МЦА-70. Город, которого нет

Мы, студенты, радовались стипендии, играли в преферанс, не задумываясь, по какой земле ходим. Лишь с годами приходит осознание: эти места создавали люди-атланты, строившие не для себя, а для будущего.

Медеу Пусурманов ушёл из жизни в 1908 году, прожив 58 лет. Он оставил после себя не только дома и рощи, но и двадцать детей – двенадцать сыновей и восемь дочерей. Всем дал образование, всех приучил к труду, земле, наукам и культуре.

Для меня, человека, выросшего в Талгаре, это наследие – источник тихой гордости и благодарной памяти.

1.8. Свет в окнах дома на Казарменной. Память о деде

Этот рассказ – не просто глава из истории Семиречья. Для меня это страница семейной летописи, написанная не чернилами, а судьбой. Байбулан-ата, родной дед моей супруги Райхан, – это та живая нить, которая связывает наше сегодня с тем ушедшим навсегда миром Верного. Я пишу о нём не как историк, а как хранитель памяти, которая передаётся через поколения, всё так же, как передавались когда-то под его крышей поэтические строки великих акынов.

История нашего края на рубеже веков – это не сухие даты. Это история людей, которые строили новый мир на стыке степных традиций и городской жизни. Род Жиенкуловых принадлежал к тем казахским семьям, что сумели найти себя в меняющемся времени. Выходцы из Каркаралинского уезда, они прошли путь от скотоводов к признанным предпринимателям. А сам Байбулан, перебравшись в Верный, стал не просто купцом второй гильдии, чей торговый оборот поражал масштабами, а настоящей опорой зарождающейся городской элиты. Он был гласным городской Думы, и его голос был важен при решении судеб растущего города.

Если бы дома умели хранить не только стены, но и образы прошлого, то особняк на Казарменной улице показал бы нам удивительную картину. На рубеже XIX и XX веков здесь, в сердце Верного, переплелись две эпохи. Хозяин дома, Байбулан Джиенкулов, сам был воплощением этого переплетения. Его деловой размах говорил об успехе в новой, «европейской» системе координат. Но истинным его призванием было не столько накопление, сколько служение – культуре и людям.

Его дом был не просто особняком, а живым культурным центром. Здесь, в 1909 году, стены слышали звучные строки великого Жамбыла и острый ответ Шашубая. Эта деталь, сохранённая для нас историками, красноречивее любых документов говорит о роли Байбулана-ата. Он не просто спонсировал культуру; он создавал живое пространство, где дух нации продолжал дышать, творить и состязаться. Он был тем меценатом, в чьих гостиных пульсировала духовная жизнь нации, где акыны, как и века назад, состязались в мудрости, но уже под крышей верненского дома.

Особое место в нашей семейной памяти занимает предание о его родственных связях. Оно, как эхо, нашло своё подтверждение и в исторических источниках: Байбулан был женат на сестре самого Кунанбая – отца Абая, и состоял в родстве с султаном Тезеком. Для нас, потомков, это не просто строчки в родословной. Эти связи означали, что он был органичной частью самой сердцевины казахской духовной и социальной элиты, где деловая хватка сочеталась с глубочайшим уважением к традициям. А его последнее пристанище – могила рядом с мавзолеем батыра Райымбека – стала для последующих поколений немым, но красноречивым свидетельством того почёта, которым он пользовался при жизни.

Однако за этим светом всегда кралась тень. Эпизод с его братом Баймолдой, который попытался вступиться за правду перед лицом полицейского произвола и сам же был наказан, словно предвещал будущую трагедию. А она была неумолима.

Весной 1918 года декрет новой власти конфисковал всё имущество. Это был не просто финансовый крах. Это был конец целого мира. Это момент, когда захлопнулись ставни в доме на Казарменной, когда умолкли голоса акынов, а созданное тяжёлым трудом нескольких поколений было обращено в прах. Мира, где предпринимательская смекалка уживалась с благотворительностью, где городской статус не противоречил степному происхождению. Коллективизация и репрессии 30-х годов довершили разорение, развеяв по ветру то, что создавалось поколениями. Это была гибель не класса, а целой вселенной – того хрупкого и красивого мира, который пытались построить такие люди, как Байбулан-ата, на стыке традиции и прогресса.

Сегодня, глядя в глаза своей супруге Райхан, я иногда думаю, как тонка нить памяти. Всего одно поколение отделяет нас от того света в окнах того самого дома. Его история – это наша история. Это история не только о потере, но и о сопротивлении забвению.

Вспоминая Байбулана Джиенкулова, мы вспоминаем не только успешного купца. Мы вспоминаем целую эпоху – хрупкую, яркую и безвозвратно утраченную. Эпоху, когда в Верном пытались строить иное будущее. Его история – это ностальгический вздох о том альтернативном пути, который был возможен, о том свете городской казахской культуры, который едва разгорелся, но был безжалостно потушен вихрем истории.

Вспоминая Байбулана-ата, мы не просто отдаём долг уважения предку. Мы бережно собираем осколки того разбитого зеркала, в котором когда-то отражалось целое и ясное лицо нашей культуры – предприимчивой, щедрой, поэтической и гордой. И потому память о нём – это не просто дань уважения, а грустное и светлое воспоминание об исчезнувшей стране, которой больше нет. В этом воспоминании живёт надежда, что дух, когда-то собиравший под своей крышей лучшие голоса степи, не угас окончательно, а лишь ждёт своего часа, чтобы зазвучать снова – уже в памяти и сердцах потомков.

1.9. Исчезающий город

Алма-Ата семидесятых… Она теперь как старая фотография, чуть тронутая сепией. Не портрет, а именно снимок – с размытыми краями, с бликами от солнца, с случайно попавшим в кадр прохожим, которого ты уже не помнишь. Иногда, проходя по нынешним широким проспектам, я закрываю глаза. И тогда сквозь шум машин проступает иной звук – скрип трамвайных рельс, смех у киоска с газетами, вздох города, который ещё не знал, что станет другим. Он живёт во мне. Не в камне, не в названиях улиц – а в изломах собственной судьбы. Я – его последняя карта. Когда не станет и меня, исчезнет и тот, старый город. Останется только ветер с гор – тот самый, что трепал наши волосы.

«Город – как песня: если её не поют, она уходит».

В конце 1980-х, как будто подтаявшая плёнка кино, начали исчезать детали.

Трамваи – скрипучие, уютные – ушли в 2015-м.

Карлыгаш – закрыт.

Апортовые сады – вырублены.

И даже шарманщик больше не появлялся в парке.

Но остался Пугасов мост, остался дуб на Зверева, осталась тишина раннего утра, в которой город всё ещё шепчет:

– Я здесь. Просто другой.

Алма-Ата 1990-х: Время, когда город стал молчать

«Ветер в разбитых витринах, свёрнутые афиши, но горят окна – значит, живы».

Наступили 1990-е. И город будто затаил дыхание.

Витрины покрылись пылью, вывески «Гастроном №12» сменили на «Еркетай», а потом – просто на ткань с надписью маркером. В центре стало много тишины. Не как в библиотеке – как в цеху, где отключили ток. Но даже тогда он не умер. Он ждал.

В Медеу больше не ездили массово – дорого.

На Гоголя вместо карусели – рынок.

На углу Желтоксан и Курмангазы поставили бетонные блоки – всё время чего-то ждали.

* – Было ощущение, что город стал старше нас. Он выстоял 30-е, войну, «целины», но вот теперь он задумался: кто я?*

Переход. Алматы. Город с новым паспортом

«Столица уехала, но сердце осталось здесь».

1997 год. Столицу перенесли в Акмолу, потом – в Астану. Это был символ: Алма-Ата уступила сцену, но не забыла текст своей роли. Переименование в Алматы многие восприняли как вежливое прощание с юностью.

– Мол, теперь вы взрослые, теперь будет по-другому.

Но город начал меняться:

Протянули метро, будто заново соединили город под землёй.

Построили новые жилые комплексы, но старые пятиэтажки стояли – как быки, упершись лбами в небо.

Вернули яблоки – уже из супермаркета, не с дерева, но всё же…

Новая Алматы: стекло, бетон и старая музыка в наушниках

«Мальчик в худи идёт по Абая. Он не знает, что под ним – старый арык, где мы ловили жуков».

Сегодня Алматы – город вертикальный. Небоскрёбы отражают закат, как лезвия. «Папа сказал, что раньше тут был кинотеатр, но я не верю».

– А мы верим. Потому что это был наш город. Мы говорили с ним на ты. Мы писали на стенах. Мы целовались на лавках. Мы забывали ключи у подруг. Мы жили.

И город помнит. Если свернуть с Назарбаева на крошечную улочку – можно найти дом, где до сих пор сидит старушка с самодельной табличкой «Квас». Если прислониться к стене на проспекте Абая – ты услышишь, как скрипит арматура: это голос старой Алма-Аты.

Вместо эпилога

«Ты возвращаешься в город. Он другой. Но ты всё равно идёшь – по памяти».

Города не умирают. Они прячутся – в стенах, запахах, кривых лестницах, в словах на казахском, русском, уйгурском, дунганском. Алматы – город памяти. И пока кто-то вспоминает, он жив.

Ты не обязан помнить, где стоял кинотеатр «Родина».

Но если однажды снег напомнит тебе о детстве —

Значит, ты дома.

1.9. Фотографии Алматы

Фото из https://www.the-village-kz.com/village/weekend/best-of-web/17711-retro-alma-ata.

Следующие фото Pavel Tenyakov Photography. Официальный сайт фотографа Павла Тенякова http://www.tenyakov.com/.

Улица Пастера (Макатаева).

Остановка «Зеленый базар», 70-е годы*

ЦУМ. 1975 год.

Казахский государственный академический театр оперы и балета имени Абая. Театр не поменял ни имя, ни фасад с тех пор. (1957)

Республиканский дворец пионеров.

Улица Горького (Жибек жолы), дом ткани «Қызыл Таң» (1955)

Центральный стадион, 1973 г.

ГЛАВА 2. СТУДЕНЧЕСКАЯ АЛМА-АТА 70-Х: ВОСПОМИНАНИЯ С ТЕПЛОТОЙ И ЛЮБОВЬЮ

2.1. Студенческие вселенные

Что такое молодость? Это не возраст в паспорте. Это когда твой мир помещается в тетрадный листок, запах осеннего дождя на проспекте и три аккорда на гитаре. Это когда будущее – не абстрактное «завтра», а конкретный завтрашний рассвет, который ты обязательно встретишь с друзьями.

Мы были бедны деньгами, но богаты временем. У нас его была вечность. Мы могли часами говорить ни о чём и обо всём сразу, и каждое слово казалось важным, как строка из святого писания. Теперь время сжалось, стало экономным и быстрым. Но где-то в закоулках души таится тот самый студент, который всё ещё верит, что главное – не сдать экзамен, а дожить до утра, споря о Боге и любви.

Сижу вечером у окна, зелёный чай с мёдом, за окном тишина, а в голове – шум тополей, грохот троллейбусов и смех, застрявший где-то между лестничными пролётами и горными склонами. Алма-Ата… Сколько лет прошло – а будто вчера это было. Молодость живёт не только в паспорте, она в душе, в каждом уголке памяти.

Алма-Ата конца 1970-х была не просто столицей Казахской ССР – это была вселенная, где каждый ветер нёс запах снега с пиков Тянь-Шаня, а улицы утопали в зелени старых лип и тополей. Сюда стекалась молодёжь со всего Союза: с Урала, с Кавказа, с Балтики. Кто-то приезжал стать врачом, кто-то – учителем, кто-то – инженером будущего. А кто-то – просто чтобы жить полной грудью в этом зелёном городе, где каждый закат окрашивал заснеженные пики в розовый цвет.

Город ещё не знал бетонной лихорадки будущих десятилетий. Алма-Ата оставалась уютной, почти провинциальной столицей – с широкими бульварами, обрамлёнными карагачами, деревянными домиками на окраинах, где за заборами цвели яблони, троллейбусами, медленно карабкающимися вверх по проспекту Дзержинского. Везде витал аромат свежих яблок, напоминая о её имени – «отец яблок».

По утрам город просыпался под звон трамвайных звонков. Проспект Ленина растягивался от парка Панфиловцев до предгорий, словно стрела, нацеленная в сердце Заилийского Алатау. Арыки журчали вдоль тротуаров, неся прохладу с гор прямо в центр города. На углу Калинина и Коммунистической благоухала липовая аллея – здесь влюблённые назначали первые свидания, а студенты спешили в библиотеки с потрёпанными сумками через плечо.

Зелёный базар по субботам превращался в настоящий восточный караван-сарай. Здесь можно было купить дыни, от аромата которых кружилась голова, душистые яблоки из Заилийских садов, курт и катык от бабушек в ярких платках. А какие лепёшки пекли в тандырах! Их запах разносился на весь квартал, смешиваясь с ароматом шашлыка и свежих лепестков роз, которые продавали на каждом углу.

Парк имени Горького был зелёным сердцем города. Здесь, под сенью вековых дубов и тополей, студенты готовились к экзаменам, читали стихи и строили планы на будущее. Летними вечерами в парке играл духовой оркестр, а влюблённые пары кружили в вальсе под звёздным небом, над которым величественно возвышались снежные пики Алатау.

В те годы вузов было не так много, как сейчас – но каждый был как отдельная планета со своими героями, законами и неповторимым духом.

КазГУ имени Кирова царил как интеллектуальная элита города. В его аудиториях рождались не просто дипломы, а мысли, способные изменить мир. Физики до утра спорили о квантовой механике и далёких звёздах, философы штурмовали вершины Канта и Гегеля, а поэты читали стихи на лестничных пролётах, словно вызывая на дуэль саму вечность. Студенты КазГУ ходили с особой гордостью – знание делало их выше, свободнее, неуязвимее для серости окружающего мира.

КазПИ имени Абая был колыбелью будущих педагогов. Здесь пахло мелом, старыми книгами и какой-то особенной добротой. Девушки в лёгких платьях, с волосами, заплетёнными в косы, вечерами перечитывали Пушкина и Чехова, затаив дыхание. В их тетрадках между лекциями прятались стихи, мечты, имена… Это был мир тишины и глубины, где каждое слово великих писателей отзывалось в молодых сердцах.

Политехнический институт воспитывал инженеров с золотыми руками. Эти серьёзные парни могли не только начертить сложнейший чертёж, но и спаять приёмник, починить мотоцикл, собрать радиоприёмник из подручных средств. У них была своя гордость – не в словах, а в конкретных делах. Они строили будущее и знали: их мосты и заводы переживут века.

Медицинский институт был недосягаемым Олимпом. Попасть туда означало выдержать жестокий конкурс, а учиться – значило забыть о сне и покое. Студенты-медики уже на первом курсе пахли йодом и эфиром, словно предчувствуя свою миссию. Девушки в белых халатах склонялись над учебниками анатомии, изучая тайны человеческого тела, готовясь спасать жизни. Они выживали на крепком кофе и сгущёнке, но глаза их горели особым светом – светом призвания.

Консерватория имени Курмангазы была музыкальной душой города. Отсюда лились звуки скрипок и домбр, фортепиано и человеческих голосов. Студенты-музыканты жили в своём мире нот и мелодий, для них весь город звучал как одна большая симфония. Проходя мимо консерватории, невольно останавливался: из распахнутых окон лилась музыка, и вдруг понимал – вот оно, настоящее счастье.

Институт иностранных языков был окном в большой мир. Сюда стремились романтики и мечтатели. Студенты, чьи тетради были исписаны французскими спряжениями и английскими временами, а глаза полыхали мечтами о Париже и Нью-Йорке. Они не просто зубрили грамматику – они учились дышать свободой других культур, впитывали дух далёких стран через строчки Шекспира и Мольера.

Женский педагогический институт был словно хрупкий букет из сирени и белых лилий – нежный, но полный внутренней силы. Сюда приходили девушки с глазами, полными веры в светлое, с тетрадками, исписанными педагогическими теориями и цитатами из Ушинского. Они мечтали не о громких трибунах, а о маленьких ручонках, тянущихся к книжке, о первом самостоятельном слове, о детском смехе в школьном классе. Их мечта была тихой, как шуршание мела по доске, но сильной, как веры в то, что каждый ученик – это будущее.

Зооветеринарный институт здесь учили не только лечить животных – здесь учили слышать их молчание, понимать боль в глазах коровы или дрожь в теле щенка. Студенты в белых халатах смотрели в будущее не с блеском в глазах, а с твёрдой решимостью в руках. Они были будущими спасителями, теми, кто в дождливую ночь приедет в деревню, чтобы помочь телёнку родиться, кто проведёт операцию при свете керосиновой лампы.

Сельскохозяйственный институт был пронизан запахом свежевспаханной земли и хлебного духа. Его стены помнили голоса агрономов, мечтавших не о славе, а о высоком урожае, о том, чтобы в каждом доме был хлеб. Здесь чертили схемы севооборотов, изучали почвы, как поэты – строки, и видели красоту в золотистых полях пшеницы, колыхавшихся под ветром. Эти студенты знали: их труд – не на показ, он в корнях, в плодах, в жизни, выращенной в поте лица.

А Институт народного хозяйства был как большой умный дом, где каждый этаж – отдельная мысль о том, как устроить жизнь людей. Здесь учили считать не только цифры, но и судьбы. Экономисты в очках, с карандашами за ухом, спорили о планах, о распределении ресурсов, о справедливости. Они мечтали построить систему, где каждый труд будет оценён, где не будет голода и холода. Их мечта была сухой на вид – в таблицах и графиках, – но внутри горела живым огнём заботы о народе.

Нас всех объединяло одно: мы были частью этого удивительного города, этой эпохи, этой мечты о будущем.

Романтика общежитий

Не все жили в общагах – кто-то снимал комнаты, кто-то жил у родственников. Но те, кто прошёл через общежитскую жизнь, знают: это была особая вселенная со своими законами, радостями и печалями.

Тесные комнаты на четверых, а то и шестерых. Железные кровати скрипели под тяжестью не только тел, но и мечтаний. Шкафы стояли в ряд, как солдаты, а на стенах красовались географические карты СССР с булавками, воткнутыми в родные города, вырезки из журнала «Юность», стихи Есенина, переписанные от руки.

Гитара за восемь рублей была роскошью – почти четверть стипендии! Но если она появлялась в общаге, весь коридор оживал. Звучали песни Высоцкого и Окуджавы, «Звездочка моя ясная» и «Ветер с Каспия», а кто-то сочинял свои мелодии, которые потом пели всей общагой.

Кухня была центром мироздания. Здесь в два часа ночи можно было встретить философа с гитарой, будущего химика с самодельным аппаратом для очистки спирта и дипломата, читающего Бродского шёпотом. Картошка в помятых кастрюлях, макароны по-флотски, чай из эмалированных кружек – такова была наша кулинарная поэзия. Сгущёнка делилась по ложечке, как священное причастие.

Очередь в душ растягивалась на полтора часа. Но и это время не пропадало зря: спорили о смысле жизни, пели песни, читали стихи. Здесь ссорились из-за мелочей и мирились за чашкой чая, находили друзей на всю жизнь.

В этом городе любовь была особенной – робкой, юношеской, чистой. Она приходила неожиданно: через взгляд в аудитории, через случайную встречу в библиотеке, через песню под гитару в парке.

Ветеринар из глубинки влюблялся в будущую учительницу литературы. Политехник терял голову от инязовки, мечтающей о Париже. Философ с КазГУ писал стихи поэтессе из педагогического. Эти чувства были другими – без спешки, без цинизма. Первое свидание в буфете университета за какао с печеньем. Первое признание у фонтана на проспекте Абая при свете фонаря. И обязательно – песня под гитару, от которой замирало сердце.

Не было тогда мобильных телефонов и интернета – только глаза, руки, голос. И вера в то, что это навсегда. Записки передавались через друзей, письма писались на перемене между лекциями. Влюблённые гуляли по набережной арыка, делились мечтами под шелест тополей, строили планы на будущее под звёздами, которые в чистом алматинском небе казались особенно яркими.

Встречались в парке Горького, где фонтаны пели свои водяные песни, на Медео, куда ездили на свидания с термосом чая и бутербродами. Любовь была частью города, частью эпохи, частью нас самих.

2.2. Ритм студенческих дней

Учебный день начинался с грохота троллейбусов и первого звонка. Аудитории с деревянными партами, исцарапанными поколениями студентов, мел на доске, портрет Ленина в углу. Преподаватели – серьёзные, в очках, многие из них ветераны войны, которые учили не только предмету, но и жизни.

Стипендия – 30—35 рублей для обычных студентов, а у горняков и металлургов – целых 50! На эти деньги можно было купить хлеб, книги, билет в кино. Беляш с Зелёного базара за 15 копеек был роскошью, а его луковый запах мгновенно выдавал лакомку.

Мы ездили зайцами на троллейбусах, выскакивая на поворотах, чтобы сэкономить три копейки. Трамваи и автобусы гремели по городу, а мы, молодые и беззаботные, считали себя хозяевами этих улиц.

Культура подполья и открытых сердец

Досуг был простым, но настоящим. КВН и концерты ВИА в актовых залах собирали полные залы. Шутки про деканов, про общагу, про студенческую жизнь – смех до слёз, аплодисменты до боли в ладонях.

Музыка жила в подполье и на свету одновременно. На Барахолке продавали «ризографы» – пластинки, записанные на рентгеновской плёнке. В тёмных комнатах, за задернутыми шторами, мы слушали Beatles и Pink Floyd как молитву. «Hey Jude» звучала как гимн поколения.

Походы в горы были священным ритуалом. Медео с его ледовой ареной, Чимбулак с подъёмниками, Большое Алматинское озеро с его космической синевой, Капчагайское водохранилище – наши маршруты выходного дня. Рюкзаки, хлеб, картошка, запечённая в золе, разговоры о любви и будущем под звёздами – вот наша настоящая учеба.

Кинотеатр «Арман» мигал неоном, обещая встречу с большим искусством. «Сталкер» Тарковского, «Ирония судьбы» – и весь зал плачет и смеётся одновременно. Театр имени Ауэзова, где каждое слово било прямо в сердце.

Поэтические вечера в Доме молодёжи, самиздат – Булгаков, Солженицын, Пастернак, которых передавали из рук в руки как тайные послания. Журналы «Иностранная литература», «Новый мир» зачитывали до дыр. А в подвалах и клубах ставили спектакли по Беккету и Ионеско для трёх зрителей и бутылки портвейна.

Мозаика народов

Алма-Ата была удивительно интернациональной. В аудиториях сидели казахи и русские, украинцы и уйгуры, немцы и корейцы, поляки и татары. Говорили на русском, но в разговор вплетались слова родных языков. На переменах можно было услышать спор на трёх языках одновременно, а в столовой – попробовать баурсак, борщ, лагман, манты и голубцы.

Это был настоящий плавильный котёл культур, где каждый оставался собой, но становился частью чего-то большего – советского, алматинского, студенческого братства.

Двойная жизнь эпохи

Наша студенческая жизнь была пропитана удивительной двойственностью. С одной стороны – идеология: портреты Ленина, комсомольские собрания, субботники, рефераты о съездах партии. С другой – внутренняя свобода, которую никто не мог отнять: стихи о любви в тетрадях, философские споры до утра, музыка Beatles за закрытыми дверями.

Мы ездили в стройотряды на Целину, в Талды-Курган, работали за идею и комсомольскую путёвку. Но ночью у костра пели совсем другие песни и мечтали о совсем других вещах.

2.3. Эпилог: что осталось в сердце

Если бы вы стояли у здания КазГУ морозным рассветом 1978 года, вы бы увидели: девушку в длинном пальто, спешащую на лекцию с томиком Пушкина под мышкой; парня с гитарой, идущего в общагу после ночи в библиотеке; профессора, курящего «Казахстанские» у входа; запах свежего хлеба из булочной на углу. И где-то вдали – звук гитары, пробивающийся сквозь морозный воздух.

Так жила молодость. Так жила надежда.

Студенческая Алма-Ата 1970-х – это не просто страница истории. Это живая память о времени, когда люди умели мечтать вопреки всему. Когда дружба крепилась у костра в горах, любовь рождалась от шёпота стихов, а истина открывалась в долгих разговорах до утра.