Взгляд Курупи

Игорь Власов

Взгляд Курупи

Пролог

Фашистская Германия, Ульм. 1944 год

Капитан Олаф Иммель внимательно рассматривал агитационный плакат и задавался вопросом – какому идиоту пришло в голову повесить это в комнате для допросов? В секретном бункере «Аненербе»? В тридцати метрах под землей и, соответственно, на тридцать метров ближе к адскому пеклу? Крайне сомнительно, чтобы тех, кого здесь забивали до смерти, интересовала нацистская пропаганда. Или это для того, чтобы настроить следователей и палачей на позитивный и жизнеутверждающий лад?

Олаф вздохнул. В целом плакат был неплох. Грудастая арийка со снопами золотистой пшеницы, серп, больше напоминающий ритуальный кельтский нож. Аккуратный платок и непременная алая повязка с черной свастикой. Серьезные голубые глаза холодно взирают на покрытый мраком восток. Пожалуй, бюст у нее все-таки карикатурно огромный. Интересно, как комиссия пропустила это? Или, наоборот, художник учитывал их личные пожелания? А ведь этот парень мог бы нарисовать что-нибудь действительно стоящее! Например, руины, в которые очень скоро превратятся немецкие города. Дерьмо.

Уголки тонких губ капитана приподнялись. Как эта мысль не пришла ему в голову раньше? Сегодня его клиент – католический священник. А эти «вороны» до сих пор соблюдают целибат. Может быть, использовать плакат в качестве дополнительной меры воздействия? Олаф вздохнул. Шутки кончились, пауза затянулась. Пора было возвращаться к текущим вопросам.

Капитан Иммель резко повернулся, стремительно пересек крохотную комнату без окон, и сел за свой стол – единственную мебель в этом железном подземном склепе. Все его движения были молниеносны и порывисты, Олаф любил удивлять окружающих неожиданной сменой настроения и ритма допроса. Достал из верхнего ящика стола пачку американских сигарет, не забыв быстро заглянуть в маленькое круглое зеркало. Капитан заботился о своей внешности. Что же, пока он еще держится молодцом, несмотря на тридцать пять лет и бессонные ночи.

Иммель прекрасно понимал, что кристальная арийская внешность помогает его карьере. Серые ледяные глаза, светлые волосы, твердый мраморный подбородок. Пожалуй, некоторые сослуживцы даже считали его туповатым красавчиком, но это только шло ему на пользу. В нем не видели конкурента. А зря. Олаф чиркнул спичкой, глубоко затянулся. Прищурившись, чтобы не щипало глаза, капитан рассматривал священника, который сейчас мистически «парил» в клубах сигаретного дыма. Пожалуй, Фридрих перестарался. Как всегда. Глаз старика заплыл, губа разбита, к тому же он лишился пары зубов. Из разбитой брови течет кровь. Левая рука висит, как плеть – или сломана, или вывихнута. Тело доктора философии и медицины Клауса обмякло, он постепенно сползал с жесткого и крайне неудобного стула. Но все еще был в сознании. Капитан бросил осуждающий взгляд в угол комнаты, где замерла приземистая тень. Фридрих шевельнулся. Убежденный «эсэсовский» садист, не знающий жалости и сострадания, откровенно маялся под недовольным взглядом начальства, что доставляло Олафу некоторое горькое удовлетворение. Фридрих был абсолютным кретином на грани слабоумия. Невысокий рост он компенсировал чрезвычайно развитой мускулатурой и некоторым воображением, которое применял исключительно в сфере своего ремесла. Он никогда не пользовался специальными «инструментами» – сама его фигура и мертвые поросячьи глазки уже внушали абсолютный ужас каждому, кому не посчастливилось познакомиться с ним. Фридрих был уже не молод, но выше капрала так и не поднялся. Впрочем, большего от жизни он и не желал. Олаф нахмурился – кажется, он где-то слышал, что его штатный палач давно женат и счастлив в браке.

Капитан Иммель строго кашлянул, поправил нарукавную повязку, и открыл дело священника. Олаф, как и остальные члены правительственной организации «Аненербе», носил две повязки, чем очень гордился и постоянно подчеркивал это при подчиненных. Помимо дежурной «свастики» в белом круге на левой руке, правый рукав его офицерского мундира украшала перевернутая скандинавская руна Альгиз – символ смерти.

В деле доктора Клауса было всего два листочка, которые капитан успел выучить наизусть. Да, это вам не дети-идеалисты из «Белой розы», там были целые тома. Священник – борец за справедливость со стажем, ребята, прикрывающие его деятельность, знают толк в конспирации. Но ему на этот раз не нужно разматывать запутанные клубки и тянуть за невидимые ниточки. Всего один вопрос. Один ответ. Всё. Олаф снова кашлянул, на этот раз несколько смущенно. Глубокий старик?! Но доктору Клаусу всего пятьдесят пять лет! Конечно, капитан прекрасно помнил эту информацию, но осознал только сейчас. Воистину, час в подвалах «Аненербе» идет за десять лет…

Олаф улыбнулся и заглянул в глаза священнику.

– Отдохнули? Тогда продолжим. Где Курупи, доктор Клаус?

Капитан Иммель не считал себя великим актером, но реплика была идеальной – без тени фальши, с искренним участием, без ненужного пока давления. Священник усмехнулся, скривив разбитый рот.

– Неужели вы еще не поняли, что я ничего вам не скажу?

– О, доктор! Вы здесь сравнительно недавно. Всего три часа. Поверьте на слово, через четыре часа сотни замечательных, верных, смелых и сильных людей рассказывали мне всё. Даже то, о чем я их не просил. Кстати, может быть, я нарушаю профессиональную этику? Возможно, вы предпочитаете, чтобы я назвал вас падре или святой отец?

– Доктор – этого вполне достаточно.

Олаф удовлетворенно кивнул, погасил сигарету, тут же закурил новую. Священник слабеет, надо поторопиться. Сам виноват, дал себе лишние десять минут отдыха. Далась ему эта фройляйн с плакатика…

– Одного не понимаю, доктор. Чего вы вцепились в этого идола с изумрудными

глазками? Просто кусок золота со шлейфом слухов и мифов. Вы же священник! И не верите во всяких там чертиков из табакерки. Вам по статусу не полагается.

Капитан с удовольствием отметил, что задел нужную струну – жертва начала пробуждаться от оцепенения, вызванного болью и гибелью всех надежд. Сейчас священник смотрел на него даже с некоторой насмешкой. Очень хорошо.

– В чертиков я действительно не верю. Зато верю в дураков, играющих с явлениями, о силе которых они не имеют ни малейшего представления!

Олаф рассмеялся – беззвучно и почти что искренне.

– Это я сейчас должен оскорблять вас, а не вы меня, забыли? Хорошо, – капитан наклонился вперед, – предположим, что все сказки об этом божке – правда! Неужели вы полагаете, что мы не сможем правильно использовать его возможности? Нет, нет и нет! Никто не воздвигнет Курупи трон из человеческих костей и не заставит бить наших врагов по головам своим огромным фаллосом. Никакой вечной тьмы и казней египетских…

Капитан Иммель внимательно смотрел на священника. Интересно, доктор Клаус понимает, что Олаф сам не верит в то, что говорит? Хотя… кто знает? Вопрос веры, как известно, самый сложный. После бесед с Отто Блау и сотрудниками «Крона», ударного подразделения «Аненербе», у капитана всегда возникало это странное, почти осязаемое ощущение – присутствие детской сказки. Образование, природный скептицизм, начитанность, личный опыт – все это уступало холодному, продуманному до мелочей фанатизму главных идеологов организации.

Правда, сказка это была совсем не добрая, скорее темная, мрачная и жестокая. Но от того не менее таинственная и манящая, пробуждающая в душе веру в Иное, нечто, совершенно отличное от повседневной реальности. Тем более что реальность с каждым днем радовала все меньше и меньше. Однако полностью погрузиться в это «нео-язычество» Олаф себе не давал. Капитан был человеком самостоятельным, хотя и тщательно скрывал это.

– Если хотя бы часть того, что я слышал, правда, – Иммель на секунду задумался о том, достаточно ли обтекаемую формулировку он выбрал, – то Курупи будет действовать по-другому. Он начнет творить чудеса – исцелять больных, кормить голодных, утешать отчаявшихся. У высших демонов другие методы, доктор. И в кого же тогда поверят люди? В абстрактного бога, которого они никогда не видели, или в могущественное существо, дарующее счастье, свет и надежду? Полагаю, ответ вам известен… Именно поэтому святая церковь так активно помогает коммунистам и прочей нечисти прятать статуэтку, верно? Рим не может допустить, чтобы золото прихожан утекало в другие руки!

Последняя фраза прозвучала очень эмоционально. Не переиграть бы! Этот святоша опытный «камрад», он не даст втянуть себя в дискуссию, если это приведет к негативным для его дела последствиям. Но доктор Клаус, кажется, заинтересовался. Он поднял голову и смотрел прямо в глаза Олафу. Облизнул разбитые губы.

– Мы боимся вовсе не этого. У вас извращенная логика. Как всегда. Я видел, что делает с людьми «благодать» Курупи. Давно, в Парагвае, о чем вам прекрасно известно. Да, некоторым из этих людей больше ста лет. Но их существование нельзя назвать жизнью. Они прокляты, прокляты навеки.

Капитан Иммель пренебрежительно махнул рукой. Во что бы он не верил, равнять разум европейцев с инстинктами дикарей – это явный перебор.

– Не надо сравнивать нас с кучкой неграмотных крестьян-индейцев. Их примитивный мозг просто не выдержал прикосновения великого древнего божества… Почему вы не хотите взглянуть на это с другой точки зрения? Могущество Курупи даст нашей расе то, чего мы давно заслуживаем. Это будет новый мир – для лучших представителей человечества. Эволюционный скачок, революция сознания! Только представьте – Земля без войн, насилия, преступлений, страданий, голода, болезней. Эра просвещения, эра мудрости и порядка…

Капитан замолчал. Он почему-то смотрел на палача Фридриха, словно ожидая от него поддержки. Но имбицил вряд ли понял хоть одно слово из его пламенной речи. Священник же смотрел на Олафа с каким-то потусторонним удивлением, граничащим с жалостью и насмешкой.

– Вы забыли добавить, капитан, что воздух наполнится благоуханием роз, русла рек потекут вином и молоком, а на тучных пастбищах будут пастись коровы размером с бронепоезд! – доктор Клаус покачал головой. – Вы окончательно свихнулись со своей Вальхаллой. Хотя, знаете что? Я думаю, что вы не верите в свои же утверждения. Все эти ваши речи – такая же агитационная макулатура, которую вы недавно так внимательно изучали.

Олаф мысленно выругался: «Ни черта подобного, тупой ты католический ублюдок! Я целых три секунды верил в то, что говорил!». Но вслух капитан этого не сказал, только улыбнулся и положил ладони на стол.

– Сожалею, святой отец, но у нас почти не осталось времени.

Олаф быстро печатал отчет на старой пишущей машинке с бесконечно западающей буквой «В». Начальник канцелярии настоящая сволочь, второй месяц обещает заменить его изношенный «Идеал». Собственно, сегодня работы было немного – в деле доктора Клауса появился всего один новый лист. И последний. Ничего другого он и не ждал, прекрасно понимал, что придется играть жестко, и финал матча известен заранее. Причем всем участникам. Возможно, под предлогом допроса ему просто захотелось подольше поговорить с другим человеком? Умным, честным, отважным, но находящимся на противоположной стороне мироздания? Нет, сомнительная теория. Он уложился в регламентированное время, информация получена и записана. Правда, порадовать своих «высоких коллег» ему нечем. Курупи, этот злосчастный золотой божок, был возвращен в свое тайное святилище в сердце джунглей еще два года назад, в сорок втором. Доктор Клаус лично сопровождал языческого идола до Асунсьона. Какая честь…

Олафа не оставляло ощущение, что в «Кроне» знали об этом еще задолго до задержания священника. Все знали, даже мрачный мечтатель Отто Блау. Простая проверка информации, формальность. Подготовка к экспедиции в Парагвай, насколько ему известно, началась еще пару месяцев назад. Капитан Иммель вздохнул, привстал и взглянул на пол. Искалеченный доктор Клаус лежал на полу, он был без сознания. Что же, тем лучше. Он успел проникнуться симпатией к этому странному священнику. Олаф аккуратно вложил новый лист в тонкую папку, встал, поправил мундир, и направился к тяжелой стальной двери.

– В голову! – отрывисто бросил он Фридриху. – Потом вызовешь санитаров и доктора. Далее – свободен.

Глухой выстрел догнал капитана Иммеля в длинном подземном переходе. Неожиданно для самого себя Олаф вздрогнул.

Глава 1

Парагвай, Энкарнасьон. Январь, 1944 год

Маленький городок Энкарнасьон окружали густые леса, но древние колониальные улочки тонули в полуденном зное. Казалось, не только старая мостовая, стены домов и католических храмов, но и само время превращалось здесь в вездесущую красную пыль, от которой постоянно хотелось кашлять. Хосе Луис откашлялся и прибавил шаг. До заветной чашечки терере, охлажденного чая мате, его отделяло всего пара кварталов. Чтобы подбодрить себя, Хосе начал напевать песенку, славящую его тезку, предводителя индейцев в «Войне гуарани» Хосе Тиаражу по прозвищу Сепе. Хосе Луис так увлекся, что даже принялся пританцовывать на ходу и щелкать пальцами в такт мелодии. Редкие прохожие бросали на странного метиса, одетого на европейский манер, неодобрительные взгляды, предполагая, что тот успел «нализаться» еще до полудня.

Кабак «Тортуга» находился на окраине городка, приличная публика сюда не заглядывала. Но сегодня хозяин заведения, Карлос Гамарра, испытывал небывалый душевный подъем. Еще бы! Три часа он коротал время с пьянчугой, благополучно дремавшим над своим недопитым пивным пойлом. Других посетителей не было. И вдруг Фортуна, в кои-то веки, повернулась к нему лицом – сначала «Тортугу» осчастливил своим визитом настоящий щеголь – белоснежный легкий костюм, американские парусиновые туфли, шляпа, алый цветок в петлице, аристократические тонкие усики. Конечно, он был бразильцем, но разве бразильцы не люди? Особенно если речь идет о хорошей выручке. Гость потребовал шампанского или, на худой конец, виски со льдом, но Карлос мог предложить только канью из сока сахарного тростника. Бразилец недовольно сморщился и заказал вино – зато сразу целую бутылку!

Однако Фортуна не остановилась, она решила сегодня опрокинуть на захудалый кабак весь свой Рог Изобилия. Не прошло и получаса, как в «Тортугу» заявился индеец-гуарани, старательно изображающий метиса – но старого пройдоху Карлоса не проведешь. Индеец был уже далеко не молод, одет просто, но чисто, с постоянной улыбкой, которая словно вросла в его коричневое лицо, напоминающее кору дерева. Удивительное дело, но он без тени сомнения уселся за столик важного бразильского господина, а потом заказал графин самой дорогой тереры. Пожалуй, если так пойдет и дальше, Карлосу удастся существенно разнообразить свой бар, который пока считался самым скудным в Энкарнасьоне. Даже пьянчуга проснулся, чтобы взглянуть мутным взглядом на благодетелей его любимой «Тортуги»!

Бразилец и индеец явно были давно знакомы, так как вели дружескую беседу, периодически перескакивая с испанского языка на португальский, а то и вовсе на тупи-гуарани.

– Рад вас видеть, дон Вашку. Как ваши дела, дорогой друг?

Хосе Луис смотрел на щеголя с вежливой улыбкой, которую все, кто хорошо знал индейца, сочли бы осторожной. Фернанду Вашку Аристидис ди Насименту был незаменимым человеком и верным другом, но порой позволял себе слишком экстравагантные поступки. Вот и сейчас, в вонючем кабаке на окраине, он выделялся, как прекрасный цветок в куче мусора. Никто не забудет его появления здесь даже через полгода…

– И я рад, дружище Хосе, – дон Вашку сидел неестественно прямо, он старался не прикасаться к липкому столу, залитому дешевым пивом. В заведении было довольно прохладно, но он все равно обмахивался шляпой, отгоняя насекомых и неистребимую кабацкую вонь. – Я вижу твой недовольный взгляд, но ничего не могу поделать. Через час у меня важная встреча в другом конце города. Кроме того, все это больше не имеет значения – завтра я улетаю.

Индеец удивленно приподнял брови, на мгновение «потеряв» свою улыбку.

– Меня переводят в Штаты. В Нью-Йорке открывается бразильское консульство. Так что, вероятно, это наша последняя встреча. Но я хотел увидеться с тобой не только для того, чтобы попрощаться…

Дон Вашку сделал глоток вина из своего относительно чистого бокала, сморщился, наклонился вперед и с крайним омерзением принялся изучать этикетку на бутылке.

– Немецкое посольство обновляет штат сотрудников, – тихо сказал бразилец на гуарани, не переставая гипнотизировать цветастую бумажку с виноградной лозой и очаровательной метиской в национальном костюме, – это случится максимум через две недели.

– Надо полагать, навыки этих новых сотрудников будут достаточно специфичны? – осторожно уточнил Хосе Луис.

– Именно. Как и привезенное ими оборудование. Русские в курсе и не собираются оставаться в стороне. Они решили, что пришло время наладить контакты с местными эмигрантами. У меня все.

Дон Вашку оставил бутылку в покое, снова выпрямился, и закурил кубинскую сигару.

– Нет слов, чтобы выразить нашу признательность, дорогой друг, – индеец допил свой охлажденный мате и теперь внимательно рассматривал дно стакана, – я передам. И поставлю в известность господина Белофф.

Бразилец улыбнулся.

– Я думал, он давно отошел от дел…

– Никогда. Но он очень хочет, чтобы все думали именно так.

Еще минут десять странные приятели болтали о всякой ерунде, причем по-испански и достаточно громко. Обсудили цены на мясо и хлопок, посетовали на снижение экспорта из-за войны в Европе, поговорили о погоде и футболе – любимой теме каждого бразильца. Пьяница-завсегдатай встал и, пошатываясь, направился к Карлосу. Бросил на стойку мятую банкноту, и все той же неверной походкой побрел на улицу. Карлос развернул засаленную бумажку и несколько секунд внимательно ее изучал – не порченная ли? Со стороны даже могло показаться, что он что-то читает на купюре. Знатный дон тоже поднялся, положил на стол несколько долларовых купюр и направился к выходу в сопровождении своего друга индейца.

– Уважаемые сеньоры, – засуетился за своей стойкой Карлос Гамарра, – умоляю, задержитесь еще на пару минут! Мне только что привезли самый дорогой шотландский виски, который только можно найти в нашем городе! Первый бокал – совершенно бесплатно, Карлос сегодня щедр!

– Извините, мы спешим, – дон Вашку улыбнулся владельцу кабака и направился к выходу, пропустив Хосе Луиса вперед. – В следующий раз…

Однако Карлос с быстротой опытного фокусника извлек из-под прилавка обрез охотничьего ружья и тоже улыбнулся, но в его улыбке не было и тени доброжелательности или привычного заискивания.

– Сеньоры останутся, – сказал он спокойно и веско, – сядут на свои места и выпьют по стаканчику виски.

– Карлос, значит? Вы хотя бы понимаете, какие последствия для вас будет иметь этот необдуманный поступок?

– Зовите меня Карл-Хайнц, так как-то привычнее, – ствол охотничьего обреза был направлен точно в сердце бразильца, – думаю, что никаких последствий для меня не будет. А вот для вас – большой вопрос. Знали бы вы, дон Вашку, сколько вонючих кабаков мне пришлось посетить, чтобы наша встреча, наконец, состоялась! Но я всего лишь мелкая сошка. Побеседовать с вами об чрезмерной активности бразильской дипмиссии хотят и гораздо более влиятельные люди…

Карл-Хайнц тихо рассмеялся. Это было ошибкой, так как привело к секундной потери концентрации. Дону Вашку этого вполне хватило – в его руке моментально оказался маленький дамский «Браунинг». Глаза владельца кабака остекленели, но он смог выдавить презрительную усмешку.

– Вы действительно хотите напугать меня этой игрушкой?

– Я никого не собираюсь пугать, – спокойно ответил бразилец, – но, если потребуется, я выстрелю, нацистская ты мразь. И, поверь, не промахнусь. Калибр оружия вряд ли будет играть большую роль, если пуля продырявит твою башку… Уходи, быстро! Через черный ход. – Бросил дон Вашку индейцу на гуарани.

Хосе Луис не двигался с места.

– А ты?

– Я уйду следом за тобой.

Индеец обернулся на входную дверь, а потом быстро прошел к тростниковой ширме за барной стойкой, ведущей к задней двери.

– Стоять! – заревел Карл-Хайнц, но не рискнул отвести взгляда от ствола элегантного «Браунинга», нацеленного в его высокий лоб.

– А что ты сделаешь? – с нарочито язвительной усмешкой поинтересовался бразилец. – Только дай мне повод…

Индеец выскользнул на улицу. Фальшивый владелец кабака стиснул зубы так, что свело челюсть. Расслабили его этот проклятый климат и размеренная жизнь, хватка уже не та! Дон Вашку, продолжая улыбаться, начал спокойно отступать к входной двери. «Браунинг» словно слился с его сильной рукой и не сдвинулся ни на сантиметр. Карл-Хайнц понял, что потерял контроль над ситуацией. Надо было срочно что-то делать, не причиняя при этом вреда бразильцу. Он быстро вышел из-за стойки но, пожалуй, сделал это чрезмерно быстро и резко…

На маленькой захудалой улочке Хосе Луис преобразился. Он больше не изображал улыбчивого рассеянного метиса. Пьяница из кабака, внезапно протрезвевший и переставший шататься, вышел из тени деревьев и направился прямо к нему. Индеец цепко осмотрелся по сторонам, увидел пьянчужку, и побежал, да так быстро, что случайный прохожий, продавец воды, только присвистнул. Метров через десять Хосе Луис услышал два выстрела, прозвучавших почти одновременно. Замызганный посетитель кабака тоже их услышал, немедленно развернулся, и поспешил обратно к «Тортуге».

Редкие свидетели, предпочитавшие никогда не общаться с полицией, потом шептались о каких-то черных машинах с аргентинскими номерами, приехавшими к «Тортуге» через пару минут после перестрелки. Полиция и карета «Скорой помощи» прибыли только через десять минут. Медики вынесли труп бразильца с простреленной грудью и вывели раненого, залитого кровью Карлоса. Дону Вашку удалось лишь отчасти выполнить свое обещание – пуля скользнула по крепкому черепу владельца кабака, срикошетила, и разбила единственную приличную бутылку, которая украшала полку над баром. Это был американский джин за пять долларов.

Удивительное дело, но власти почти не задавались вопросом, что делал бразильский дипломат в вонючей забегаловке, и почему затеял ссору с ее малопочтенным хозяином, закончившуюся трагической гибелью Фернанду Вашку Аристидиса ди Насименту. Несмотря на многочисленные запросы и протесты, летевшие в Асунсьон из Бразилиа, Рио-де-Жанейро, Сан-Пауло и даже Вашингтона, дело так и не сдвинулось с мертвой точки. Зато еще целый месяц уставшие стражи порядка скитались по пыльным улочкам Энкарнасьона и приставали к прохожим, пытаясь получить информацию об индейце или метисе, спутнике бразильца. Но безрезультатно. Хосе Луис пропал, словно растаял в воздухе. Исчез не только он. Больше никто не видел Карлоса Гамарру и пьянчужку. Кабак «Тортуга» был опечатан полицией, через пару дней был разграблен, а после и вовсе прекратил свое существование. Через полгода в его стенах открылся небольшой бар, который новый владелец, обладавший странным чувством юмора, назвал «Меткий Карлос».

***

Священная река неспешно несла свои мутные воды. Обезьянка испуганно вскрикнула и, высоко подпрыгнув, зацепилась за ветку дерева. Прополз удав, у воды тяжело протопал тапир. Хосе Луис шел через густой лес по одному ему известной тропе. Он все видел, слышал и чувствовал. Это был его мир – плоть от плоти.

Его настоящее имя – Чако Кото. Он родился и вырос здесь. Вернувшись домой, индеец преобразился – яркий роуч из перьев птиц, рисунки на коричневом лице, набедренная повязка. Он ступал по земле босыми ногами, правая рука сжимала легкое копье. Индеец шел уверенно и абсолютно бесшумно. Густой тропический лес принимал его, как собственное дитя. Здесь ему ничего не угрожало, в отличие от городских улиц современной цивилизации.

Идти было еще очень долго. Чтобы подбодрить себя, Чако начал тихо, нараспев, читать легенду о тех, к кому он шел.

***

Давно это было. В те незапамятные времена горы доставали своими вершинами до самых небес, а реки были столь полноводными и могучими, что их невозможно было переплыть даже на самой крепкой лодке. Боги были юны и жестоки, из ребяческой шалости они досаждали людям – насылали ледяные ветра и наводнения, вызывали из подземных глубин потоки лавы, небо тогда чернело от пепла, земля содрогалась. Дичь уходила глубоко в леса, не зрели плоды. Голод, болезни и холод косили людей, тысячи гибли, женщины выли, плакали дети. Мужчины, в поисках пищи, далеко уходили от дома. Надежда угасла.

Но в ночном небе засияла новая звезда, такая яркая, что вскоре она стала видна даже днем. Прошло несколько дней – и с диким ревом из темных глубин вселенского мрака на Землю упало огромное яйцо, отливающее серебром. Скорлупа раскололась, из яйца вышли анты, мужчины и женщины. Они были похожи на людей, но прекрасны, как небожители – их кожа была светлой, как белоснежные горы в Священной реке, глаза голубыми, как вода в ручье. Даже самая хрупкая девушка антов была выше и сильнее любого взрослого мужчины-гуарани. Они принесли знания, навыки и мудрость из непостижимо далеких миров. Вечные скитальцы, анты, наконец, обрели свой дом…