Незримая весна. Православные рассказы

Внутри храма было темно и тепло. Шла уборка после службы. Эльдар ожидал увидеть «золоченые интерьеры» и менеджера в рясе, с которым можно быстро обсудить кадастровые номера. Вместо этого он наткнулся на высокого человека в потертом подряснике, который стоял на стремянке и с остервенением тер тряпкой закопченное стекло паникадила.

– Простите, я ищу отца Виталия, – громко сказал Эльдар, стараясь перекрыть шуршание веников.

Человек на стремянке замер, посмотрел вниз. У него было усталое лицо с глубокими складками у губ и внимательные, цепкие глаза.

– Ну, допустим, я, – ответил он, не спускаясь. – Только если вы насчет проверки пожарной безопасности, то огнетушители мы вчера перезарядили. Акт у старосты.

– Я по поводу земли. Участок за северной стеной. Компания «Монолит».

Отец Виталий вздохнул, спустился вниз, вытирая руки о подол.

– А, соседи. Те, что хотят построить бункер для богатых интровертов? Слышал. Пойдемте в трапезную, здесь пыльно.

Трапезная располагалась в полуподвале. Там пахло щами, воском и почему-то сырой штукатуркой. За длинным столом, покрытым клеенкой в цветочек, сидело несколько человек. Эльдар напрягся. Он не планировал социальных интеракций.

– Садитесь, – отец Виталий указал на табурет. – Евгения, налей гостю чаю. Назар, подвинься, не нависай.

Назар, крупный мужчина с детским выражением лица и расфокусированным взглядом, послушно отодвинулся, прижимая к груди пакет с пряниками. Эльдар сел, стараясь не касаться краев стола рукавами своего кашемирового пальто.

– У нас все просто, – начал Эльдар, открывая планшет. – Мы готовы оплатить перенос забора и благоустройство вашей территории в обмен на два метра отступа. Это выгодно. Мы сделаем вам шумопоглощающий экран. Вы не будете слышать город, город не будет слышать ваши колокола. Полная изоляция.

Отец Виталий взял кружку с чаем, подул на нее.

– А зачем нам изоляция? – спросил он тихо.

– Комфорт, – уверенно ответил урбанист. – Современный человек перегружен. Ему нужно личное пространство, капсула, где он защищен от чужих эмоций, запахов, взглядов. Мы даем людям возможность быть одним.

– Вы даете людям возможность быть в аду, – вдруг сказала женщина, наливавшая чай. Евгения. У нее были красные, заплаканные глаза, но голос звучал твердо.

Эльдар опешил.– Простите?

– Ад – это не сковородки, – продолжил отец Виталий, отламывая кусок хлеба. – Ад – это абсолютное одиночество. Это когда ты сам себя запер изнутри, и никто не может достучаться. Вы строите красивые камеры одиночного заключения, молодой человек. И называете это элитным жильем.

– Это философия личных границ, – холодно парировал Эльдар. Ему хотелось встать и уйти, но профессионализм требовал закрыть сделку.

– Границы нужны, чтобы знать, где ты заканчиваешься и начинается другой, – священник посмотрел прямо в глаза гостю. – А не для того, чтобы другого не существовало вовсе. Вот Назар, – он кивнул на мужчину с пряниками, – он иногда не чувствует границ. Может обнять незнакомого человека. Это пугает, верно? Но Назар живой. А ваши клиенты в капсулах… они еще живы?

В этот момент Назар вдруг протянул Эльдару пряник. Обычный, дешевый, мятный пряник, уже немного покрошившийся в его руке.

– Бери. Вкусно, – прогудел он.

Первой реакцией Эльдара было отшатнуться. Гигиена. Микробы. Нарушение дистанции. Чужое, неконтролируемое прикосновение. Но он увидел глаза Назара – абсолютно открытые, лишенные той социальной брони, которую носил каждый в кругу общения Эльдара. В этих глазах не было оценки, не было выгоды. Только простое предложение разделить радость от сахара и муки.

Эльдар замер. Вся его «архитектура разделения» вдруг показалась карточным домиком перед этим нелепым жестом. Он машинально взял пряник.

– Женя у нас сына схоронила месяц назад, – вдруг сказал отец Виталий, не меняя тона. – Если бы она сидела в вашей «капсуле» за шумопоглощающим экраном, она бы уже в окно вышла. А здесь мы вместе плачем. И вместе чай пьем. Это называется «со-борность». Когда чужая боль становится немного твоей, и от этого тому человеку легче, а тебе – спасительнее.

Эльдар посмотрел на Евгению. Она молча кивнула и пододвинула к нему вазочку с вареньем.

В кармане Эльдара завибрировал смартфон. Пришло уведомление от системы «умного дома»: «Температура в гостиной скорректирована до идеальных 22 градусов. Жалюзи опущены. Входящие звонки заблокированы. Приятного отдыха».

Он представил свою квартиру. Стерильную, идеально настроенную под его биоритмы, пустую. Там не было пыли, не было запаха щей, не было Назара с крошками, не было заплаканной Жени. Там было безопасно. И там было мертвенно холодно.

Что-то внутри Эльдара, какая-то туго натянутая струна, на которой держался весь его успех, вдруг лопнула. Звук был беззвучным, но оглушительным. Его затрясло. Это был не панический страх, а осознание чудовищной пустоты, которую он годами полировал и продавал как золото.

– Я… – голос Эльдара дрогнул. Он откашлялся. – Я не буду ставить экран.

Отец Виталий улыбнулся – одними уголками глаз.

– И то слава Богу. А то как же мы услышим, если кому-то плохо станет за стеной?

Эльдар сидел в полуподвале, в пальто за три тысячи долларов, держал в руке надкусанный пряник и слушал, как Назар прихлебывает чай. Впервые за много лет он не чувствовал раздражения от чавканья. Он чувствовал странное, забытое тепло, которое не могла сгенерировать ни одна климат-система.

– У вас… есть работа? – спросил он неожиданно для самого себя.

– Работы полно, – отозвался священник. – Вон, крыльцо южное повело, кирпич таскать надо. Только у нас оплата специфическая. Благодатью.

– Я помогу, – сказал Эльдар. Он снял очки, положил их на клеенку и, подумав, выключил смартфон. – У меня сегодня выходной.

Через час успешный урбанист, создатель пространств «нулевого трения», стоял в цепочке людей и передавал из рук в руки тяжелые, шершавые кирпичи. Он испачкал пальто, содрал кожу на пальце и вспотел. Рядом пыхтел Назар, что-то напевая себе под нос. С каждым переданным кирпичом, с каждым касанием чужой ладони, принимающей груз, Эльдар чувствовал, как рушится невидимая капсула вокруг него.

Он вдруг понял, что прозрачность – это не стекло от пола до потолка. Прозрачность – это способность пропустить через себя свет, не оставив себе ни тени гордыни. И что самый совершенный интерфейс взаимодействия – это просто протянутая рука.

Вечером, уходя, он обернулся. Храм уже не казался ему чужеродным объектом. Он выглядел как единственный живой орган в теле каменного города.

Эльдар сел в машину, но не стал включать автопилот. Ему захотелось самому держать руль, чувствовать дорогу. Он достал телефон и набрал номер своего заместителя.

– Алло, Эльдар Русланович? Мы утвердили макеты для «Сенсорного детокс-центра»?

– Нет, – сказал Эльдар, глядя на крест, темнеющий на фоне закатного неба. – Меняем концепцию. Сносим перегородки. Делаем общий зал. И большие столы. Очень большие столы.

– Но, Эльдар Русланович, это же… это же обычная столовая получится! Мы потеряем целевую аудиторию!

– Мы найдем людей, – ответил он и нажал отбой.

В салоне пахло дорогим парфюмом, но Эльдар едва уловимо чувствовал на своих руках запах ладана и кирпичной пыли. И этот запах нравился ему больше всего на свете.

ЭШЕЛОН ТИХОЙ ПОМОЩИ

«Рассказ о том, что даже самые надежные навигационные системы могут подвести, и тогда единственным ориентиром остается вера. История опытного пилота, который в секунду отчаяния обнаружил, что Небеса ближе, чем высота эшелона.»

В кабине лайнера пахло остывшим кофе и нагретым пластиком. Командир воздушного судна Борис Андреевич любил этот запах – запах контроля, предсказуемости и технического совершенства. Под крылом, на высоте десяти тысяч метров, плыла плотная, ватная темнота, скрывающая под собой хребты Урала.

– Борт 74—12, сохраняйте эшелон триста сорок, – протрещал в наушниках голос диспетчера.

– Принял, триста сорок, – привычно отозвался Борис, слегка коснувшись джойстика, хотя автопилот вел машину безупречно.

Справа сидел второй пилот, молодой и амбициозный Антон. Он был из поколения «цифровых» летчиков: блестяще знал мануалы, но летал больше головой и компьютером, чем, как говорили старики, «пятой точкой». Антон светился уверенностью, отражавшейся в многочисленных дисплеях «стеклянной кабины».

– Скучный рейс, командир, – зевнул Антон, поправляя гарнитуру. – Сплошная автоматика. Мы тут как операторы в офисе.

– Не гневи высоту, – буркнул Борис. – Скука в нашем деле – это благодать.

Борис не был воцерковленным человеком в строгом смысле. Он заходил в храм по большим праздникам, ставил свечи «за здравие», но глубоко в таинства не вникал. Однако в нагрудном кармане форменной рубашки, ближе к сердцу, у него всегда лежала маленькая, запаянная в пластик иконка Николая Чудотворца. Подарок тещи, Людмилы Ивановны. Она вручила её ему лет десять назад со словами: «Боря, он – скорый помощник. В небе всякое бывает, а Николай Угодник пути правит».

Борис тогда усмехнулся, но иконку взял. Она стала чем-то вроде талисмана, привычной тяжестью у сердца.

Все изменилось мгновенно. Сначала по лобовому стеклу ударила сухая крупа – странно, на радаре чисто. А через секунду мир раскололся. Ослепительно-белая плеть ударила прямо в нос самолета. Это была не обычная молния, а какой-то чудовищный разряд, пробивший защиту.

Хлопок. Запах озона и паленой проводки. И самое страшное – тишина в эфире и темнота на приборных панелях.

Экраны погасли. Все. Основной авиагоризонт, навигация, параметры двигателей – всё исчезло, словно кто-то выдернул шнур из розетки. В кабине осталась лишь тусклая подсветка резервных аналоговых приборов – крошечных «будильников», на которые в современном полете почти не смотрят.

– Что за… – Антон побелел, судорожно щелкая тумблерами перезагрузки. – Отказ генераторов! Обе шины обесточены! Мы на аккумуляторах!

– Спокойно! – рявкнул Борис, чувствуя, как внутри разливается липкий холод. – Пилотируем вручную. Держи горизонт!

Самолет, лишенный электронных мозгов, стал тяжелым и неповоротливым. За бортом бушевала стихия, которой не было на картах прогноза. Турбулентность швыряла многотонную машину как щепку. Резервный авиагоризонт плясал, гироскоп заваливался. Они были в облаках, ночью, без понимания точных координат, над горами.

– Связи нет! – крикнул Антон, срываясь на фальцет. – Навигации нет! Куда мы летим? Высота падает!

Борис вцепился в штурвал. Опыт подсказывал: они теряют ориентацию. Вестибулярный аппарат в облаках врал, создавая иллюзию крена. «Иллюзия гибели» – так это называли. Ему казалось, что они леят ровно, а прибор показывал пикирование.

– Выводи! Тяни! – скомандовал он себе, но руки дрожали.

Прошло десять минут ада. Они снизились до критической высоты. Где-то внизу, в черной мгле, щерились скалы. Топлива было достаточно, но без навигации они не могли найти аэродром. А аккумуляторы, питающие последние крохи жизни самолета, садились. Свет в кабине тускнел.

– Мы разобьемся, – тихо сказал Антон. Он бросил попытки оживить радио и просто смотрел в черноту за стеклом.

Борис почувствовал, как сердце колотится о ребра, прямо там, где лежал пластиковый прямоугольник. Страх – липкий, животный – подступал к горлу. Он вспомнил лица пассажиров, которых видел при посадке. Семьи, командировочные, студенты. Полторы сотни душ за спиной. И он, командир, бессилен.

Он на секунду отпустил левую руку от РУДов и прижал ладонь к груди, к карману.

«Николай Угодник, – мысленно, но почти крича, произнес Борис. – Я не знаю молитв. Я грешный мужик. Но там, сзади, люди. Невинные. Людмила говорила, ты правишь пути. Помоги! Возьми штурвал, Отче Николае, я не вижу, куда править! Выведи нас!»

В этот момент самолет тряхнуло так, что зубы лязгнули. Бориса бросило вперед на ремни. И вдруг, сквозь вой ветра и треск пластика, ему показалось, что в кабине стало… тихо. Не акустически – шум остался, но ушла паника. Наступила странная, плотная ясность.

– Командир, смотрите! – выдохнул Антон.

В сплошной пелене облаков, справа по курсу, образовался разрыв. Ровный, круглый, словно кто-то раздвинул занавес. А в этом разрыве, внизу, далеко в чернильной тьме, горел огонек. Не городской фонарь, не фары машин. Это был теплый, золотистый свет.

– Что это? – спросил Антон.

Борис не знал. Но какое-то шестое чувство, то самое, которое он отрицал всю жизнь, толкнуло его: «Туда».

– Доворачиваем вправо, курс на огонь, – скомандовал он твердо.

– Это безумие! Это может быть лесной пожар, да что угодно! Мы сойдем с эшелона в горы!

– Выполнять! – голос Бориса был стальным.

Он направил нос лайнера в этот странный просвет. Самолет слушался на удивление мягко, будто воздух стал плотнее, поддерживая крылья. Они снижались, ориентируясь на единственную светящуюся точку в океане тьмы.

Когда они пробили нижнюю кромку облаков, оказалось, что они вышли в широкую долину. А огонек становился все отчетливее. Это была церковь. Старая, деревянная церковь на холме, купола которой были подсвечены прожекторами снизу. И самое невероятное – расположение этой церкви.

Борис узнал местность. Он летал здесь тысячи раз, но никогда не обращал внимания на этот храм. Церковь стояла точно в створе полосы запасного военного аэродрома, который был закрыт для гражданских и не подсвечивался ночью. Но сейчас, ориентируясь на храм, Борис увидел чуть дальше тусклые, еле заметные огни – кто-то на земле, услышав гул бедствующего самолета, включил аварийную полосу.

– Полоса! Прямо по курсу! Визуальный контакт! – заорал Антон, не веря своим глазам.

Церковь послужила идеальным приводным маяком. Если бы они летели по приборам, они бы прошли мимо, но золотой свет вывел их точно на глиссаду.

Касание было жестким, но спасительным. Лайнер пробежал по бетонке и замер в конце полосы. В салоне сначала стояла гробовая тишина, а потом взорвались аплодисменты, которые пилоты не слышали за бронированной дверью.

Борис сидел, откинувшись в кресле. Руки, только что державшие штурвал мертвой хваткой, теперь безвольно лежали на коленях. С него градом катился пот.

– Как вы узнали? – шепотом спросил Антон. – Как вы узнали, что там будет окно в облаках?

Борис медленно достал из кармана иконку. Она была теплой. С лика смотрел строгий, но добрый старец в архиерейском облачении.

– Нас вели, Антоха, – хрипло сказал командир. – Нас просто взяли за руку и привели.

***

Через неделю Борис приехал в то село. Он нашел деревянную церковь на холме. Она была небольшой, уютной, пахла воском и старым деревом. У аналоя служил седобородый священник, отец Василий.

Борис дождался конца службы. Подошел, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– Батюшка, – начал он, – я тот пилот, что на днях… ну, вы слышали, наверное.

Отец Василий внимательно посмотрел на него ясными, молодыми глазами из-под густых бровей.

– Слышал, сынок. Весь приход молился. Страшная была ночь.

– Скажите, – Борис сглотнул ком в горле, – а почему у вас подсветка храма горела? Ночь ведь, глухомань, электричество экономят обычно.

Священник улыбнулся, поглаживая бороду.

– Так чудо это, Борис. У нас автоматика на прожекторах барахлила полгода, не включалась. Электрик все обещал прийти, да запил. А в ту ночь, ровно в час пополуночи, сама вспыхнула. Мы со сторожем перепугались даже – сияет, как на Пасху. Сторож хотел рубильник дернуть, а я говорю: «Оставь, Петрович, может, кому путь укажет». А через пять минут гул ваш услышали.

Борис посмотрел на часы. В час пополуночи у них отказали приборы. И именно тогда он воззвал к Николаю.

Он подошел к большой иконе Чудотворца в киоте, опустился на колени – впервые в жизни не потому, что так принято, а потому, что ноги не держали от благодарности. С иконы на него смотрел тот же взгляд, что и с маленького карманного образа. Взгляд Того, кто держит не только мир в своей длани, но и каждый самолет, потерявший управление в ночном небе.

МИНУС ПЕРВЫЙ УРОВЕНЬ

«Мы привыкли искать Бога в вышине, задирая головы к куполам и облакам, но порой, чтобы увидеть Небо, нужно спуститься в сырой подвал. История о том, как обычная кастрюля с постным борщом может стать колоколом, созывающим на литургию милосердия, и как „люди подземелья“ оказываются ближе к Свету, чем обитатели верхних этажей.»

В этом районе дома росли как грибы после дождя – высокие, надменные, сверкающие витражным остеклением. Они смотрели друг на друга пустыми глазницами лоджий, и казалось, что жизнь в них течет исключительно по законам успеха и цифровой эффективности. Но у любого, даже самого элитного дома, есть фундамент. И есть подвал.

Клавдия Ивановна, сухонькая женщина неопределенных лет, с глазами цвета выцветшего василька и руками, узловатыми, как корни старой яблони, владела ключами от этого «минус первого уровня». Официально это называлось «техническое помещение», но для половины района это место было известно как «Ковчег».

– Иннокентий, не части, – строго сказала Клавдия, помешивая огромным половником густое варево в сорокалитровой кастрюле. – Картошка должна дойти. Смирение, друг мой, нужно даже овощам.

Иннокентий, человек с бородой ветхозаветного пророка и в пальто, которое помнило ещё времена покорения космоса, виновато поправил очки с треснувшей дужкой. Он сидел на ящике из-под рассады и читал вслух псалтырь. Читал он удивительно – не бубнил, а словно беседовал с Кем-то невидимым, но очень родным.

– Простите, матушка Клавдия, – пробасил он. – Голод не тетка, а, как говорится, строгий аскет.

В подвале пахло не сыростью и безысходностью, как положено подвалам, а лавровым листом, томленой свеклой и воском. В углу, на полке, освобожденной от инструментов сантехника, стояли иконы. Перед ними теплилась неугасимая лампада – красный огонек в полумраке бетонных стен. Здесь не было золотых окладов, но лики смотрели так пронзительно, что входящие невольно снимали шапки.

Контингент собирался пестрый. Были здесь и «профессиональные» бродяги, потерявшие человеческий облик, и пенсионеры, которым стыдно было просить милостыню у магазина, и заблудшие души, ищущие не столько хлеба, сколько слова. Клавдия Ивановна не спрашивала документов. У неё был один критерий: если ты пришел, значит, тебя привели.