Как провожают пароходы. Путешествия в поиске себя

Костя хмыкает:

– Здравствуйте, штурмана! – раздаётся ответный восторженный рёв приветствия. – Вольно, продолжайте. Старшина – обеспечивающий.

Разворачивается на выход. К Косте, услышав шум в коридоре, бежит командир роты с докладом. Пивоваров лениво машет рукой. Мол, ладно, расслабься. Командир настаивает:

– Товарищ полковник! Разрешите остаться до окончания мероприятия!

Костя, наклоняясь к нему, театральным шепотом, который слышен всем, произносит:

– Иди… иди отсюда. Сам. И поскорее. – и, громче, – Пока тебя не послали!

И вот всё это позади. Как и короткое сидение в резерве кадров, где ты ждёшь направления на судно. Оно определено, и ты, с чемоданом, уложенным женой, идёшь через порт на самое-самое первое твоё судно. Ты – штурман, тебя там ждут, как помощника капитана!

И вот ты идёшь по порту, в новенькой форме, с золотыми галунами на погонах, в руке чемодан, в голове – мысли о том, как тебя встретят, какой он, твой капитан, надолго ли в рейс, с опаской думаешь: что спросят, сумеешь ли? Начинаешь судорожно вспоминать всё, чему учили, вплоть до второго закона Ньютона, машешь обречённо свободной рукой и прибавляешь шаг. А за спиной – дом, в котором ты живёшь. И его видно.

Его видно и тогда, когда судно входит в Золотой Рог и, иногда, прямо при швартовке, с бака, кажется, что если внимательнее присмотреться, то в окнах ты увидишь жену, держащую на руках твоего ребёнка. И ты не оборачиваешься. Просто идёшь на судно. Теперь – дом там.

А на судне, после сумбурного приёма дел (сменщик спешит и уже навеселе) тебя спрашивают вовсе не то, чему учили, и уж подавно не второй закон Ньютона, а заставляют ну, например, печатать судовую роль. И ты, прежде никогда вживую не видевший пишущей машинки, садишься за неё и, заправив десяток листов под копирку, с остервенением бьёшь по клавишам. Это сейчас, разбалованный компьютером третий помощник может безболезненно удалить любую допущенную ошибку в тексте, а тогда приходилось с матами вытаскивать недопечатанный текст и отправлять его в урну: пограничники и портнадзор не допускают ни одной ошибки в судовой роли.

Береговая суета подходит к концу, несколько стояночных вахт за плечами, ты уже знаешь, где и как оформлять отход, и благополучно оформил его. Судно отходит от причала, покидает порт. Последний взгляд на дом с рейда (не удержался), иду в каюту. Через два часа – первая ходовая вахта. На меня с уважением смотрит пассажир, третий помощник, который ещё «новее» меня. Он следует на своё первое судно, которое ждёт его в Олюторском заливе. Он знает, что, судя по времени, скоро меня ожидает эта самая первая самостоятельная ходовая вахта. То, для чего меня учили шесть лет. И смотрит мне вслед, как смотрел бы вслед тореадору, идущему на арену.

Если бы меня спросили сейчас: «Ну, и как она прошла, эта твоя первая вахта?» Я бы не ответил. Не помню. Четыре часа прошли быстро, но в напряжении от излишней нервозности, в исполнении знакомых манипуляций, действий и решений. Без промашек тоже не обошлось. Пару раз на мостик поднимался капитан. Это естественно. Ещё помню, что после заполнения судового журнала я спустился в каюту и вскорости заснул. Напряжение от ответственности. Осознание того, что ты, именно ты, ведёшь это судно и оно слушается твоих команд, что именно ты сейчас в ответе и за него, и за экипаж, и за безопасность груза. Всё это, когда отпускает, может и сморить.

Про тайну

Мимо тёщиного дома

Я без шуток не хожу

Круглый год.

(Японское хокку)

Было время, жил я у тёщи в примаках. Кто пробовал, тот от воспоминаний суровеет. И движение такое руками делает, как будто АКМ кулаками сжимает. Впрочем, нормально жил. Не ругались. А чего зря ругаться, если и так в постоянных контрах? Ну, изредка, сугубо для разминки плеснёт девятый вал и снова мир, как на советско-китайской границе в семидесятые годы.

Дом как дом. Сплошь профессура, партработники и моряки. Эдакий странный для любого, но не портового города симбиоз. Хороший дом, добротный. Можно хвастаться, что третья квартира – на третьем же этаже. Пусть дураки завидуют. А умные знают, что на первом этаже никто не живёт, там магазин. А дальше – по две квартиры на лестничной площадке. По соседству – кафедра военно-морской подготовки любимой бурсы. Зыканское место.

Дом, двор, косогор. За косогором – железная дорога, а за ней – порт, рукой подать. Слышно, как цепи у береговых кранов при погрузке-выгрузке звенят. Ночью прожектора безудержно и постоянно светят, поэтому книги всякие можно читать без фонарика и фокусы карточные показывать. Видать, по этой самой причине туда и поселили профессуру, партработников и моряков: морякам – до порта один кенгуриный скачок, ежели ночью по тревожному свистку на судно вызывать будут; профессуре удобно самообразованием круглосуточно заниматься, ну, а партработникам – то, что осталось, что привычней партийной натуре. И все довольны, и жизнь кипит. А по ночам с железной дороги только и слышно по громкой связи:

– Дежурная!

– Слушаю!

– Куда состав подавать?

– На тринадцатый брянский!

В ночи это ободряет. Как крик «В Багдаде всё спокойно!»

Когда уходил в рейс, старался не смотреть на берег: тоскливо видеть дом, в котором живёшь и отчётливо понимать, что увидишь теперь его нескоро.

Срослись, сроднились, притесались жители дома и к порту, и к паровозам. У Витьки Мацака, соседа, даже телефонный номер был похож на номер диспетчера железной дороги. Поэтому Витька по ночам имел счастье регулярно и бурно общаться со сцепщиками, прорабами, бригадирами и прочими специалистами рельсов и шпал. Он беззастенчиво посылал их в даль голубую, а, если терпение окончательно лопалось, то на тринадцатый брянский.

Так вот. Косогор. Это ж место – ого-го! Ну, ни пить же пиво в беседке со старушками? С ними скучно, а с косогора – панорама. Тут тебе маневровые суетятся, а подальше – судно на выход из порта чапает. За границу или так, по домашним делам, на Чукотку. Подводная лодка раненным дельфином кричит, чайка в небе вторит… В общем, картина «Какой простор!» в стиле соцреализма. Травка опять же. Мягко.

И вот как-то собрались на травке будущий доктор наук, будущий кандидат того же, будущий капитан, будущий заведующий отделением полостной хирургии в краевой больнице, будущий гражданин Австралии и Гриша Клебанов пива попить. Гриша Клебанов – уникум. Он вам и доктор, и кандидат и много чего ещё в одном лице. То в Сиэттл в корпорацию «Боинг» мотается, то в морском университете работает. Так что ничего определённого про него сказать не могу: разносторонне развитая личность. Даже есть подозрения, что он лётчик. Или, на определённые худые части тела, архитектор. В общем, босяцкая компания. Разнузданная и до пива жадная.

Сидим, пьём. Все сосредоточенно в процесс ушли. Зав. отделением с капитаном в сычей играют, отрыжками соревнуются: у кого басовитей и дольше выходит, остальные молча закусывают, да в промежутках анекдоты травят. Солнышко, весна. Учёба в бурсе завершена, распределение прошло. После майских праздников пойдём в отдел кадров пароходства, в капитаны наниматься. Или, может, каким помощником ему, пароходству родному, сгодимся. Мы согласные. Чего уж. А после пива ещё и миролюбивые, как голуби на плакате: нахохлились, у каждого из клюва по оливковой веточке. Или по обглоданному камбалиному хребту? А, неважно! Важно, что пробило на грусть и философию.

Встал я, грустя и размышляя, отряхнул синие штаны с заклёпками и затрусил вниз, к железной дороге. Там на столбах, при дороге, коробочки навешены, для связи с диспетчерской. Нажмёшь кнопочку – и спрашивай, чего тебя интересует. Про Бангладеш можно. Или, когда построим коммунизм – диспетчер знает, она в курсе, но обычно раздражается и тайну не выдаёт. Нажимаю кнопку:

– Дежурная!

– Слушаю!

– Куда уходит детство?

– … Кабы знать…

Быт и традиции на флоте. Краткое пособие для начинающих

Часть I

Весь распорядок на флоте вертится вокруг фразы «Четыре через восемь». Это означает, что моряк стоит четыре часа вахты, потом восемь отдыхает и – снова на вахту. Такой порядок ввёл ещё Джеймс Кук, и он неукоснительно соблюдается до сих пор.