Незримая весна. Православные рассказы

Вышел отец Порфирий с чашей. Константин не смел подойти. Он дождался конца службы, когда прихожане разошлись, и в храме осталась только пожилая женщина со шваброй, протирающая плиты.

Отец Порфирий вышел из алтаря, снимая поручи. Увидел реставратора, улыбнулся:

– Константин Львович? Неужели уже готово?

– Нет, – голос Константина сорвался на шепот. – Часы стоят. И я стою. Отец Порфирий… мне нужно… я никогда этого не делал.

Священник сразу стал серьезным. Взгляд его изменился – исчезла мягкая приходская приветливость, появилась сосредоточенная глубина врача, видящего открытую рану.

– Идемте

Они встали у аналоя, под Евангелием и Крестом. Константин смотрел на распятие. Ему казалось, что Христос отворачивается от него.

– Я слушаю, – тихо сказал священник. – И Господь слушает.

Константин открыл рот, но звука не было. Горло перехватило спазмом. Стыд, накопленный десятилетиями, зацементировался. Как сказать этому чистому человеку, что уважаемый мастер – подлец?

– Не бойтесь, – шепнул отец Порфирий. – Нет греха, непростительного, кроме нераскаянного. Ломайте стену.

И Константин выдохнул. Сначала хрипло, отрывисто, а потом слова полились потоком, перемешиваясь со слезами, которые он не мог и не хотел сдерживать. Он рассказал всё. Про тетрадь. Про пьяного Мишу, которого он выставил за дверь. Про поддельную подпись. Про записку, найденную вчера. Про то, как каждый успех все эти годы отдавал горечью.

Он говорил и чувствовал, как с каждым словом из груди выходят ржавые гвозди. Его трясло. Это была не просто беседа – это была ампутация гангрены без наркоза.

Когда он замолчал, в храме повисла звенящая тишина. Только потрескивала лампада.

Отец Порфирий не стал читать мораль. Он не ужаснулся, не отшатнулся. Он накрыл понурую голову Константина епитрахилью. Ткань пахла чем-то древним и родным.

– Властью, мне данною, прощаю и разрешаю…

Слова молитвы упали на Константина как холодная вода на человека в бреду. Он выпрямился. Ноги дрожали, но плиты в груди больше не было. Была рана, саднящая, болящая, но чистая.

– Что мне делать, батюшка? – спросил он, вытирая лицо платком. – Мишу не вернуть. Петра Ильича тоже.

– Мертвых не вернуть, но у Бога все живы, – сказал отец Порфирий, глядя ему прямо в глаза. – Молитесь за них. А насчет украденного… Наследники у Михаила остались?

– Я… я не знаю. Я не искал.

– Найдите. Если есть – верните долг. Если нет – отдайте на дела милосердия всё, что считаете не своим. Ваша совесть подскажет меру. Главное – вы запустили механизм покаяния. Теперь не останавливайтесь.

Константин вышел из храма. Осень была той же, серой и сырой, но он видел её иначе. Краски стали ярче. Воздух имел вкус. Рыжий пёс у ворот вильнул хвостом.

Вернувшись в мастерскую, Константин первым деле открыл сейф. Достал старую, потрепанную тетрадь Петра Ильича. Она жгла руки. Потом он сел за компьютер. Не для работы. Он ввел в строку поиска фамилию учителя и имя сына.

Через два часа поисков, звонков знакомым архивистам и копания в базах, он нашел. В пригороде, в небогатом поселке, жил внук Петра Ильича – Кирилл. Работал автомехаником.

Константин Львович надел пальто. Взял тетрадь. Взял документы на мастерскую.

Часы на стене – те самые, с виноградной лозой, которые он так и не собрал до конца, – вдруг издали тихий, но отчетливый звук. «Тик». Маятник, который он, кажется, даже не толкал, качнулся.

Времени было мало, но оно теперь было настоящим. Он вышел в дождь, чувствуя себя не мэтром, не «Хирургом», а подмастерьем, которому предстоит долгий путь к званию Человека.

БЕРЕГ НА ДРУГОМ КОНЦЕ ПРОВОДА

«Рассказ о том, как профессиональные инструкции заканчиваются там, где начинается истинное сострадание. Николай, волонтер кризисной линии, сталкивается с абонентом, непробиваемым для стандартных психологических техник. Лишь искренняя молитва и отказ от „маски“ помогают нащупать нить, удерживающую человека над бездной.»

В офисе стоял густой, настоявшийся запах дешевого кофе и нагретого пластика. Три часа ночи – время, которое врачи скорой помощи и волонтеры «горячих линий» называют «волчьим часом». Именно сейчас, когда город затихает, внутренние демоны начинают говорить в полный голос.

Николай потер переносицу, пытаясь отогнать сонную одурь. На мониторе мигал курсор в пустом окне отчета. Смена выдалась тяжелой: два подростковых бунта, одна паническая атака и три звонка от пожилых людей, которым просто нужно было убедиться, что они еще живы для этого мира.

– Коля, ты как? – тихо окликнула его Римма, старшая смены, проходя мимо с чайником. – Глаза красные.

– Держусь, – улыбнулся он. – «Сила Божия в немощи совершается».

– Это точно, – вздохнула она. – Только немощь у нас в избытке, а вот силы к утру заканчиваются.

Николай кивнул, машинально поправив на столе методичку с заголовком «Протоколы активного слушания». Он знал эти скрипты наизусть: «отзеркаливание», «валидация чувств», «поиск ресурса». Все правильно, все научно. Но иногда, особенно в такие ночи, ему казалось, что он пытается заклеить пробоину в корабле почтовыми марками.

Телефон пискнул, загорелся тревожным красным индикатором. Николай надел гарнитуру, сделал глубокий вдох и перекрестил микрофон – привычка, которую он скрывал от коллег, но без которой не мог начать разговор.

– Служба психологической помощи, слушаю вас, – произнес он ровным, «бархатным» голосом, который ставил себе полгода.

В ответ – тишина. Не пустая, а плотная, тяжелая, как предгрозовое небо. Слышно было лишь чье-то дыхание – прерывистое, свистящее, словно человек стоял на ветру.

– Я здесь, я вас слышу, – мягко повторил Николай. – Вы можете просто помолчать, если трудно говорить.

– А вы… вы робот или человек? – раздался голос. Мужской, хриплый, прокуренный насквозь. В нем звучала не надежда, а злая ирония.

– Я человек. Меня зовут Николай.

– Николай… – усмехнулся незнакомец. – «Победитель народов». А кого ты победил, Николай? Сон свой победил? Или инструкцию выучил?

Николай напрягся. Агрессия – защитная реакция. Стандартный сценарий.

– Мне кажется, вы злитесь, – произнес он, следуя протоколу. – Это нормальная реакция на боль. Вы хотите обсудить то, что вас тревожит?

– О господи, – простонал голос. – «Мне кажется, вы злитесь». Пункт 4.2 из вашей методички. Скучно, Коля. Вы все одинаковые. Я позвонил попрощаться, а не слушать, как вы отрабатываете грант.

Холод прошел по спине. Это не была истерика. Это было решение. Холодное, взвешенное решение человека, который все уже обдумал.

– Подождите, – Николай подался вперед, сжав подлокотник кресла. – Не вешайте трубку. Давайте просто поговорим. Не по методичке.

– О чем? О погоде? Я сейчас стою там, где погода уже не имеет значения. Знаешь, в чем проблема, психолог? У меня кончилось топливо. Просто бак пуст. Я ехал, ехал, тащил на себе семью, бизнес, долги брата, болезни родителей… А потом мотор заглох. И я понял, что ехать мне некуда. И незачем.

Николай лихорадочно искал слова. «Найдите якорь», «Вспомните о близких» – все это сейчас прозвучит как издевательство. Человек на том конце провода находился в состоянии духовной асфиксии.

Николай закрыл глаза. «Господи, вразуми! – взмолился он про себя. – Я пуст, у меня нет слов. Дай Свои».

В памяти всплыло лицо отца Сергия, его духовника. Старый священник в потертой рясе, от которого пахло ладаном и старыми книгами, как-то сказал ему: «Коля, когда утешаешь, не становись стеной, от которой отскакивают мячики слов. Стань бездной, которая принимает камень и не плещет в ответ. А на дне той безны – Христос».

– Как вас зовут? – спросил Николай, отбросив профессиональную интонацию. Теперь он говорил просто, как попутчик в купе поезда.

– Олег.

– Олег, послушай… Я не знаю твоей боли. Я не имею права говорить, что понимаю тебя. Но я знаю одно: пустота в баке – это не конец машины. Это просто остановка.

– Красиво стелешь, – горько отозвался Олег. – Только заправки нет. Я искал. Везде пусто.

– А ты не там искал, – неожиданно для самого себя твердо сказал Николай. Он нарушал правило нейтральности, он ступал на тонкий лед, но чувствовал, что иначе нельзя. – Ты искал снаружи. В успехе, в деньгах, в благодарности людей. А топливо для души – оно другого октанового числа.

В трубке повисла тишина. Ветер на том конце, казалось, стал тише.

– Ты верующий, что ли? – спросил Олег. В голосе появилось настороженное любопытство.

– Я тот, кто тоже однажды заглох, – честно ответил Николай. – Посреди трассы, ночью, под дождем. Я думал, что я бракованный. Что меня списали.

– И что? Прилетел волшебник в голубом вертолете?

– Нет. Пришла тишина. Я перестал барахтаться и кричать «я сам». Я сказал: «Господи, если Ты есть, возьми этот руль, потому что я сейчас въеду в столб».

Олег молчал. Николай слышал, как тот чиркнул зажигалкой.

– И Он взял? – тихо спросил Олег.

– Не сразу. Но Он сел рядом. Знаешь, Олег, самое страшное – это не боль. Самое страшное – это одиночество в боли. Ад – это место, где ты абсолютно один. А мы сейчас с тобой разговариваем. Значит, ад еще не наступил. Между нами есть связь. Тонкая, электрическая, но она есть. Ты слышишь мой голос?

– Слышу.

– Значит, ты не один.

Николай достал из ящика стола маленькую бумажную иконку «Спас Нерукотворный», посмотрел на строгий и милостивый Лик.

– Олег, у тебя есть право на слабость, – продолжил он. – Ты устал быть атлантом, который держит небо. Брось это небо. Оно не упадет. Его держит Тот, кто посильнее нас с тобой. Разреши себе быть просто человеком. Разбитым, уставшим, пустым. Бог создает все из ничего. Дай Ему это твое «ничего».

В трубке послышался странный звук – то ли всхлип, то ли кашель.

– Я замерз, – вдруг сказал Олег совсем другим голосом. Голосом продрогшего ребенка.

– Уходи с ветра, – попросил Николай. – Пожалуйста. Найди теплое место. Где ты сейчас? Не говори адрес, просто скажи – там есть люди?

– Тут кафе круглосуточное рядом. Огни горят.

– Иди на свет. Закажи горячий чай. Самый сладкий, какой есть. Это первая задача. Выполнимая?

– Выполнимая… – эхом отозвался Олег.

– А завтра… завтра, если захочешь, сходи в храм. Просто постоять. Не надо ничего просить, не надо ставить свечи, если не хочешь. Просто постой там, где веками люди оставляли свою боль и получали надежду. Попробуй нащупать ту Резервную Частоту.

Пауза затянулась. Николай слышал, как бьется его собственное сердце.

– Спасибо, Коля, – сказал Олег. – Ты… ты странный психолог. Неправильный.

– Какой есть, – выдохнул Николай.

– Я пойду. В кафе. Чай пить.

– С Богом, Олег. Береги себя.

Связь оборвалась. Пошли гудки.

Николай медленно снял гарнитуру и положил ее на стол. Руки слегка дрожали. Он чувствовал себя так, словно разгрузил вагон с углем, но внутри разливалась удивительная, звенящая легкость.

К столу подошла Римма.

– Тяжелый был? – спросила она, заметив его состояние.

– Живой, – ответил Николай.

Он посмотрел в окно. Над городом занимался рассвет, окрашивая серые крыши в цвет надежды. Где-то там, в лабиринте улиц, человек по имени Олег пил горячий чай и смотрел на свет, решив отложить тьму еще на один день.

Николай достал телефон и написал сообщение отцу Сергию: «Отче, помолитесь о рабе Божием Олеге. И о недостойном Николае». Ответ пришел почти мгновенно, словно священник тоже не спал: «Бог милостив, Коля. Молимся. Свет во тьме светит, и тьма не объяла его».

Смена заканчивалась. Николай знал, что вернется сюда снова. Потому что где-то на другом конце провода кто-то обязательно будет искать берег, и кто-то должен держать фонарь, даже если сам порой с трудом видит дорогу.

АНТИФОН НОЧНОГО ГОРОДА

«История о Егоре, работнике ночной аптеки, который в часы предрассветной тишины находит забытую на прилавке Псалтирь. Скептицизм сменяется удивлением, когда древние строки начинают удивительным образом переплетаться с судьбами случайных посетителей, превращая обычное дежурство в духовное открытие.»

Стеклянные двери разъехались с тихим шелестом, впуская внутрь порцию сырого осеннего воздуха и мужчину в мокром плаще. Егор, дежурный фармацевт круглосуточной аптеки, привычно поправил бейдж. Три часа ночи. Самое глухое время, когда город похож на огромный, устало дышащий механизм, поставленный на паузу.

– Доброй ночи, – посетитель, седовласый, с окладистой бородой, говорил тихо, но голос его странным образом заполнил всё пространство торгового зала, перекрыв даже назойливое гудение холодильника с пробиотиками. – Мне бы что-нибудь от першения в горле. Служить завтра рано, а связки, сами понимаете…

Егор кивнул. Он сразу определил: священник. Было в этих людях что-то неуловимое – не в одежде (посетитель был в обычном черном пальто), а во взгляде. Спокойном, не бегающем, словно у человека есть время, которого нет у других.

– Вот, возьмите пастилки с шалфеем и исландским мхом. Лучшее, что есть, – Егор выбил чек.

– Благодарю вас. Спаси Господи.

Мужчина расплатился, аккуратно убрал блистер в карман и вышел, растворившись в ночной мороси. Только когда автоматические двери сомкнулись, Егор заметил на прилавке, возле монетницы, небольшую книгу в твердом темно-синем переплете. Забыли.

Он вышел из-за стойки, но улица была пуста. Только желтый свет фонарей отражался в лужах. Егор вернулся, взял находку в руки. На обложке золотым тиснением было выведено: «Псалтирь». Книга была не новой, уголки потерты, а между страниц виднелось множество закладок-ленточек.

– Ну вот, – вздохнул Егор. – Теперь ждать, пока хватится. А если проезжий?

До конца смены оставалось еще пять часов. Смартфон разрядился, зарядку он благополучно забыл дома, а кроссворды в журнале были разгаданы еще до полуночи. От скуки и профессиональной привычки все систематизировать, он открыл книгу. Думал просто пролистать, оценить шрифт, может быть, прочесть пару строк, чтобы понять, на каком языке написано – на современном или на том, церковном, с непонятными буквами.

Текст был на русском, но с параллельным церковнославянским. Егор наугад открыл середину. Псалом 37. Глаза скользнули по строкам: «Не оставь меня, Господи, Боже мой! Не удаляйся от меня; поспеши на помощь мне, Господи, Спаситель мой!».

Странно. Он ожидал увидеть какие-то сухие инструкции, догматы или нравоучения. А здесь был крик. Живой, пульсирующий крик человека, которому больно, страшно и одиноко. Это было так похоже на то, что Егор видел каждую смену через бронированное стекло кассы.

Дверь снова открылась. Влетел парень в капюшоне, дерганный, бледный. Взгляд бегал по витринам.

– Слышь, отец, дай шприцы. Пятерки. И воды.

Егор молча выложил требуемое. Парень швырнул мелочь, схватил покупку и исчез. Руки у него дрожали. Егор посмотрел на закрывшуюся дверь, потом опустил взгляд в книгу. Псалом 6: «Помилуй меня, Господи, ибо я немощен; исцели меня, Господи, ибо кости мои потрясены».

«Надо же, – подумал Егор. – Это ведь про него. И про того старика, что приходил за сердечными каплями в час ночи. И про женщину, которая вчера плакала, покупая тест на беременность».

Он перелистнул страницу. Тишина аптеки перестала быть пустой. Обычно по ночам Егор слушал аудиокниги или радио, чтобы заглушить давящее безмолвие стеллажей с лекарствами. Ему казалось, что он сидит на складе человеческих бед: вот полка с болью в суставах, вот полка с давлением, вот – с желудочными коликами. А теперь, читая древние строки, он вдруг почувствовал, что у всей этой боли есть какой-то противовес. Словно кто-то огромный и сильный стоит рядом и говорит: «Я знаю. Я слышу».

В четыре утра зашла молодая женщина. Лицо заплаканное, косметика размазана.

– У вас есть что-нибудь сильное успокоительное? Без рецепта? Я не могу спать. Вообще не могу. Мысли крутятся, как в центрифуге.

Егор профессионально оценил состояние. Ей нужна была не химия, а разговор, но он не психолог, он фармацевт. Он предложил травяной сбор и легкое седативное.

– Возьмите. Это поможет расслабить мышцы.

Женщина достала карту, руки её тряслись, она никак не могла попасть пин-кодом. Слезы снова покатились по щекам.

– Простите… Я просто… У меня муж в больнице. Операция идет сейчас. Ночная. Экстренная.

Егор замер. Взгляд его упал на открытую страницу Псалтири, лежащую чуть в стороне, вне поля зрения покупательницы. Псалом 19: «Да услышит тебя Господь в день печали, да защитит тебя имя Бога Иаковлева».

Слова сами сорвались с языка. Он не планировал этого, он вообще был человеком далеким от религии, считал себя «сочувствующим агностиком». Но фраза всплыла в памяти, как самая точная формула для данного момента.

– Знаете, – тихо сказал Егор, пробивая чек. – Там сказано: «Иные – колесницами, иные – конями, а мы именем Господа Бога нашего хвалимся. Они поколебались и пали, а мы встали и стоим прямо».

Женщина подняла на него удивленные глаза. В них на секунду застыло недоумение, которое сменилось странным, робким светом.

– Это… стихи?

– Это очень старое лекарство, – уклончиво ответил Егор. – Говорят, помогает держать спину прямо, когда земля уходит из-под ног. Всё будет хорошо с вашим мужем.

Она ушла, сжимая в руке пакетик с лекарствами, но плечи её, до этого судорожно приподнятые, чуть опустились. Егор выдохнул. Сердце колотилось. Что это было? Он почувствовал себя не просто продавцом таблеток, а кем-то, кто передал важную телеграмму.

Он вернулся к чтению. Теперь он не просто пробегал глазами текст, он пробовал его на вкус. «Светильник ногам моим закон Твой и свет стезе моей». В ночной аптеке, залитой холодным люминесцентным светом, эти слова звучали парадоксально тепло. Он вдруг понял, почему у забывчивого священника был такой спокойный взгляд. Если каждый день принимать эти «таблетки» смысла, то, наверное, иммунитет к отчаянию становится железным.

Около пяти утра к окошку подошел наряд полиции – ППСники, дежурившие в районе. Ребята молодые, уставшие, в бронежилетах.

– Нам бы гематогену, командир. И воды. Сил нет, смена дурная выдалась.

Егор отпустил товар. Один из полицейских, сержант с юным лицом, заметил книгу.

– Ого, читаете? Серьезная литература. Помогает?

– Помогает не спать на посту, – улыбнулся Егор. – Работает лучше кофеина.

– Это точно, – хмыкнул полицейский. – Нам бы такой защиты. А то ходим, как по минному полю.

«Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится», – пронеслось в голове у Егора девяностый псалом. Он не сказал этого вслух, но посмотрел на ребят с неожиданной теплотой. Раньше они были для него просто частью городского пейзажа, функцией. Теперь он видел в них людей, нуждающихся в том самом «крове».

К рассвету книга была прочитана почти на треть. Егор открыл для себя, что царь Давид, автор большинства этих текстов, был воином, поэтом, грешником и святым одновременно. Что он знал страх погони, горечь предательства друзей и радость внезапного спасения. Это не было «елейным чтивом». Это была жесткая, честная мужская проза, положенная на ритм сердца.

В семь утра, когда небо за окном начало сереть, а уличные фонари погасли, дверь снова открылась. Вошел тот самый священник. Вид у него был обеспокоенный.

– Простите великодушно, – начал он с порога. – Я, кажется, у вас…

Егор уже протягивал книгу.

– Вы забыли Псалтирь, отец… простите, не знаю имени.

– Отец Мефодий, – священник просиял, прижимая книгу к груди, как возвращенного ребенка. – Спаси Господи! Я уж думал, в такси оставил. А это подарок моего духовника, ей уже лет тридцать, этой книге. Без неё как без рук.

– Я… почитал немного, – признался Егор, чувствуя себя неловко, словно подсмотрел в чужие письма.

– И как? – отец Мефодий посмотрел на него внимательно, с живым интересом.

– Знаете, – Егор задумался, подбирая слова. – Я всю жизнь работаю с рецептами. Там всё четко: действующее вещество, дозировка, способ применения. А здесь… Здесь дозировка бесконечная. И действует сразу на всё.

Священник улыбнулся в усы.

– Так ведь душа – она сложнее организма. Ей анальгин не поможет. Псалтирь – это камертон. Мы за день расстраиваемся, фальшивим, гнемся. А почитаешь кафизму – и вроде снова настроился на нужный лад, на частоту Неба.

– На частоту Неба… – повторил Егор. – Красиво сказано. У нас тут, внизу, частота другая. Помехи сплошные.

– А вы приходите, – просто сказал отец Мефодий. – Наш храм Святителя Николая тут, за углом, в сквере. Вечером сегодня служба будет. Там помех меньше.

Он ушел, а Егор остался досиживать последние полчаса смены. Аптека наполнялась утренним светом. За стеклом просыпался город, спешили люди, гудели машины. Но внутри Егора, там, где обычно ворочались утренняя раздражительность и усталость, теперь стояла удивительная, звонкая тишина. Словно кто-то навел порядок на захламленных полках его души.

Он достал листок бумаги и ручку. Написал: «Купить Псалтирь». Подумал и добавил: «Зайти к отцу Мефодию».

Сменщица, шумная и энергичная тетя Галя, ворвалась в аптеку ровно в восемь.

– Ну как дежурство, Егорушка? Спокойно? Наркоманы не лезли? Выручка есть?

Егор снял халат, аккуратно повесил его в шкафчик. Посмотрел на пустой прилавок, где еще недавно лежала синяя книга.

– Дежурство отличное, Галина Петровна. Выручка обычная. А вот прибыль… Прибыль сегодня колоссальная.

– Это как? – не поняла сменщица.

– Нашел средство от бессонницы. Настоящее. Без побочных эффектов.

Он вышел на улицу. Осенний воздух был свеж и чист. Где-то недалеко, за домами, ударил колокол – начиналась утренняя служба. Егор остановился, прислушиваясь. Раньше этот звук был для него просто фоновым шумом, сигналом, что времени восемь утра. Теперь в каждом ударе он слышал ритм тех древних строк, которые пережили царей, империи и войны, чтобы этой ночью коснуться сердца уставшего аптекаря.

«Всякое дыхание да хвалит Господа», – прошептал он, глядя, как солнце пробивается сквозь серые тучи над панельными многоэтажками. И впервые за много лет улыбнулся не из вежливости, а потому что на душе было легко.

КОЭФФИЦИЕНТ ПРОЗРАЧНОСТИ

«История успешного урбаниста, построившего бизнес на человеческой разобщенности, который сталкивается с хаотичной, неудобной, но исцеляющей реальностью приходской общины. Рассказ о том, как стремление к идеальному комфорту может стать клеткой, и о том, что настоящая жизнь начинается там, где заканчивается зона личной безопасности.»

Эльдар ненавидел лишние звуки. В его мире, выстроенном с геометрической точностью, любой шум был ошибкой в коде, багом реальности, подлежащим немедленному устранению. Ему было тридцать восемь, и он продавал тишину. Его стартап «Монолит» проектировал пространства «нулевого трения»: капсульные коворкинги, где перегородки поглощали 99% децибел, рестораны с цифровым меню и отсутствием официантов, жилые комплексы с системой «умный консьерж», исключающей встречу с соседями в лифте.

– Мы не продаем квадратные метры, – любил повторять Эльдар на презентациях, поправляя очки в тонкой титановой оправе. – Мы продаем суверенитет. Право не соприкасаться с чужой хаотичной биомассой.

Инвесторы аплодировали. Город, уставший от перенаселения, жаждал стерильности.

В то утро Эльдар ехал осматривать объект для нового флагманского проекта. Старое кирпичное здание бывшей котельной, примыкающее к церковному двору, идеально подходило для переоборудования в «Сенсорный детокс-центр». Проблема была одна: юридическая коллизия с границами участка. Нужно было уладить вопрос с настоятелем местного храма.

Эльдар припарковал свой электрокар, наслаждаясь беззвучным закрытием двери. Осень выдалась сырой, воздух был плотным, пахло прелыми листьями и мокрым асфальтом. Он поморщился: грязь на ботинках не входила в его планы. Храм, стоявший по соседству, казался ему архитектурным анахронизмом – пестрым, нелогичным, нарушающим строгие линии городской застройки.

Он вошел в церковную ограду. Здесь было людно и, по меркам Эльдара, вопиюще неорганизованно. Какие-то люди носили доски, женщина в платке отчитывала мужчину за пролитую краску, у крыльца сгрудились коляски. «Визуальный шум», – диагностировал Эльдар, пробираясь к входу.