

Малахов на допросе вспомнил, что ревизор во хмелю всё на прииск рвался один поехать. Но после того, как выпили за государя-императора, – вроде успокоился. А потом и вовсе уснули оба. Но кто ж ему поверит? «Был при теле – знать, при деле!»

А в Алтайском правлении рады стараться – волну на меня подняли. Шепчут, будто Кудыбин нашёл, что я золота больше добываю, чем показываю, и вот за это его и пришили. Я сам на прииск приезжал – расспрашивал. И лаской, и угрозами – работники как один твердят: «Не видели, не знаем. Был господин да уехал». Но вижу – дело там не чисто. А в чём подвох, разобраться не могу.

Знал бы раньше, сколько бед мне это золото принесёт, – не стал бы и морочиться. «Был прибыток магонькой, всё ж запахло каторгой».

Купец сделал паузу. Однако, вопреки ожиданиям слушателей, Степан Иванович, по обыкновению, смеявшийся над своими каламбурами, теперь только громко вздохнул. Было видно, что он вновь переживает случившиеся с ним неприятности.

Тут добрые люди надоумили:

– Ступай к Бобровским пластунам. Они в розыскных делах мастера.

Приехал я к ним, в ноги бух:

– Спасите, православные! Разыщите ревизора, а то отнимут у меня последнее!

Слава Господу – не отказали. Сели за стол – совет учинили. В итоге вот что придумали: из форта на прииск каждые три дня казаки приезжали за золотом. Чтобы много его не копилось, да не соблазняло, стало быть, ни лихих людей, ни старателей. Одним из посыльных Матвея-кузнеца пристроили. А Марию на рудник он привёз да на кухню определил, по моему, стало быть, согласию. Чтобы на месте всё рассмотрела да разведала. Правда, в казачка её переодели, чтобы работников на грех не наводить. Ну, дальше Мария лучше меня расскажет…

Купец, закончив повествование, облегчённо вздохнул и придвинул к себе поближе тарелку с мясом.

Маруся запрокинула косу за спину и, вытерев кулачком курносый нос, начала свою часть истории.

Глава VI

Засланный казачок

– Как поведал нам купец первой гильдии Степан Иванович, – начала свой рассказ Маруся, – нарядили меня в мальчишку. Росточком я была поменьше оного, да и телосложением подходила. У нас окромя Петьки в роду и так крупных не рождалось, а от бабулиных тренировок я и вовсе на туго скрученный канат была похожа – кости да жилы. А дело-то уже к зиме шло, так что мне и косу срезать не пришлось. Скрутила я её потуже на затылке да под старой папахой спрятала. Так и ходила по прииску, одежды не снимая, чай не май месяц на дворе. А наряд мне подобрали добротный, но на вид бедненький. Зато карманов потайных было столько, что можно было весь станичный арсенал спрятать, да ещё на коня казацкого бы место осталось. Но взять разрешили только бумагу с графитовым карандашом для донесений. Да бабуля снадобий разных приготовила.

Распихала я порошки в мешочках по карманам, лицо сажей перемазала, и под видом сиротинушки в сопровождении казаков на прииск прибыла.

Сначала мы с Матвеем к приказчику в избу пошли – представляться.

Филимон оказался немолодым дядькой, жилистым да приземистым. Борода редкая, как мочалка. Усы и того жидче – словно кустики прошлогодней травы под носом проросли. Но глаза цепкие, жёсткие. В общем, непростой человек, себе на уме. Сидит за столом, что-то пишет. Подле него охранник – тоже не великан, но по всему видно, из бывших каторжан, а то и вовсе беглый. Лицо у него всё так поросло, что из-под шерсти только глаза да нос торчат. А глаза маленькие, холодные. Не глаза – ледышки. На поясе топор, за спиной ружьё, из голенища рукоять ножа выглядывает. Сразу видно – пристукнет и глазом своим стеклянным не моргнёт. Как потом узнала, звали его все Каракурт. Такое прозвище само за себя говорит. Это паук, который и лошадь убить может.

Поначалу Филимон и не думал меня оставлять, но, узнав, что я с разрешения самого Степана Ивановича прибыла, – согласился.

– Вы уж тут не обижайте сиротку, – говорил Матвей, представляя меня. – Пусть и дальний, а всё ж родственник мне. Кроме старой бабки, у него никого из близких и не осталось. Она, хоть сама и в немощи, но воспитала его в строгости. Тычками да подзатыльниками. Так что помощником будет хорошим, исполнительным. Да и слова поперёк не скажет – глухонемой он.

Тут Матвей захохотал, как конь, над своей шуткой, простака из себя изображая, а сам меня к столу подталкивает да в загривок толкает – кланяйся, мол, неразумный.

А я что? Мычу да кланяюсь, а сама взгляд с бумаг не свожу.

Матвей про мою глухоту с немотой заранее придумал. Во-первых, голосом девичьим себя не выдам, а во-вторых, при глухом и сболтнуть чего лишнего могут.

– И как болезного зовут? – спросил Филимон, не поднимая головы.

– Так Мишкой, – отозвался братец. – Но ему-то всё равно. Пока не пнёшь, не пошевелится. Сам намучился, пока довёз. Хоть на верёвке, как телка, води. Но коли найдёте, чем его понукать, – цены ему не будет!

Тут он снова засмеялся своей нехитрой шутке. А я так в роль вжилась, что мне даже обидно стало за Мишку. Но виду не показываю – кланяюсь да мычу. А сама уже вплотную к столу подошла. Всё разглядела.

Приказчик, не отрываясь от бумаг и не прекращая водить пером, бородой на дверь указал: – Веди его, служивый, на кухню. Пусть там помогает. И живёт там же. Авось откормится чуток. А сам возвращайся. Будем пшеничку по мешкам рассыпать да взвешивать. Я пока отчёт Степану Ивановичу составлю.

Услышала я про пшеничку и призадумалась. Вроде меня на кухню велено отвести – значит, она не здесь. Зачем тогда приказчику пшено?!

Это я опосля узнала, что все золотодобытчики очень суеверны, поэтому слово «золото» вслух не говорят, чтобы удачу не спугнуть. Кто крупой, кто рыжиком, а кто пшеничкой называют.

Мы с Матвеем уже до двери, когда приказчик как гаркнет:

– Подожди, Мишка!

Проверял, злодей не соврал ли Матвей про мою глухоту. А я как шла, так и иду. Даже не шелохнулась.

Меня до того целый день домашние натаскивали. Кто крикнет внезапно в ухо, кто в ладоши хлопнет. Я поначалу вздрагивала… А потом даже моргать перестала. Хоть из пушки стреляй – глазом не поведу.

В общем, прошла я проверку на глухоту. Матвей обернулся только:

– Ты, дядька Филимон, не пугай так больше. А то и я со страху чуть не осрамился. – И загоготал снова, да ещё пуще прежнего.

Перед тем как на кухню меня увезти, подошли мы к саням, на которых приехали, за скарбом моим нехитрым. Матвей накрыл меня тулупом, и я быстро написала всё, что увидела в бумагах приказчика. Потом оказалось – не зря. Отчёт для начальства, – Маруся указала глазами на жующего лепёшку купца, – он отправил другой. А всё, что я приметила, – то были его личные записи. Он сильно их не скрывал от нас. Казаки, что приезжали за золотом, сплошь неграмотные, а про казачка Мишку и говорить не стоит.

– Воровал, шельма, – неожиданно вмешался Степан Иванович. – Но не сильно. По-божески. А главное – по его бумагам выходило, что золота добывается немного. Не было повода инспектора убивать и прикапывать. Извини, Мария… продолжай.

– В общем, стала я при кухне на побегушках, – продолжила рассказ девушка. – В основном дрова рубила, печку топила да еду разносила. Когда было свободное время, заглядывала в барак к рабочим, но никто из них про Кудыбина и словом не обмолвился. Проходит неделя – результатов никаких. Матвей каждые три дня приезжает, а мне и сказать нечего. А как мы с ним «разговаривали» – так то отдельная история. Во время приездов он мне от бабули вроде гостинцы привозил – то лепёшку, то калач. Отпрашивал по-родственному от работы. Садились мы в бараке за стол – подальше от глаз. Он к работником спиной. Одними губами шепчет. А я сижу, калач жую, да водой запиваю. А сама мокрым пальцем на столе иероглифы китайские пишу. Подойди кто – идиллия: сердобольный родственник убогого гостинцами потчует, а тот сидит «дурень-дурнем» и пальцем по столу узоры выводит. А перед тем как встать – мокрой ладошкой раз! – и следа нет.

Решили мы как-то с братцем шурфы осмотреть повнимательней. Однако ночью не видать ничего, тем более в ямах. Факела жечь нельзя – бараки близко, огонь кто-нибудь и заприметить может. А днём старатели не дадут в их «змеевики» нос совать. Но всё скоро «обстроилось». С очередной оказией привезли на прииск продукты, а в них – грибы сушёные. Марфа-кухарка обрадовалась: разнообразие. Вот только я в суп травки немного подсыпала. Чуть-чуть. Столько, чтобы не совсем у старателей «ставни вынесло», а так – слегка «сквозняком» приоткрыло.

Утром, как полагается, никто на работу не пошёл. Все в очередь возле нужника выстроились. Клянут грибы да Марфу на чём свет стоит. Я тоже бегаю, как чумная, между бараками, типа «угол ищу для уединения». А сама, пока Матвей шурфы осматривает, к избе приказчика пробралась. Хотела тихонько забраться в сени да послушать, что внутри говорят. А так как ещё в первый раз все скрипучие ступени да половицы заприметила, пробралась до самой двери незамеченной.

Пристроилась к ней ухом. Внутри два голоса: приказчика и Марфы. Думала, он её казнит последними словами… Ан нет. Беседа ровно идёт, по-деловому. Прислушалась, но только слово «шахта» различила. Собралась дверь тихонько приоткрыть, чтобы лучше разобрать о чём речь, да снаружи шаги послышались. Как я их раньше-то не различила? Но бежать уже поздно. А недолго думая, влетаю в избу и давай мычать, на живот показывать да в сторону барака пальцем тыкать. А сама по горнице глазами вожу. Приказчик поначалу с места вскочил, но потом успокоился. Машет руками: «Мол, знаем, что там у вас случилось». А Марфа меня подталкивает к выходу. Тут дверь открывается, и входит паук этот волосатый – охранник Каракурт. Весь замёрзший… уставший. Котомку с плеча скинул на пол. На меня та-а-а-к зыркнул… На что я не из пугливых – и то аж присела под его взглядом, как курёнок перед коршуном. Не стала дожидаться, чем дело кончится, и шмыгнула мимо него в раскрытую дверь.

В сенях на лыжи наткнулась, которых до того не было, и поняла, почему его шагов давеча не услышала. Тут и картина горницы перед глазами всплыла: другая пара лыж у печки, лужица под ними, сдвинутый половик и ящик железом обитый со следами земли на крышке. В избе натоплено. А в печи дрова трещат. А в первый наш с Матвеем визит ни лыж, ни ящика не было.

Выскочила я на улицу – две неглубоких колеи в степь уходят. Но по ним проследить, откуда Каракурт пришёл, и думать – забудь. В степи ветры постоянно дуют. Следы от ног и те быстро заносит. А уж неглубокие лыжные колеи исчезнут, как круги на воде.

Встретились мы с Матвеем в условленном месте, почти не таясь. Старатели ещё заняты были. В шурфах он ничего не нашёл. Только следы костров, ямы да отвалы породы. Но вот мои наблюдения ему по душе пришлись:

– Ясно, – говорит. – Раз с животом не маются – стало быть, не ели со всеми. Лыжи Филимон недавно снял, раз снег с них растаял, но в тёплой избе ещё лужа не подсохла. Тем более что к утру хата выстывает, как на ночь не топи. А раз к обеду у них дрова в печи ещё трещат, значит, затопили незадолго до твоего прихода. Выходит, не ночевал приказчик дома. Да и охранник вместе с ним. Ящик с землёй на крышке – из подпола достали. А что не спрятали? Значит, Каракурта ждали. Где-то, похоже, они потихоньку золотишко моют… Присмотри-ка ты повнимательней за Марфой. Раз от неё не таятся – значит, она в курсе этих тайных дел. А я рабочих порасспрошу про шахту. И немного потороплю события. Заканчивать уже дело пора. А то ты так и одичаешь здесь. Уже две недели в бане не была. Глядишь – вши от грязи заведутся. Придётся косы стричь, да брить тебя наголо.

Я от таких слов даже папаху сильнее на голову натянула. А Матвею всё веселье!

Приехал он за золотом и за отчётом через пару дней. Но не с пустыми руками. Выставил он работникам бочонок с медовухой да барана на кухню отволок.

– Угощайтесь, православные! – балагурил Матвей. – Пришёл конец моей вольной жизни. Женюсь.

Меня тоже за стол посадили. Пир горой, медовуха рекой.

Когда дошли работники до нужной кондиции, стал он им вопросы задавать. Но не в лоб, а с «подходцами». То про погоду, то про природу спросит. Так ненавязчиво он про шахту и ввернул. Замахали старатели руками. Гиблое, мол, место. Посреди степи гора каменная. Не к добру такой прыщ из земли вылез. Говорили, в этом месте сам сатана из преисподней наружу рвался. Испокон веку это место степняки стороной обходили. Пока барские рудокопы не явились там железо добывать. Да только недолго поработали. Завалило там рабочих. А хозяин, чтобы остальными не рисковать, запретил разбирать завалы. «И так, – говорит, – похоронены в земле – нечего мёртвых тревожить». Вот с тех пор там души их неприкаянные и обитают.

Выпили по чарке старатели за всех под землёй оставшихся и про другое заговорили. Но не все. Подходит к нам Каракурт и спрашивает, а чего вы про шахту-то вспомнили. А Матвей ему «на пьяную голову» секрет и раскрыл:

– Другому бы не сказал, – вещал он заплетающимся языком. – Но ты человек хороший… Тебе скажу… Отступился Степан Иванович от золотодобычи. Хлопотное, мол, дело. Отдал всё на откуп алтайским. А у них всё с размахом поставлено. Будут они здесь большой промысел ставить. Не золото – так железо в шахте добывать.

Послушал его охранник. Головой покивал. А после быстро собрался и ушёл. А старатели песню затянули. На нас уже никто не смотрит. Матвей мне шепчет:

– В шахте дело. Но ходить туда нельзя. Наследим – спугнём. С Марфы глаз не спускай. А этого изверга – сторонись. Ты цела, пока глуха. Если что срочное – в печку сунь мокрого сена. Белый дым увидят – мне передадут. Я тут неподалёку в стойбище.

На том и расстались.

Тут и завертелось… Два дня на кухне работа кипела. Я не успевала дрова и воду таскать. Кухарка всю муку на хлеб извела. Только она его потом не работникам давала, а резала да сухари сушила. Стало ясно – в дорогу собирается.

Тружусь я на кухне, но сама между делом на избу приказчика поглядываю. Никакого движения. Даже дым из трубы не идёт. Выручила я минутку и в хату заглянула, а там – разруха полная. Холодно, как на улице. Погреб открыт. Ящик на полу пустой валяется. На столе ни бумажки. Заглянула в печку, а там – обгорелые листы да зола. Тут и дураку понятно, что не вернётся сюда больше приказчик. А к ночи и Марфа «лыжи смазала». Собрала провизию, пожитки свои. Запрягла лошадь в сани – и в степь. Понимаю – и она с концами.

Я, как было велено, солому из тюфяка своего намочила да в печь сунула. Ещё и капустных листов для верности подкинула. А сама за ней, пока следы не замело. Привела она меня прямиком к горе. Возле горы овраг глубокий, деревьями поросший. Но по пологой стороне следы. Спустилась я вниз. Там стоит лошадь, к дереву привязанная, пар из ноздрей пускает. Пошла дальше. Овраг обнажил горную породу. А в ней шахта старая, но вход решёткой закрыт. На решётке замок ржавый. Вокруг следов столько – точно хоровод вокруг горы водили. Подёргала я запор – крепкий ещё. За решёткой завал из камней, только старые опоры, как поломанные рёбра, торчат. Прислушалась. А сквозь вой ветра… удары из-под земли доносятся.

Пошла вдоль откоса, а недалеко у скалы – отвал свежий. А в скале лаз небольшой. Полезла туда. Гляжу – сидят голубки возле костра. Лепёшки жуют. Я притаилась – слушаю.

– Сегодня до темна ещё поработаю. Чтобы меньше чужакам оставлять. Дождёмся Каракурта – и рванём, – говорит приказчик. – Он последнюю выработку со старателей соберёт и к нам…

– Нашто тебе этот душегуб? – Марфа даже голос повысила. – Поехали вдвоём.

– Дура ты, баба. Такому богатству пригляд да охрана нужна. К тому же нельзя таких людей за спиной живыми оставлять. Он же из беглых каторжан. Душегуб первостатейный. Такие за обман мстить, пока живы, будут.