Незримая весна. Православные рассказы

Незримая весна

Православные рассказы

Алексей Королевский

Иллюстратор ChatGPT

© Алексей Королевский, 2026

© ChatGPT, иллюстрации, 2026

ISBN 978-5-0069-0570-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

НЕЗРИМАЯ ВЕСНА

«История о том, как отказ от привычного комфорта ради ближнего может стать самым трудным, но и самым важным путешествием в жизни. Четверо успешных друзей меняют фешенебельный курорт на поездку в дом-интернат для детей с особенностями развития, чтобы обнаружить, что милосердие – это не красивые жесты, а тяжелый труд, грязь на ботинках и свет, пробивающийся сквозь усталость.»

В кофейне пахло жареными зернами и дорогим парфюмом, но за столиком у окна висело тяжелое, грозовое молчание. На столе лежал планшет с открытой картой области, а рядом – распечатка бронирования катамарана в Средиземном море, перечеркнутая жирным маркером.

– Ты ведь понимаешь, что это безумие? – Герман нервно постукивал золотой запонкой по столешнице. – Мы планировали этот чартер полгода. Полгода, Илья! А теперь ты предлагаешь нам месить грязь в какой-то глуши вместо того, чтобы пить просекко на палубе?

Илья, высокий, широкоплечий мужчина с упрямым лбом, спокойно помешивал остывший американо. Рядом сидела Вероника, теребя край шелкового шарфа. Она выглядела растерянной. Четвертый участник их компании, Лука – тихий, всегда немного отстраненный архитектор, – смотрел на улицу, где апрельский ветер гонял прошлогоднюю листву.

– Герман, мы не отменяем отдых, – наконец произнес Илья. – Мы меняем локацию. И вектор. Деньги за чартер нам вернули не полностью, но того, что осталось, хватит, чтобы закрыть дыры в бюджете интерната в Сосновке. Отец Ипполит написал, что у них крыша в трапезной течет, а на Пасху обещают ливни.

– И мы, конечно, едем держать тазики? – съязвил Герман.

– Мы едем, чтобы устроить детям праздник. Настоящий. Не просто выгрузить коробки с конфетами и сбежать, пока сок не допили, а побыть с ними. Встретить Пасху там.

Вероника подняла глаза. В них читался страх, но и какое-то странное, робкое любопытство.

– Илья, но я не умею… с такими детьми. Это ведь ПНИ? Психоневрологический?

– Они просто дети, Ника. Им не нужны твои навыки менеджера. Им нужны руки и глаза.

Лука повернулся от окна и тихо сказал:

– Мы слишком привыкли покупать радость. Может, пора попробовать её создать?

Через два дня два тяжелых внедорожника, груженных под завязку коробками, стройматериалами и продуктами, свернули с федеральной трассы на разбитый проселок. Весна в этом году была затяжной, холодной. Поля стояли черные, пропитанные влагой, небо висело низко, цепляясь серым брюхом за макушки елей.

До Сосновки добирались пять часов. Последние тридцать километров дороги напоминали полосу препятствий. Герман, сидевший за рулем второй машины, уже не ругался – он сосредоточенно крутил руль, пытаясь не посадить дорогой автомобиль в глинистую колею. Лоск столичного бизнесмена слетал с него вместе с брызгами грязи, летевшими на лобовое стекло.

Интернат встретил их тишиной и лаем огромного лохматого пса по кличке Туман, который сидел в будке у ворот, не смея, однако, выбегать навстречу гостям. Здания были старые, советской постройки, но ухоженные. Побеленные бордюры, чистые дорожки – бедность здесь прикрывали старанием.

На крыльце их ждал отец Ипполит – невысокий, сухонький священник в потертом подряснике и старых резиновых сапогах. Его борода была совершенно белой, а лицо – дубленым ветрами, как у старого моряка.

– Доехали, слава Богу, – улыбнулся он, и от этой улыбки морщины вокруг глаз разбежались лучиками. – А мы уж боялись, развезло дорогу-то. Антоновна, встречай благодетелей!

Директор, Антонина Павловна, женщина строгая, но с уставшими глазами, сразу взяла быка за рога. Никаких церемоний, чаепитий и долгих речей. Разгрузка. Герман, ожидавший, возможно, торжественной линейки, оказался в цепочке передающих мешки с картошкой и коробки с памперсами. Илья и Лука таскали рулоны рубероида.

Вероника осталась в холле. К ней подошла девочка лет десяти. У неё был сложный диагноз, скованные движения, но взгляд – ясный и пронзительный. Девочка протянула руку и потрогала рукав пальто Вероники.

– Мягко, – сказала она с трудом.

Вероника замерла. Весь её столичный лоск, защита, которую она выстраивала годами, рухнула от одного этого слова. Она присела на корточки.

– Меня Вероника зовут. А тебя?

– Дуня, – улыбнулась девочка.

Вечером, когда стемнело, началась настоящая работа. Оказалось, что праздник – это не шарики развешивать. Это мыть полы в храме, потому что у единственной уборщицы радикулит. Это чистить картошку на сто пятьдесят человек в огромных чанах на кухне. Герман, который дома не знал, как включается посудомойка, сидел на низком табурете с ножом в руках и монотонно срезал кожуру с клубней. Рядом с ним сидел Вася – парень из старшей группы, с синдромом Дауна.

– А ты на машине приехал? – спрашивал Вася.

– На машине, – кивал Герман.

– На большой? Красной?

– На черной. И очень грязной теперь.

Вася засмеялся, искренне, заливисто. И Герман вдруг поймал себя на том, что улыбается. Не вежливой улыбкой для партнеров, а просто так.

Суббота прошла в суете. Илья с Лукой и местным трудовиком латали крышу трапезной под моросящим дождем. Вероника помогала нянечкам в отделении для лежачих («Милосердие», как называли этот корпус). Она кормила с ложечки детей, которые никогда не встанут. Сначала её мутило от запаха лекарств и хлорки, от вида искаженных тел. Но потом, когда она встретилась глазами с мальчиком, который не мог говорить, но все понимал, её накрыло волной стыда за свои мысли о «испорченном отпуске».

Самое сложное началось ночью. Пасхальная служба.

Храм при интернате был крохотный, переделанный из старого актового зала, но с настоящим алтарем. Детей, кто мог ходить, привели. Тех, кто был в колясках, привезли. В тесноте, в духоте, среди сотен свечей стояли друзья, привыкшие к просторным соборам или пустым VIP-ложам.

Когда пришло время Крестного хода, отец Ипполит скомандовал:

– Мужики, разбираем коляски! Сами не проедут, грязь.

Илья, Герман и Лука взялись за ручки инвалидных кресел. На улице лил дождь. Настоящий весенний ливень. Дорожка вокруг храма превратилась в месиво. Колеса вязли. Коляски были тяжелыми – в них сидели не малыши, а подростки.

Герман толкал коляску с тем самым Васей. Колеса буксовали. Ноги разъезжались в жиже. Дождь хлестал по лицу, заливал за шиворот дорогой куртки. Вася в дождевике радостно гудел, пытаясь подпевать хору: «Воскресение Твое, Христе Спасе…»

– Давай, родной, давай! – рычал сквозь зубы Герман, налегая всем весом. Это было тяжелее любого фитнеса. Это была борьба с земным притяжением, с собственной брезгливостью, с усталостью.

Илья толкал коляску с Дуней. Он поскользнулся, упал на одно колено прямо в лужу, но ручку не отпустил. Встал, весь в грязи, и продолжил путь. Вокруг пели: «И нас на земли сподоби чистым сердцем Тебе славити».

Когда они, мокрые, грязные, запыхавшиеся, ввалились обратно в притвор храма, отец Ипполит, сияющий, как пасхальное яйцо, уже возглашал:

– Христос Воскресе!

– Воистину Воскресе! – грянул нестройный, но мощный хор детских голосов. Кто-то кричал, кто-то мычал, кто-то просто стучал ладонью по подлокотнику коляски.

И в этот момент Герман посмотрел на свои руки – грязные, с оцарапанными костяшками. Посмотрел на Васю, который сиял от счастья. И вдруг почувствовал, как в груди развязывается тугой узел, который он носил там годами. Узел вечной гонки, конкуренции, страха не успеть, не заработать, не соответствовать.

После службы было разговение в той самой трапезной с уже починенной крышей. Столы ломились не от омаров, а от куличей, крашеных яиц и простой колбасы. Но вкуснее этой еды друзьям не казалось ничего в жизни.

Илья сидел рядом с отцом Ипполитом и пил чай из щербатой кружки.

– Отец, – спросил он тихо, – как вы тут выдерживаете? Каждый день – боль.

– А где её нет, Илюша? – священник огладил бороду. – В миру боли больше, там она от пустоты. А здесь боль есть, но пустоты нет. Здесь Бог близко. У Него здесь приемная.

Вероника спала на стуле, положив голову на плечо Луке. Она так и не смыла тушь, которая потекла во время службы, но лицо её было спокойным, как у ребенка.

Уезжали они через день. Дорогу немного подсушило солнце, которое наконец-то пробилось сквозь тучи. Туман, дворовый пес, провожал машины до ворот, лениво виляя хвостом.

В салоне внедорожника пахло сыростью, воском и чем-то неуловимым – может быть, ладаном, впитавшимся в одежду. Герман вел машину молча. Илья смотрел на проплывающие мимо поля, которые уже начали зеленеть.

– Знаешь, – нарушил тишину Герман, когда они выехали на асфальт. – Я тут подумал насчет того тендера, из-за которого я психовал перед отъездом.

– И что?

– Да плевать на него. Выиграем – хорошо. Нет – значит, не наше. А вот Ваське я обещал кроссовки нормальные привезти. У него нога нестандартная, ортопедические нужны. Надо будет найти.

Илья улыбнулся, глядя на свое отражение в боковом зеркале. Там, за спиной, осталась «Сосновка» – точка на карте, которой не было в их планах, но которая перечертила всю их внутреннюю географию. Они везли туда праздник, думая, что они – дарители. А уезжали с полными карманами света, понимая, что главные подарки получили они сами. И этот «сувенир» не выцветет, не потеряется и не выйдет из моды.

ЧЕРНОВИКИ ВЕЧНОСТИ

«История о молодом специалисте по эффективности, который, пытаясь „оптимизировать“ жизнь одиноких стариков, обнаруживает, что настоящая жизнь не поддается алгоритмам, а старость – это не угасание, а подготовка к главной встрече.»

Никита жил в мире, расчерченном на тайм-слоты, дедлайны и KPI. В свои двадцать семь он уже руководил отделом оптимизации процессов в крупной логистической компании. Его жизнь напоминала идеально настроенный механизм швейцарских часов: подъем в 6:00, пробежка, смузи, работа, саморазвитие, сон. Ни одной лишней минуты. Ни одного случайного движения.

В волонтерское движение «Рука помощи» он попал случайно – корпоративная этика требовала участия в социальных проектах для улучшения имиджа. Никита подошел к делу профессионально: он решил, что просто перечислять деньги – неэффективно. Нужно увидеть процесс изнутри, чтобы понять, как оптимизировать доставку продуктов старикам.

– Вы поймите, – объяснял он куратору в первый день, поправляя умные очки в тонкой оправе. – Если мы составим карту маршрутов и будем использовать курьеров на электросамокатах, мы охватим на 30% больше подопечных за то же время.

Куратор, уставшая женщина с добрыми глазами, молча выдала ему список из трех адресов.

– Просто сходи. Поговори. Им не самокаты нужны, Никита. Им нужен человек.

Никита хмыкнул. «Человеческий фактор» он всегда считал самым слабым звеном любой системы.

Первым в списке значился Фрол Фомич. Старая «хрущевка» на окраине, запах сырости в подъезде и лифт, который, казалось, помнил еще запуск Гагарина. Никита нажал на звонок, мысленно засекая время: пятнадцать минут на визит, не больше.

Дверь открылась не сразу. На пороге стоял старик, похожий на высохшее, но крепкое дерево. Седая борода, ясные, словно вымытые дождем глаза и старенькая, застиранная рубашка, застегнутая на все пуговицы.

– Доставка продуктов, – бодро отрапортовал Никита, протягивая пакет. – Гречка, масло, чай. Все по списку. Могу настроить вам автозаказ, чтобы не ждать волонтеров.

Фрол Фомич улыбнулся, и от этой улыбки морщины на его лице разбежались лучами.

– Проходи, мил человек. Чай пить будем. У меня с чабрецом.

– Спасибо, я спешу. У меня еще два адреса, – Никита посмотрел на часы.

– А куда спешишь-то? – тихо спросил старик. – Время – оно ведь не убегает. Это мы бежим.

Никита все-таки зашел – «для галочки». Квартира Фрола Фомича поразила его своей… тишиной. Здесь не работал телевизор, не гудел холодильник. В красном углу теплилась лампада, освещая темные лики икон. На столе лежала огромная книга с пожелтевшими страницами – Псалтирь.

– Вы тут совсем один? – спросил Никита, оглядывая скромное убранство. – Может, вам радио принести? Или планшет? Можно аудиокниги слушать.

– Зачем? – удивился Фрол Фомич. – Я не один. У меня гостей полон дом каждый день.

Никита насторожился. Деменция?

– Каких гостей?

– Да вот, – старик кивнул на иконы. – Николай Чудотворец заходит, батюшка Серафим. А ночью, бывает, и сам Ангел Хранитель рядом сядет. Мы беседуем.

Никита усмехнулся про себя. «Типичный механизм психологической защиты при социальной изоляции».

Но визиты продолжались. Никита, сам не понимая почему, возвращался к Фролу Фомичу снова и снова. Его раздражала иррациональность старика. Фрол Фомич мог часами смотреть на луч солнца, ползущий по половице, и утверждать, что это важнее биржевых сводок. Он никогда не жаловался. У него болели ноги, протекала труба в ванной (которую Никита починил, вызвав мастера), пенсии едва хватало, но Фрол Фомич всегда был… радостным. Не весело-возбужденным, как коучи на тренингах, а глубоко, мирно радостным.

Однажды Никита застал старика лежащим. Тот тяжело дышал, но в руках держал четки.

– Врача? – Никита схватился за смартфон.

– Не надо, – прошептал Фрол Фомич. – Отец Савватий был утром. Причастил. Я, Никитушка, домой собираюсь. Чемоданы собрал.

Никита огляделся. Никаких чемоданов не было.

– Вы бредите. В больницу надо!

– Дурачок ты, – ласково сказал старик. – Тело – это так, упаковка. Душа домой хочет. Ты вот, Никита, все бежишь, все строишь… А фундамент-то на песке. Черновики пишешь. А жизнь – она чистовик не терпит, переписать не даст.

В тот вечер Никита впервые не пошел на тренировку. Он сидел у постели старика и слушал. Фрол Фомич говорил не о прошлом, как обычно делают старики, а о будущем. О том, что смерти нет, а есть переход. О том, что каждое слово, сказанное в гневе, – это кирпич в стену между тобой и Светом.

– Ты, сынок, думаешь, что ты сильный, потому что у тебя денег много и мышцы крепкие, – шептал старик. – А сила – она в немощи совершается. Когда ты никто, и звать тебя никак, но ты с Богом – ты сильнее всех армий мира.

Фрол Фомич умер через неделю. Тихо, во сне, как и хотел – «непостыдно и мирно». Никита занимался похоронами. Впервые в жизни он столкнулся с системой, которую нельзя было оптимизировать. Ритуальные агенты, документы, кладбищенская глина – все это было грубым, настоящим, неотвратимым.

На отпевании в маленьком храме было всего три человека: Никита, соседка – слепая бабушка Серафима, и какая-то дальняя племянница, приехавшая делить наследство.

Служил отец Савватий – высокий монах с пронзительным взглядом. Когда хор запел «Со святыми упокой», Никита почувствовал, как в горле встал ком. Не тот, от обиды или стресса, а какой-то другой – горячий, плавящий лед внутри.

Он смотрел на восковое лицо Фрола Фомича и вдруг ясно осознал: этот старик в штопаной рубашке был успешнее его. Он прожил жизнь не как черновик, а как шедевр. Он не накопил ничего материального, но ушел богачом, унося с собой любовь и тишину, которой так не хватало Никите.

После похорон Никита зашел в квартиру старика. Племянница уже деловито сгребала в мешки «хлам».

– Вы это куда? – спросил он, указывая на старые книги и иконы.

– На помойку, куда же, – фыркнула женщина. – Квартиру продавать будем. Тут ремонт нужен капитальный, воняет ладаном этим.

– Я заберу, – твердо сказал Никита.

– Да забирайте, мне меньше тащить.

Он прижал к груди старую Псалтирь и простую деревянную икону Спасителя. Они пахли воском и вечностью.

Прошло полгода. В офисе логистической компании многое изменилось. Начальник отдела оптимизации перестал задерживаться до ночи. Он больше не кричал на подчиненных за опоздания. На его столе, рядом с ультрасовременным монитором, стояла маленькая бумажная иконка.

Никита теперь ездил к старикам не по графику. Он подружился с бабушкой Серафимой. Оказалось, что она, будучи слепой, видит людей насквозь лучше любого психолога. Он читал ей вслух ту самую Псалтирь Фрола Фомича, спотыкаясь на церковнославянских словах, а она поправляла его по памяти.

– «Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему даждь славу», – поправляла Серафима, перебирая узловатыми пальцами узелки четок.

– Серафима Ивановна, – спросил однажды Никита, глядя в окно, за которым падал мокрый городской снег. – А почему вы никогда не просите ничего? Ни лекарств получше, ни еды?

Она повернула к нему лицо с закрытыми глазами.

– А у меня всё есть, Никитушка. Христос есть. Ты приходишь. Чего еще желать? Одиночество – это ведь не когда никого нет рядом. Это когда Бога внутри нет. А когда Он есть – весь мир с тобой.

В воскресенье Никита впервые пришел на исповедь к отцу Савватию. Он стоял в очереди, окруженный простыми людьми в пуховиках и платках, и чувствовал себя абсолютно неуместным в своем кашемировом пальто. Ему хотелось сбежать, спрятаться за привычными цифрами и отчетами. Но он вспомнил руку Фрола Фомича – сухую, горячую, сжимающую его ладонь перед смертью.

– Каюсь, – сказал он, склонив голову под епитрахиль. – Каюсь, что жил для себя. Что думал, будто я хозяин времени. Что людей считал ресурсом.

Отец Савватий накрыл его голову тяжелой парчой. В темноте пахло ладаном – тем же запахом, что и в квартире Фрола Фомича.

– Прощаются и разрешаются грехи твои, – прозвучал голос священника, и Никита почувствовал, как с плеч падает невидимый, но невыносимо тяжелый рюкзак, который он тащил все эти годы.

Выйдя из храма, он вдохнул морозный воздух. Город шумел, гудели машины, спешили люди, уткнувшись в телефоны. Но Никита больше не был частью этого бессмысленного броуновского движения. Он остановился, достал телефон и удалил приложение-планировщик.

Затем набрал номер.

– Алло, Серафима Ивановна? Это я. Я сегодня пораньше заеду. Пирогов купил. С капустой, как вы любите. И еще… я нашел запись хора, которую вы просили. Послушаем вместе.

Он пошел к метро, не торопясь, внимательно глядя в лица прохожих. Теперь он знал: каждый из них – не юнит в таблице, а целый мир, который тоже, возможно, ищет путь домой, просто пока еще пишет свои черновики.

РЕСТАВРАЦИЯ НАСТОЯЩЕГО

«Успешный мастер часовых дел Константин Львович умеет чинить сложнейшие механизмы, но десятилетиями живёт со сломанной душой. Древний грех предательства, совершенный в молодости, стал фундаментом его благополучия и его тюрьмой. Лишь встреча с простым священником и старинные часы, которые отказываются идти, подталкивают его к шагу, которого он боялся всю жизнь – к первой настоящей исповеди.»

В мастерской пахло старым лаком, металлической стружкой и временем. Время здесь не текло, как за окном, в суетливом мегаполисе, а капало густыми, тяжелыми каплями: тик-так, тик-так. Стены были увешаны циферблатами – от огромных, с маятниками в человеческий рост, до миниатюрных, карманных, с эмалевыми крышками. Константин Львович, лучший реставратор в городе, сидел, согнувшись над верстаком. В правом глазу у него была зажата часовая лупа, превращающая его лицо в маску киборга.

За окном, в сизой мгле осеннего вечера, мигали красные огоньки пробки. Люди спешили домой, уткнувшись в светящиеся экраны смартфонов, заказывали такси через приложения, листали ленты новостей. А здесь, в полуподвале старого фонда, царил девятнадцатый век.

Константин аккуратно пинцетом подцепил крошечную пружину. Его руки, сухие, с длинными музыкальными пальцами, никогда не дрожали. В профессиональных кругах его называли «Хирургом». Он мог оживить механизм, который молчал сто лет. Но себя оживить он не мог.

В нагрудном кармане его жилета, ближе к сердцу, лежала невидимая, но свинцово-тяжелая плита. Она давила уже тридцать пять лет. С того самого дня, когда его учитель, старый мастер Петр Ильич, слёг с инсультом.

Тогда Константин был молод, амбициозен и беден. У учителя был сын, Миша – талантливый, но слабый, падкий на вино. И была у учителя тетрадь с уникальными чертежами и авторскими наработками, стоящая целое состояние, плюс документы на мастерскую. Когда Петр Ильич потерял речь, Константин воспользовался моментом. Он не украл деньги, нет. Он просто «переписал историю». Подсунул на подпись доверенность, потом ловко оформил бумаги так, что мастерская отошла ему, а не сыну. А тетрадь… тетрадь он просто забрал.

Миша, лишившись отцовского стержня и дела, спился окончательно и сгинул где-то в начале нулевых. Константин же стал мэтром. Он построил империю на украденном фундаменте. Он оправдывал себя годами: «Я спас дело! Мишка бы все пропил за неделю. Я сохранил наследие». Но по ночам, когда город затихал, наследие душило его.

Дверной колокольчик звякнул, разбив тишину. Константин вздрогнул. Обычно клиенты звонили заранее.

На пороге стоял священник. Высокий, худой, в поношенной рясе и куртке поверх неё. В руках он держал большой сверток, замотанный в клетчатый плед.

– Добрый вечер, – голос у священника был тихий, немного скрипучий. – Простите, что без записи. Мне сказали, только вы можете помочь.

Константин снял лупу, потер переносицу.

– Мы закрываемся через пятнадцать минут. Что у вас?

Священник подошел к столу и бережно развернул плед. Там лежали настенные часы. Корпус из темного дуба, резьба в виде виноградной лозы. Константин сразу узнал работу. Это был стиль конца девятнадцатого века, школа Буре, но с доработками… Господи.

Он узнал эти часы. Они висели в кабинете Петра Ильича. Те самые, что пропали во время хаоса после похорон мастера.

– Откуда они у вас? – хрипло спросил Константин.

– Принесли прихожане, – вздохнул священник. – Нашли на чердаке у родственников. Говорят, они молчат уже лет тридцать. Мы хотели их в трапезную повесить, но они стоят намертво. Я – отец Порфирий, служу тут неподалеку, в храме Святителя Николая.

Константин коснулся холодного дерева. Сердце пропустило удар. Это был знак. Немой укор из прошлого.

– Оставьте, – сухо сказал он. – Я посмотрю. Но это будет дорого.

– Мы понимаем, – отец Порфирий смущенно поправил крест. – Нам собрали немного пожертвований…

– Денег не надо, – перебил Константин, сам удивившись своим словам. – Если починю – возьму… молитвой. Идите.

Священник ушел, а Константин остался наедине с часами. Он вскрыл корпус. Механизм был забит пылью, смазка превратилась в камень. Но главное – между шестернями застрял посторонний предмет. Маленький, сложенный вчетверо листок бумаги.

Константин пинцетом извлек его. Бумага пожелтела, крошилась. Он развернул её под ярким светом лампы. Почерк был нетвердый, дрожащий – писали явно после первого удара. Это была записка Петра Ильича.

«Костя, я знаю, что ты смотришь на мои чертежи. Я вижу твою жажду. Не бери грех на душу. Мастерская – тлен. Мишу не бросай. Если возьмешь силой то, что дается любовью, часы твоей жизни остановятся».

Константин выронил листок. Он думал, старик не видел. Думал, что тот был в беспамятстве. А он всё знал. И молчал. Оставил записку в любимых часах, надеясь, что ученик найдет её, когда будет проводить профилактику. Но Константин тогда так спешил оформить бумаги, что к часам даже не прикоснулся.

Тридцать пять лет он жил с иллюзией, что он – спаситель бизнеса. А на самом деле он был просто вором, которого пожалела жертва.

В ту ночь он не пошел домой. Он сидел в кресле и смотрел, как за окном занимается серый рассвет. Свинцовая плита в груди раскалилась добела. Ему стало физически трудно дышать. Воздух входил в легкие, но не насыщал. Казалось, он умирает. Не от инфаркта, а от пустоты.

Утром, не брито, в том же жилете, он вышел на улицу. Ноги сами понесли его к небольшому белому храму в глубине дворов, окруженному старыми тополями. У ограды сидел бродячий пёс, рыжий, с рваным ухом, и внимательно смотрел на Константина умными глазами, словно проверял пропуск.

В храме шла Литургия. Людей было немного. Пахло ладаном и теплым воском. Константин встал в угол, спрятавшись за колонну. Ему казалось, что все смотрят на него, что на лбу у него горит слово «ПРЕДАТЕЛЬ».