Разрешаю ненавидеть

Даже не оборачиваюсь.

— Иди куда шёл.

Но Мира, конечно же, не может промолчать. Она начинает нести несвязный, но очень эмоциональный текст про фею, накидку, Новосиб, злых дяденек-таксистов и работающую маму. И Акимов, о боги, ещё и садится на корточки перед ней и СЛУШАЕТ. Внимательно, кивая. Я тупо наблюдаю за этой сценой.

Мира заканчивает свой рассказ, а Акимов встаёт, отряхивает колени, смотрит на меня.

— Я отвезу.

— Ура! Мы успеем! — радостно вскрикивает Мира.

— Отстань, пожалуйста, — говорю я, мне даже сил на раздражение не хватает.

— Чего ты ломаешься? — спрашивает он без издёвки. — Во сколько у неё выступление?

— Ни во сколько!

— В четыре! — одновременно со мной выпаливает Мира.

— Мира!!!

Акимов даёт Мире ладошку, и она с радостью её отбивает. Кокетка мелкая! И предательница!

— Вы не успеете ни на автобусе, ни на электричке, — констатирует он, глядя на падающий хлопьями снег. — С учётом того, что ещё до самого ледового дворца надо добраться и явно переодеться. Либо вообще не уедете, либо опоздаете. Выбор за тобой.

— И на чём ты предлагаешь нам ехать? — скептически поднимаю бровь и складываю руки на груди.

Он достаёт из кармана ключи и трясёт ими, как колокольчиком. Вот и весь ответ.

— Я не сяду к тебе в машину! И сестру тем более не посажу!

— Почему? Мне уже восемнадцать. У меня есть машина. И, соответственно, права.

— Ага, купленные, — фыркаю я.

— Нууу, допустим, частично, — он пожимает плечами. — Но это не отменяет факта, что я хорошо вожу.

Мира дёргает меня за куртку.

— Яя, ну поехали, поехали, пожалуйста! Я хочу на машинеее!

— Мира, перестань!

А Акимову говорю четко и ровно:

— Я ни за что в жизни не сяду к тебе в машину!

Склейка, блин! Через пять минут я сижу на переднем сиденье чёрной ауди. Мира, довольная, устроилась сзади. Акимов её пристегнул обычным ремнём — детского кресла у него, естественно, нет. Будем надеяться, что пронесёт. Он и меня пристегнул ТОЖЕ, потому что как-то не сразу получилось вообще найти, чем пристегиваться. И было катастрофически неловко и некомфортно, когда Акимову пришлось перегнуться через меня, чтобы нащупать этот чёртов ремень. Так близко, что его волосы оказались прямо перед моим лицом. Я даже задержала дыхание.

Погода была отвратительная. Видимость — метров пятьдесят, не больше. Я сидела, вцепившись пальцами в сиденье, и страшно переживала, что эта шпала нас с сестрой угробит. Но он вёл… нормально. Внимательно, сосредоточенно, не нарушая правил. То ли потому, что в машине была Мира, то ли он и правда был аккуратным водителем.

Мы ехали уже минут двадцать, но Мире быстро стало скучно. Она уже и сок попила, и песню спела, и ногой об моё кресло постучала.

— Мира, пожалуйста, перестань, — не выдержала я.

— Ты забыла мой планшет! — заныла она.

— Если его нет в ТВОЁМ рюкзаке, значит, забыла его ТЫ. В окно вон посмотри.

— Там снееег!

— Ну вот и попрощайся со снегом заодно.

Краем глаза вижу, как Акимов улыбается и тихо хмыкает.

Потом он говорит уже мне:

— Там в бардачке планшет валяется. Можешь включить ей мультики, если хочешь.

У меня, кажется, есть принцип — не соглашаться ни на что, что предлагает Акимов. Но когда дело касается спокойствия Миры… Себе же дороже.

Лезу в бардачок. И из него мне прямо на колени выпадает… это что? Кусок чёрного кружева? Нет. Это… женские трусы. Какой капец!

Я взвизгиваю. От неожиданности и от брезгливости. Мира, испугавшись моего крика, тоже орет. Акимов дёргается за рулём и чертыхается.

— Ярослава! Нельзя так орать и дёргаться, когда кто-то машину ведёт! Особенно в таких условиях! — его голос резкий, но больше испуганный, чем злой.

Я, пылая от стыда и отвращения, шиплю:

— А как я должна реагировать, когда мне на колени падают ЧЬИ-ТО ТРУСЫ?!

Акимов смотрит на предмет на моих коленях, и на его лице мелькает сначала недоумение, потом легкая досада.

— Ну не орать же, — бормочет он, приглушая звук. — Это ж не оружие массового поражения. Выкинь и всё.

— Фу! Я не буду к этому прикасаться! Непонятно, с кем ты спишь! Они явно не в своём уме, и возможно, у них ещё какие болезни есть!

Он закатывает глаза, тяжело вздыхает. Резко берёт эту вещь с моих колен, приоткрывает своё окно и выкидывает.

— Вот и всё. Довольна?

Молчу, пока ищу Мире мультики. Я в свои почти семнадцать отлично понимаю, что конкретно делают женские трусы в машине у Акимова. И не то, чтобы не знаю, что каждая третья, если не вторая с удовольствием бы с ним... ну... короче понятно что! Да, он объективно не урод, хоккеист, шпала вонючая, уже при машине и точно при деньгах. Но мне все равно не понятно, для меня это фу!

Передаю планшет Мире:

— Что нужно сказать?

— Спасибо… — она берёт его, а потом шепчет, но так громко, что Акимов точно слышит: — Яя, а как его зовут?

— Ак… — я запинаюсь. — Саша.

Мира громко и с особым старанием, делая акцент на букве «ш» говорит:

— Спасибо, Саша!

Дальше ей становится неинтересен весь окружающий мир. Начались мультики.

Акимов бросает на меня хитрый взгляд.

— Надо же… Ярослава Соболева знает, как меня зовут.

Игнорирую. Надеваю наушники, включаю музыку на своём телефоне, утыкаюсь в окно. В целом мы больше почти не разговариваем всю дорогу.

У Миры выступление через двадцать пять минут после нашего приезда. Мы успеваем. Фу-у-х. Выскакиваем у ледового дворца. Акимов почему-то выходит вместе с нами и провожает до раздевалок, хотя я очень прошу, чтобы он отстал. Он никак не реагирует и несёт сумку с коньками.

Мира выступает. Я стою у бортика, снимаю на телефон, чтобы потом отправить отцу, показать Ольге Ивановне. Ну и скинуть Тамаре, конечно. Которая точно скажет: «Не могла нормально, что ли, снять? Криворукая. Всё трясётся. Как это вообще показывать?» Но мне уже пофиг. Потому что сделать она мне за это ничего уже не сможет. Договор работает.

После выступления, когда я вывожу переодетую счастливую Миру из раздевалки, Акимов останавливает нас. И дарит Мире… маленький букетик. Совсем крошечный, явно детский. Сестра вся расплывается в улыбке, розовеет, гордо оглядывается по сторонам: все видят, как красивый взрослый мальчик дарит ЕЙ цветы!

Пока Мире и её группе что-то рассказывает тренер, я подхожу к Акимову, который, как оказалось, не ушёл, а ждал.

Как-то очень жалко и слабо спрашиваю:

— Зачем ты это делаешь?

Он смотрит на меня, делая вид, что не понимает:

— Ты про что?

Я рисую в воздухе непонятную фигуру:

— Ну вот это. Подвозишь. Ждёшь. Сестре букет приносишь…

Он ухмыляется:

— Ты уж загнула. Прям «букет». Так, букетик.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Чувствую, как внутри поднимается едкая смесь недоверия и раздражения.

— В чём ПОДВОХ, Акимов?

Парень вздыхает, будто устал от моей подозрительности.

— Да господи, нет никакого подвоха! Надо было помочь — я помог. В чём проблема?

Потом, будто невзначай:

— Может, в «Мак» зайдём перед обратной дорогой? Жрать охота. Вы ж тоже, наверняка, проголодались.

Я уже почти ору, не выдерживая всех событий и нового амплуа этого придурка, которое совершенно не понимаю.

— Акимов!

Он разводит руками, его лицо выражает искреннее недоумение.

— Да чего ты вечно орёшь? Нет никакого подвоха, Яра. Короче… понимаю, что ничего хорошего ты от меня не видела и не слышала. Но я же сказал, что изменился. И вроде бы давным-давно тебя не задевал. Новый год не считается — я не знал, что соседка ваша выйдет, это не намеренно было. Но в остальном — я тебя не трогаю. Вообще. Мы никак не общаемся. Ну помог я тебе и твоей сестре. Да я бы и не знаю, Борису из вашего класса тоже бы помог, если бы он так стоял. Что ж теперь? Ну был раньше дебилом. Неужели я таким и останусь в твоих глазах навсегда?

Он говорит очень просто, без выпендрежа, почти с досадой. И в его словах есть какая-то… доля логики.

— То есть… я тебе ничего не должна? И ты по-прежнему меня не трогаешь? — переспрашиваю я, всё ещё не веря.

— Да! — он уже начинает раздражаться. — Я лично тебя пальцем не трону, говорил же уже! А по поводу «должна» — достаточно просто «спасибо». Ну хочешь, можешь в щёку поцеловать ещё, я не знаю… — он машет рукой, как бы отмахиваясь от глупой шутки.

Ага, щас. Да я скорее об эту стену ударюсь, чем к нему прикоснусь.

— Спасибо, Акимов. А вот в щёку тебя пусть целует та, чьи трусы ты из окна выкидывал.

Он прыскает и прищуривается, глядя на меня.

— Ревнуешь?

— Ты точно больной.

— Что по «Маку»? Или домой едем?

— Нас заберёт мама Дёмы. Я уже с ней договорилась.

Думала, он разозлится или начнёт подкалывать. Но парень только пожимает плечами.

— Во сколько?

— Через два часа. Мы здесь, в фойе подождём. Спасибо, правда. Поезжай.

В этот момент возвращается Мира. Подходит, берёт меня за руку и заявляет:

— Я тааааак хочу кушааааать, Яя!

Акимов не может сдержать усмешку. И, конечно же, через пять минут мы идём в «Мак», потому что Мира тут — командир. Она решила, мы исполняем.

Там после еды меня странно разморило. Наверное, сказывалась усталость от всего этого бега, от стресса, от эмоций. Я сидела, прислонившись к стене диванчика, и в какой-то момент мои веки сами собой сомкнулись.

Просыпаясь, чувствую: с одной стороны у меня мягкая стенка дивана, а с другой… что-то тёплое и пахнущее чем-то приятным. Кажется, я щекой прислонилась к Акимовскому плечу. И его рука лежит у меня на талии, слегка придерживая.

Дёргаюсь, как от электрического разряда, и открываю глаза. Он быстро наклоняется ко мне, неприлично близко. Его тёмные глаза смотрят прямо в мои, и в них плещется весёлое, почти озорное торжество.

— Привет, спящая красавица, — говорит он тихим, бархатистым голосом.

Я отпихиваю его, отодвигаюсь. Он убирает руку, не сопротивляясь.

— Откуда?.. Нафига ты… свою лапищу на меня положил? — шиплю я, чувствуя, как горят уши.

Он просто ухмыляется, ничего не комментируя. Зато Мира не остаётся в стороне.

— Яя, ты уснула!

— Я просто устала, — бормочу я, потирая глаза.

— Да ты вырубилась минут на пятнадцать, всего-то, — поясняет Акимов.

— Понятно.

Мира, доедая мороженое, смотрит на Акимова с важным видом.

— Саша, а у тебя есть невеста?

Ага, да, Мира. Где-то ходит без трусов, наверное.

Акимов по-доброму улыбается:

— Не-а. А что?

— Просто так… — говорит Мира, но по её хитрющим глазкам видно, что она что-то задумала.

— Ну, хочешь, ты будешь моей невестой, Мира? — играет он с ней.

Мира делает грустное лицо:

— Я не могу… Я уже невеста Дёмы…

Акимов еле сдерживает смех:

— Эх, не успел.

Мира тут же переводит взгляд на меня:

— Яя, ты можешь быть невестой Саши!

Давлюсь лимонадом, который как раз решила допить. Акимов теперь уже вовсю ржёт.

— Боюсь, Мира, так не получится, — говорит он, закашливаясь от смеха.

Мира искренне возмущается:

— Почемууу? Яя — красивая?

Акимов только открывает рот, как Мира сама отвечает:

— Карасивая! Ой, красивая!

Придурок продолжает угорать:

— Какие интересные у тебя критерии, Мира.

— Кри… ктер… чего? — не понимает она.

Мне почему-то в голову приходит цитата из старого мультика «Принцесса-лебедь»: «Только красота важна для тебя, Дерек?» А он такой: «А что ещё?» Думаю, девушек, которые оставляют в машине трусы, Акимов выбирает именно по этому принципу.

Тут на телефон приходит сообщение. Я буквально выдыхаю от облегчения.

— Мира, одевайся. Тётя Оля приехала.

— Ура!

Поворачиваюсь к Акимову.

— Спасибо тебе ещё раз. И за то, что довёз, и за «Мак».

Мира, надевая куртку, добавляет:

— И за цветочки!

Акимов встаёт, чтобы помочь мне надеть куртку. Я резко отшатываюсь.

— Я сама.

— Понял, — поднимает руки вверх, будто сдается.

Мы прощаемся. Мира, вся такая деловая, даже жмёт ему руку. То есть лапу. Он выходит вместе с нами, салютует мне двумя пальцами от виска и уходит в другую сторону, к парковке.

Ольга Ивановна уже ждёт в машине. Видя салютующего и уходящего Акимова, она поднимает бровь.

— О, Яра, а это кто? Друг?

— Нет, — говорю я одновременно с Мирой, которая радостно добавляет:

— Это жених Яи!

Ольга Ивановна смотрит на меня с лёгким удивлением и интересом. Чувствую, как краснею до корней волос.

— Не слушайте её, пожалуйста, — бормочу я. — Он просто помог нам добраться. У Миры уже фантазии.

Ольга Ивановна, тактичная, как всегда, видит моё смущение и мягко уводит тему:

— Мира, ну как выступила? Рассказывай!

Обратная дорога была долгой и мучительной. Снегопад только усилился, пробки везде. Даже Тамара, которой обычно было пофиг, пару раз написала: «Где вы?».

А я, сидя в тёплой машине Ольги Ивановны, глядя на заснеженные обочины и мигающие маячки аварийных машин, начала неожиданно для себя переживать. За Акимова. Он же поехал обратно один, в такую погоду. Аварий на трассе — куча, некоторые выглядели страшно. А у него дед на дороге погиб… Мысль засела в голове и не отпускала.

Короче, я не выдержала. Открыла наш диалог в телеграме, где последнее сообщение было аж прошлой зимой. Написала коротко:

Я: Ты доехал?

Он очень долго печатал. Я уже начала представлять худшее, сердце колотилось где-то в горле.

Наконец пришел ответ:

Урод: Я остался у себя на квартире в Новосибе. Не поехал в Бердск.

И следом, почти сразу:

Урод: Переживаешь за меня?))

Богатенький мудак. У него там своя квартира, оказывается. Не стала отвечать. Раз жив-здоров, то и ладно. Но какое-то странное чувство облегчения всё же разлилось внутри.

Естественно, позже я пересказала все наши приключения Дёме. Мы сидели у него, пили какао, а я докладывала каждую деталь, особенно про трусы.

Он слушал, периодически хмыкая, а когда дошло до трусов — ржал так, что чуть не поперхнулся.

— И я смотрю, тебя это зацепило, Яра. Прямо успокоиться не можешь.

— Ну это же фу!

— Вот вырастешь — и поймёшь, что это очень даже не фу, — подмигнул он.

— Пфф, взрослый нашелся.

— Ну, опыт имеется, — загадочно говорит он.

— Фу, пожалуйста, только не начинай!

— Хорошо, не буду рушить твою детскую психику, — сдался он, улыбаясь. Потом его лицо стало серьёзнее. — Но Акимов… интересно себя ведёт, это да. Люди так не переобуваются без причины...

— Вот! И я о том же! Я не могу в это поверить. Люди не меняются так резко.

— Ну, знаешь… — Дёма задумался, покручивая кружку в руках. — Могут. Опять же если есть причина. Он с того времени… много чего пережил. Смерть деда, другую страну, возвращение… Но взять хотя бы вот вашу поездку — я могу дать объяснение. Да и его общему поведению тоже. Только вот тебе не зайдет...

— Что? Что он внезапно начал помогать сирым и убогим? — я фыркнула.

Дёма посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом вздохнул и сказал то, от чего у меня в голове на секунду зашумело:

— Что он втюрился в тебя, дурында.

Я открыла рот. И в таком положении осталась. Да бред! Полный, абсолютный бред. У него там куча девок, которые оставляют в машине нижнее бельё. Он почти два года методично издевался надо мной. А тут — бац! — и воспылал высокими чувствами? Это же полная, абсолютная ерунда!

Собираюсь всё это высказать Дёме, но он опережает:

— Ты красивая девчонка, Ярик. Умная. Интересная. Даешь отпор, хоть сама этого и не замечаешь.

— Ага, ты так говоришь, потому что со мной дружишь, — отмахиваюсь я, но внутри что-то ёкает.

— Это понятно. Но что ж, я слепой, что ли, совсем? — он улыбается. — Если бы в школе у тебя всё началось чуть иначе… ну, в смысле, вообще иначе… то за тобой бы бегали, и не только Акимов, поверь мне. Просто ярлык, который прилип к тебе тогда, два с половиной года назад, — он остался. Ну или… — он прищурился, — …ты просто выросла из гадкого утёнка в лебедя, а Акимов прозрел. Но что-то я очень сомневаюсь, что ровно до десятого класса ты была «страшной».

Сижу, переваривая его слова. Они кажутся такими дебильными.

— Ты серьёзно так думаешь?

— Да я бы на это всё поставил, — уверенно говорит Дёма. — Акимов явно к тебе неровно дышит. Смотрит на тебя, когда ты не видишь. Приходит к тебе на Новый год. В снегопад готов в Новосиб везти. Вопрос в другом: что по этому поводу думаешь ты?

Молчу. В голове каша. Прошлое — его насмешки, «шляра», пугалки в сообщениях, испорченные оценки— смешивается с настоящим: его спокойный голос в машине, детский букетик для Миры, его рука, аккуратно и осторожно лежавшая на моей талии, когда я спала…

— Мне он противен, — наконец выдыхаю я. — И пусть он изменился, как утверждает, и не трогает меня… но прошлое не сотрёшь. Я никогда не могу это просто взять и забыть.

Дёма кивает, понимающе.

— Ну, вот я думаю, что он тоже не дурак. И прекрасно понимает, что у него с тобой — без шансов. Поэтому и держит дистанцию, как ты и просила. Просто помогает, когда надо. Или пытается… искупить что ли.

Блин. Неужели Дёма прав? В целом, если подумать, многие моменты на это указывают. Но Акимов — последний человек на земле, с которым я бы даже дружить начала, не то что… встречаться. И он лично мне обещал, что меня не тронет больше. А через два с небольшим месяца он вообще выпустится и точно свалит куда-нибудь учиться или играть. И на этом всё закончится.

Нда уж. Ну и ну. Ситуация.

Название главы — строчка из песни Miyagi, GaoDagamo, Nesvyat «На уверенном»

Глава 12. Веришь или нет — этому не будет конца...

POV Яра

Как я там говорила? Акимов лично мне обещал, что больше никогда не будет меня трогать. Так вот это фактическая ошибка. Потому что было не так. Он мне сказал: обещаю, что ЛИЧНО Я тебя не трону. Обещал — сделал, как говорится. Он же всегда сдерживает обещания...

Я не видела его, кажется, с мая, а уже шёл июнь. Он сдал ЕГЭ досрочно, как тот, кому нужно участвовать в плей-офф и не отвлекаться ни на что. Поэтому после той мартовской поездки мы особо не пересекались. Насколько мне было известно, на последнем звонке его не было, на выпускной он тоже не собирался. Викуля даже смирилась с тем, что её любовь никогда не случится, и решила дать шанс Пашку. Кажется, потому что больше желающих особо не было. Ну, по крайней мере, это Дёма так угорал и говорил, что Пашке, конечно, не завидует.

И если в апреле я ещё периодически прокручивала наш с Дёмой диалог по поводу внезапно вспыхнувших чувств Акимова ко мне, то с исчезновением моего неожиданного поклонника (который был таковым только на словах Дёмы и, возможно, даже не подозревал об этом) я об этом думать как-то перестала. Стало проще.

Была уже середина июня, начались каникулы, но я ходила в школу, потому что мы оформляли декорации к выпускному одиннадцатого класса. Дома всё было спокойно — договор, заключённый между мной и Тамарой, действовал железно. Она практически жила у своего хахаля или же они снимали квартиру — детали мне не были известны, да и плевать. Конечно, мачеха старалась проводить время с Мирой, но всё равно в процентном соотношении получалось так, что с сестрой жила больше я и воспитывала её, соответственно, тоже я.

Ребёнок воспитывал ребёнка.

Только я уже дитем не была. И не по причине того, что мне осталось чуть меньше года до совершеннолетия, а потому что всё для меня изменилось ещё в четырнадцать.

Сейчас из рейса вернулся отец, и они втроем уехали на отдых, планировали вернуться только в начале июля. Как всегда меня звали тоже, но я, естественно, отказалась. В этот раз мотивировала тем, что нужно начинать готовиться к сдаче ЕГЭ. Это, кстати, правда, я уже нашла репетиторов. И у меня было накоплено достаточно денег, чтобы оплачивать занятия. Ещё я надеялась подкопить на дорогое обучение по дизайну, чтобы это стало жирным плюсом в копилку для поступления в университет.

Короче, всё было нормально. Меня ждало спокойное лето с Мирой, Дёмой и периодически с его друзьями. Ольга Ивановна планировала поехать в Питер и позвала меня с собой и Дёмой. Отец дал добро. Ведь спросила она разрешение именно у него, к огромному неудовольствию Тамары, конечно же.

Не знаю, кстати, как Тамара не боялась, что Мира доложит отцу, что мы живём с ней практически одни. Но малышка ни разу и словом об этом не обмолвилась. Умная девочка. Инстинкт самосохранения, видимо, включается рано, когда растешь в нашей семейке.

Всё было нормально ровно до одного момента, который потом долго не давал мне спокойно жить. И скорее всего, и сейчас оказывает... так скажем... остаточный эффект. Как шрам, который не болит, но напоминает о себе.

Восемнадцатое июня. Мы делали декорации, одиннадцатиклассники вечно что-то репетировали, так что это был уже достаточно обычный день, как и все в эту неделю. Я пошла в подвал, чтобы притащить две огромные заготовки. Они были лёгкими — из пенопласта, — но по размеру не умещались в кладовку, потому что там и так было полно всего. Поэтому нам выделили угол в подвале. Тусклая лампочка, запах сырости и старых вещей — классика.

Я подвинула ближе к выходу заготовки и решила, что надо взять ещё пару рулонов ватмана. Повернулась спиной к двери, потянулась на носочках... И тут дверь захлопнулась с глухим звуком. Резкий щелчок щеколды — металлический. Сердце провалилось куда-то в кроссовки. Я медленно выпрямилась. Из тени, от стойки со старыми партами, вышли двое.

Мон и Ромыч.

Свет лампочки падал на Мона сверху, делая его тупое, квадратное лицо ещё более грубым. Он ухмылялся. Ромыч стоял чуть сзади, нервно переминаясь с ноги на ногу, его взгляд метался между мной и дверью.

— Не думается ли тебе, Шляра, — начал Мон, растягивая слова, — что ты как-то хорошо жить начала? А? Обзавелась е**ырем и думаешь, что все забыли, что ты из себя представляешь?

Голос у него был сиплый, гнусавый. Я начала холодеть изнутри, будто меня медленно заполняли жидким азотом. Ноги стали ватными.

— Ч-что вам надо? — выдавила я. Звук собственного голоса показался мне жалким голоском той самой запуганной восьмиклассницы, которой я уже не была.

Или была?

— Что мне надо, я сейчас сам возьму, понятно, сучка? — Он сделал шаг вперёд.

Я инстинктивно отпрянула, спиной упёрлась в холодную бетонную стену. Глазами метнулась к Ромычу — может, хоть в нём проснётся что-то человеческое? Но он отвел взгляд, уставился в пол, и так и продолжал стоять у двери, словно надзиратель.

Слабак. Тихий, трусливый.

— Мон, — снова начал он, голос дрогнул. — Ты чё...

— Заткнись и иди держи её, — рявкнул Мон, даже не оборачиваясь.

Ромыч вздрогнул.

— Может, всё-таки... — пробормотал он, но это было уже не сопротивление, а просто лепет.

— Я сказал — иди сюда, возьми вот и камеру включай, — Мон уже доставал из кармана телефон. — Аким запросил видеоотчёт. Любит он такие... сувенирчики.

При упоминании этого имени во мне что-то окончательно рухнуло. Не удивление — нет. Тупое, ясное понимание. Разочарование. Я же ему поверила, решила, что он все-таки нормальный, даже как будто простила...

Так вот как. Чужими руками. Он же так уже делал раньше. Режиссёр-постановщик. Остаётся чистеньким.

Мой мозг, обычно хорошо соображающий и лихорадочно генерирующий, сейчас просто буксовал на месте. Мысли разбивались о стену паники. Я могла только смотреть, как Мон приближается, и чувствовать, как дыхание сбивается, становится частым и поверхностным. Даже крикнуть не могла. Вся сжалась.