Те, кто видят. Книга 1

Натали Кора

Те, кто видят. Книга 1

Те, кто видят

Книга 1

Глава 1: Встреча

Был август – жаркий и тихий, будто весь мир затаил дыхание. Солнце стояло над лугами, как раскалённая печная заслонка, и трава шуршала под ногами и рассыпалась как пепел. Цикады стрекотали неустанно и однообразно, словно отсчитывали последние дни лета.

По пыльной дороге шли две девочки. Старшая, подросток, худая, жилистая, с кожей, обожжённой солнцем до тёмного оттенка, и черными вороньими волосами, связанными в узел на затылке и раскосыми карими глазами. За спиной – лук, плотно стянутый ремнями, на поясе – потрёпанная котомка.

Младшая – лет десяти, вся в веснушках, с рыжими кудрями, выбивающимися из-под косынки и живыми зелеными глазами. Левой руки у неё не было – ниже локтя крепился деревянный протез с железным крюком. Он поскрипывал при ходьбе, когда девочка размахивала рукой, сбивая сухую траву у края дороги.

– Хватит уже пакостить! – бросила старшая, не глядя на спутницу. – В прошлый раз чуть не схватили у ворот. А сегодня снова?

– Да никого я не трогала! – отрезала рыжая, но голос выдал её: задорный, но с хитринкой.

– Не ври. Я видела, как ты метнулась к телеге, когда я торговалась за шкуры.

– Ну и что? Сперла пару медяков. На соль. У нас её совсем нет.

– Можно было обменять белку! У меня ещё три шкурки в котомке.

– За белку дают несколько картофелин и ничего больше. А соль – за деньги. И хлеб – за деньги. А мы всё жрём одно мясо, как волки.

– Волки хоть не попадаются.

– А я попадусь? – Она фыркнула. – Да я бы удрала и с привязанной к ноге гирей.

Они свернули на луг, где трава была выжжена до соломенного цвета, и пошли к лесу. Там, на опушке, среди ольхи и осин, виднелась покосившаяся избушка с обвалившейся крышей и дверью, которая давно не закрывалась до конца.

У порога стояла девушка. Длинные светлые волосы убраны в две косы, руки в царапинах от трав, лицо – бледное, но спокойное. У нее были удивительно ясные голубые глаза и грустная улыбка. На ней было надето монашеское платье, поношенное до белизны на локтях и подоле.

– Опять ругаетесь? – спросила она, не упрекая, а скорее устало.

Старшая мотнула головой в сторону рыжей:

– Эта опять за свое! Умыкнула кошель у торговца.

– Правда? – Девушка присела, чтобы быть на уровне с младшей. – Ханна покажи.

Рыжая полезла в карман на груди и вытащила три потускневшие медяшки.

– На соль хватит. И на кусок мыла, если повезёт.

– Хватит ее поощрять, Лин! – не выдержала смуглая девочка. – Она же так попадется!

– Да, что ты раскудахталась, Аяне! – Ханна вскинула крюк. – Не попалась же?

Лин тихонько вздохнула.

– Заходите уже. Каша готова.

Внутри пахло дымом и овсом. У очага стоял чугунный котелок, и девочки, не раздумывая, уселись на корточки и стали есть ложками прямо из него, по очереди.

Когда каша дошла до половины, Аяне вдруг тихо сказала:

– Сестренка, по дороге мы заметили много мошкары.

Лин перестала мешать ложкой кашу и застыла. Повисло тягостное молчание. Даже угли в очаге словно затихли.

– Сколько? – спросила она.

– Много. Но вони пока нет.

Ханна перестала жевать.

– Они в лес полетели, – продолжала Аяне. – Но лучше не рисковать. Сегодня спим без огня ночью. Завтра уйдём.

– Хорошо, – вздохнула Лин. – Завтра с утра по росе я соберу траву. Пока ещё есть время.

– А я еще поищу зайцев, – добавила Аяне. – На дорогу. Потом уйдем.

Ханна опустила ложку. В голове ее мелькали образы: площадь деревни, дети у колодца, старик с метлой… Все живые. А через неделю – тени на стенах, пустые кровати, двери, оставленные открытыми.

“Они не поверят. – думала она. – Не поверят девочке с крюком. Скажут: убирайся, оборванка, не пугай людей, и прогонят. Так уже было”.

А бороться… Как бороться с мраком? Он как испарина на зеркале: знаешь, что что-то там есть, но ухватить не можешь.

У Ханны выступили слезы и комок подкатил к горлу. “Почему я такая маленькая и слабая!”

Лин положила руку ей на плечо.

– Ты думаешь о них?

Ханна кивнула и, уткнувшись в подмышку сестре, тихонько заплакала.

– Я тоже, – вздохнула Лин. – Но мы не можем им помочь. Не сейчас. Всё, что остаётся помнить. И молиться, чтобы их души ушли легко.

– Почему так бывает? – выдавила Ханна. – Почему кто-то должен просто исчезнуть?

Голос её дрогнул. Ее плечи задрожали, как у зверёнка, загнанного в угол. Лин обняла её и запела – тихо, почти без слов. Песню на древнем языке, которую пели в монастырях на закате. Не для богов. Для живых.

Аяне смотрела на них и сжимала ладони так, что ногти впились в кожу. “Тогда… в первый раз… я его задела. Совсем чуть-чуть. А потом упала. И всё потемнело. Если бы не Лин, я бы уже кормила червей. Я не умру второй раз. Я научусь. Научусь бить этих тварей”.

Утром, пока роса ещё держалась на травинках каплями, похожими на маленькие звезды, Лин вышла в поле за травами. Ханна пошла за ней, крюком отодвигая спутанные стебли. Аяне еще раньше ушла на охоту.

Они шли по лесу, где под еловыми сводами ещё держалась утренняя прохлада, и роса срывалась с веток при каждом шаге. Воздух был сырым, пахло хвоей, гнилой корой и далёким дымом.

И тут Ханна остановилась, так резко, что Лин чуть не налетела на неё.

– Что? – успела спросить Лин.

Но Ханна уже втянула воздух, сжала крюк и шагнула назад, пяткой наступив на корзинку с травами. Та опрокинулась, и пучки полыни, тысячелистника и пустырника рассыпались по мху.

В десяти шагах, прислонённый к толстой сосне, полулежал человек. Не просто раненый. Изуродованный.

Одежда на нём когда-то, верно, крепкая и плотная, превратилась в лохмотья, пропитанные грязью и чем-то тёмным, липким. На плече зияла рана – не рваная, как от клыков, а разорванная, будто нечто впилось, вцепилось и потянуло. На бедре была такая же.

В руках он держал два меча. Один – длинный, с потускневшим клинком; другой – короче и легче, но оба были испачканы в чем-то черном. Пальцы впились в рукояти так, что костяшки побелели.

Вокруг была бурая, засохшая кровь. И запах. Не просто запах ран. А гнили – сладковатый, тошнотворный, как в погребе, где забыли мёртвую крысу.

Лин шагнула вперёд.

– Подожди! – выдохнула Ханна. Но Лин уже опустилась на колени рядом с незнакомцем. Осторожно отвела спутанные пряди с лица. Юноша. Не старше её самой. Лицо было бледное, с синевой под глазами, губы пересохли и потрескались. Грудь едва шевелилась. Слишком медленно.

– Дышит, – сказала Лин, не отводя взгляда. – Ханна, беги к ручью. Принеси воды. И кору захвати. Живо.

Ханна развернулась и вдруг замерла. Недалеко, у корней сосны, в тени, блестела лужица. Чёрная. Густая как смола, вытекающая из дерева. Она медленно пульсировала. Раз. Ещё раз. И от неё шёл тот самый смрад только сильнее. Острее. Мрак…

 Сердце ударило в рёбра.

– Ханна! – голос Лин привел ее в чувства.

Девочка рванула с места, крюк зацепил мох и оторвал клочок. Она мчалась, не разбирая дороги, ветки хлестали по лицу, камни под ногами похрустывали. В ушах звенело. А перед глазами стояла черная пульсирующая жижа.

Когда она вернулась, держа в крюке и зубах лоскуты коры, а в другой руке – кожаную фляжку, наполненную водой до краёв, уже слышался голос Аяне.

– …на кой он нам? – раздавалось из-за сосен. – Рана такая, протянет до вечера, не больше. А запах… Вот надо тебе, Лин, всех облагодетельствовать?

– Не оставлять же его умирать, – ответила Лин спокойно, омывая рану на плече. – Он держал оба меча. Даже без сознания не выпустил.

– Может, просто не смог.

– А может не захотел.

Ханна подошла ближе. Вода в фляжке дрожала. Она посмотрела на юношу. На его тонкую, в ссадинах руку, с шрамом вдоль запястья. На чёрную жижу у корней, теперь уже неподвижную. На Аяне, сжавшую лук, как будто ждавшую, когда что-то вылезет из тени.

– Он не простой, – тихо сказала Ханна.

Никто не спросил почему. Все и так это чувствовали.

Глава 2: История

Несмотря на досаду, Аяне всё же помогла девочкам дотащить незнакомца до дома. А потом, сама не зная зачем, вернулась в лес за его мечами. Все-таки неправильно бросать их там. Они и правда выпали по дороге, один лежал чуть в стороне, другой упёрся рукоятью в корни.

Она подняла их и взвесила в руках, будто примеряясь. Тот, что короче весил ещё терпимо. А вот второй… Тяжёлый, как гиря. У Аяне даже плечо заныло, а ладони вспотели.

“Настоящий боевой меч”, – подумала она, обливаясь потом, пока тащила оружие. – “У отца были лёгкие изогнутые клинки. А этим кости можно крошить. И острый, зараза, как бы самой не порезаться”.

Когда она наконец добралась до домика, Лин всё ещё смывала с незнакомца засохшую кровь. Вода в тазу стала тёмной, почти чёрной. Его изодранная одежда лежала в углу, пропитанная потом, грязью и запахом железа.

– Аяне, милая, разведи огонь? – не отрываясь, попросила Лин. – Надо сжечь его тряпьё, оно уже никуда не годится. И вскипяти воду. Сделаю отвар для ран. Бедный… ему, наверное, было очень больно. И вообще он весь в шрамах. Посмотри!

Аяне бросила смущенный взгляд на обнаженного незнакомца, и тут же отвела глаза. Но успела увидеть: да, шрамы. Везде. Старые – бледные, как следы дождя на пыльной дороге. Свежие – розовые, яркие и злые. Руки были огрубевшие, в мозолях так плотно въевшихся в кожу, что уже не отличить, где плоть, а где привычка держать меч.

Она покосилась на клинки, прислонённые к стене. Тяжело ему давался путь воина.

– Думаю, он выживет, – сказала Лин, и в голосе у неё зазвучала надежда. – Всё-таки крепкий. И раны не успели воспалиться. Шансы есть.

В этот момент у Аяне потянула в плече знакомая, глухая боль. Это был шрам, полученный прошлой осенью. Тоже в одиночку. Тоже без крика.

– Лин, ты ведь уже много раненых лечила, когда жила в монастыре?

– Ага. Помню, принесли крестьянина – медведь ему руку чуть не оторвал. Болталась на честном слове и жилах. Но мы пришили. Через месяц он уже домой ушёл. Жаль, тут меньше трав, чем в горах… Но ничего, справимся. Воду вскипяти.

Весь день они провели у постели незнакомца: варили отвар, наносили его на раны, кипятили повязки, перевязывали – аккуратно, как заворачивают хрупкий глиняный сосуд. Лин даже сумела влить ему в горло пару глотков целебного горького чая, с запахом полыни и чего-то древнего.

К вечеру они совсем вымотались. Вместо ужина развернули мешочек с вяленым мясом и высыпали в ладони горсть кислых ягод, тех, что набрали утром, пока судьба не вмешалась в их планы.

– Сестрёнка, расскажи историю, – попросила Ханна, прижимаясь к Лин.

– О чём хочешь послушать? – Лин улыбнулась.

– Про страшных драконов! – Глаза у Ханны загорелись, как две искры в очаге.

– Опять ты со своими сказками, – проворчала Аяне.

– Всё хорошо, – сказала Лин. – Мне самой надо отвлечься.

Ханна устроилась у ног Лин, а Аяне, будто невзначай, тоже придвинулась поближе. Незнакомец лежал рядом – тихий, тяжёлый, накрытый плащом.

Лин посмотрела на пламя. Вздохнула и начала.

– Давным-давно, на наших землях шла война между двумя непримиримыми соперниками: Западным и Восточным царством.

– Прямо как сейчас, – фыркнула Аяне.

– Тссс, не перебивай, – сердито цыкнула на нее Ханна.

“Да, такая же кровавая, как и ныне. Мужчины гибли в боях, поля заливались кровью, посевы гнили на корню, ведь некому было их жать. Пришёл мор. Пришёл голод. Целые деревни исчезали, будто их и не было.

И вот, в один из таких дней, старая шаманка, потерявшая на той войне обоих сыновей, собрала последние силы и пошла на священную Белую гору. Туда, где, говаривали, живёт Хозяин горы.

Шла долго и тяжело. Горный ветер резал горло, старые кости ныли, ноги дрожали, но шла. И шептала по дороге молитвы, перебирала четки, как будто каждое слово – ступенька вверх.

А как добралась до вершины, там её встретил он. Каким он был, неведомо. Одни говорят: золотым драконом, с чешуёй, как утренний свет на снегу. Другие – седым старцем в простой рубахе, с лицом, отмеченным временем, как камень ветром. Третьи и вовсе утверждают, что лишь голос прозвучал в ветру, да тень легла на снег.

Упала шаманка на колени и возопила:

– Владыка! Пощади свой народ! Помоги прекратить кровопролитие!

Хозяин горы горько усмехнулся:

– Думаешь, я не посылал знаков правителям? Не говорил через уста мудрецов? Не насылал кару: болезнь, засуху, гибель скота? Ничто не тронуло их сердца. Люди воюют, пока сами того хотят. Я не властен над их волей.

– Владыка! – взмолилась она. – Неужели нет силы, что могла б остановить войну?

– Есть. Но страшная она, древняя. И не знаю я, можно ль доверить её человеку.

– Дай мне её! – воскликнула шаманка. – Я остановлю войну!

Нахмурился Владыка.

– Вижу я твоё сердце, женщина. Оно полно горечи. Обиды. Не дам я тебе силы, пока не пойму, не пойдёшь ли ты мстить за сыновей.

И исчез Хозяин горы, как дым на ветру.

Осталась шаманка одна. Сначала молча сидела она в тишине. Потом из ее груди вырвался крик. Так кричит зверь, когда теряет детёнышей. Она билась лбом о холодный камень, царапала пальцами снег, будто пыталась выкопать сыновей обратно из земли.

– Каран!… Тарис! – шептала она, снова и снова, как заклинание, что уже не спасает. – Каран… Тарис…

 Имена срывались с губ, будто последние семена и падали в пустоту. Хотелось лечь и не вставать. Хотелось, чтобы ветер унёс её, как сухой лист. Хотелось, чтобы боль кончилась. Тогда прокляла она войну. Прокляла правителей и тех, кто им кланяется. Прокляла Хозяина горы за равнодушие. Прокляла землю за то, что принимает тела. Прокляла небо за то, что молчит. И даже сыновей за то, что ушли первыми. А потом тут же поцеловала следы от собственных ногтей на ладонях, как будто просила у них прощения.

И когда крик выдохся, и слёзы высохли на щеках, как роса под полуденным солнцем, осталась только тяжесть. Она легла на спину, раскинув руки, будто принимала последний удар. И стала слушать.

Ветер шёл с востока – холодный, сухой, с запахом льда и далёких скал. Он не шумел, а пел. Тихо, упрямо, как мать, которая укачивает ребёнка, уже зная, он не заснёт.

 И в этом пении вдруг проскользнула мелодия. Старая, почти забытая. Та, что пела её мать, когда солнце стояло высоко, а в амбарах пахло деревом и просом:

"Поля – золотые моря,

 луга – как ковры, усыпанные звёздами цветов,

 реки – чисты, как слёзы новорождённого,

 горы – немы, но добры и приветливы…

 Люди – друг другу как братья:

 сегодня ты косишь – завтра я жну,

 сегодня ты плачешь – завтра я пою…"

Перед глазами встали образы, не смутные, а живые, как будто время отступило: как в полдень над пшеницей стоял зной и жужжание пчёл; как в первый день уборки вся деревня шла в поле, и дети, смеясь, подбирали колосья, упавшие с возов; как по утрам у реки женщины полоскали бельё, а вечерами старики рассказывали сказки, и даже споры звучали не как удары, а как стук ткацкого челнока: туда-сюда, туда-сюда – и вырастает узор; как после дождя дети бегали босиком по грязи, а матери не ругали, знали: земля крепит.

А теперь? Теперь поля в бурьяне. Реки мутны от пепла и крови. В деревнях волки выли по ночам, не боясь людей. А те, кто выжил, смотрят друг на друга как на врагов, пока не докажут обратное.

И не тоска заполнила сердце шаманки. Не сожаление. А ярость. Та, что поднимается не из горла – из костей. И любовь – не нежная, а упрямая. Как корень, что ломает камень, лишь бы дотянуться до воды.

Она поднялась с земли, выпрямилась во весь рост и дала клятву священной горе:

– С силой Хозяина горы или без неё… – голос дрожал от напора, как у реки перед прорывом, – я найду способ закончить войну. Я больше не допущу, чтобы мать, прижав к груди рубашку сына, шептала его имя в подушку и знала: ответа не будет.

В тот миг ветер стих. И наступила тишина.

А потом она услышала шаги. Не по снегу. По времени. Хозяин горы стоял перед ней.

– Теперь ты готова. Но одна ты не вынесешь. Слишком велика сила. Найди себе союзников. И помни: алчные захотят овладеть ею. Не дай обратить её во зло – будет хуже войны.

Дунул он ей в лицо, и словно весна пришла в тело: волосы потемнели, глаза прояснились, руки окрепли. В голове зазвучали слова – древние, твёрдые, как камни в реке. Слова, что призывают драконов. Вспыхнуло пламя вокруг, но не жгло. Шаманка стала этим пламенем и горела вместе с ним, как живой факел.

Очнулась она уже у подножия горы. В груди разливался жар, что рвался наружу, как птица из клетки. Поняла она тогда: одной эту силу не удержать.

Пошла шаманка по деревням и сёлам. Звала женщин, тех, чьи сердца всё ещё помнили: как пахнет хлеб, как звенит смех детей, как падает дождь на вспаханное поле. Каждой давала она по крупинке силы. Каждая могла призвать дракона и править им, как правят ветром – не властью, а согласием. Так родился Культ жриц огня…”

Огонь потрескивал в очаге мягко, как будто жевал сухие веточки. Лин перевела дух и отхлебнула чаю. На секунду закрыла глаза, будто возвращалась издалека.

Ханна сидела, затаив дыхание. Глаза ее были широко распахнуты, почти не мигали. Она смотрела на Лин так, будто каждое слово не звук, а птичка, которая может улететь мимо.

Аяне опустила голову. Волосы упали вперёд, прикрыв лицо. Она думала об отце. О том, что он тоже ушел, как и сыновья старой шаманки. А еще о том, что война вернулась. Хуже, чем прежде. А драконов уже нет. Нет жриц. Нет культа. Только пепел на ветру и молчание тех, кто помнит.

Слёзы подступили к ее глазам, горячие и упрямые. Она моргнула дважды, и провела тыльной стороной ладони по щеке.

Никто не смотрел на незнакомца. Он лежал, укрытый плащом Лин, тихий, как спящий. Но в ту самую паузу, когда Лин опустила кружку, он чуть повернул голову к очагу. Не на голос, а на тишину после голоса. И губы его едва-едва дрогнули, будто внутренним эхом отозвался он на историю девушки.

Глава 3: Драконы

Между тем, Лин посмотрела на девочек. Улыбнулась им по-матерински и продолжила:

“Культ множился новыми жрицами, ибо скорбь матерей была велика на земле, и гнев их – свят. И стало так: едва лишь дракон являлся над полем боя, как самые смелые воины обращались в бегство, ибо страх овладевал ими не от вида когтей или огня, но от величия того, что стояло выше войны. Иные, в упорстве своём, пытались противиться: метали копья, натягивали тетиву, поднимали щиты. Но ни железо, ни сталь, ни закалённая броня не могли взять дракона – ведь он не был тварью лишь из плоти, но воплощением силы, что выше человеческого разумения.

Не нападали драконы. Не губили без вины. Но устрашали – да. Поджигали склады, где хранилось оружие для новых битв, и пламя их было таково, что ни вода, ни песок не гасили его, пока жрица не повелит. Рушили замки тех владык, что упрямо стояли за правду свою, не желая и слышать о мире, ибо гордыня их была крепче стен. И бывало: летел дракон над двумя сходящимися войсками и низвергал меж ними стену огненную, высокую и непреодолимую, так что ни один воин не мог переступить её, сколь бы ни горел в нём дух брани. И битва становилась невозможной.

Однако тяжко было управлять драконами. Поначалу многие жрицы не могли совладать с буйной их силой, ибо та, что исходила от драконов, была не только огнём, но и волей древней, дикой, не ведающей ни жалости, ни сомнения. И случалось, что дракон обращал пламя своё не на склады, но на нивы, где колосился хлеб; не на замки, но на хижины, где ждали дети. Уносил скот, палил леса, и ветер нес с собой пепел, горький на языке, как слёзы.

Но страшнее того была тьма, что всходила в сердцах самих женщин. Опьянённые мощью, забывали они, зачем призвали дракона. Забывали о земле, о детях, о клятве перед Хозяином горы. И, сливаясь воедино с дикой первозданной силой, переставали быть людьми и становились лишь голосом в огне, лишь тенью над землёй.

Тогда поняла старая шаманка: одной любви к земле мало. Нужны были новые союзники. И призвала она мужчин – тех, кто устал от войны, но не утратил храбрости; тех, чьи сердца, израненные, всё ещё пылали любовью к родной земле и народу своему; тех, кто знал: мир – не слабость, но величайшая доблесть.

И когда они пришли, честные, без лукавства, без жажды власти, шаманка связала их с жрицами узами нерушимыми, священными, как клятва перед алтарем.

И утвердилось с того дня: никакая жрица не могла призвать дракона одна. Только вместе со своим Хранителем – так назвали их – рождалась сила призыва. И управляли они драконом вдвоём: жрица – разумом своим, как поводьями, держала его волю, направляя её к благому; Хранитель же – сидя на спине дракона, как воин на коне боевом, управлял им голосом своим: не криком, не повелением, но пением, заклинанием, молитвой, что напоминала дракону: ты – не пламя, ты – страж.

Требовало это непоколебимого мужества – сидеть на спине у огня и не дрожать. И полного доверия, ибо если бы жрица в неистовстве забыла отпустить дракона по окончании дела, то Хранитель говорил одно слово древнее, данное ему шаманкой, и дракон повиновался.

И были узы меж ними таковы, что смерть одного неизбежно влекла за собой гибель и двух других. Не от ран. Не от огня. Но от разрыва, ведь души их, отдав по частичке дракону, стали едины, как три струны в одной арфе: если оборвётся одна – не зазвучат и остальные.

Многие жрицы выходили замуж за своих Хранителей. Строили дома у рек и у подножия гор. Рождали детей, и те, выросшие под шепот драконьих крыльев, сами вступали в Культ огня – не по приказу, но по зову сердца.

Повелители двух царств, видя, что не сломить силу сию, и внемля гласу своего народа, изнемогшего от брани, вынуждены были примириться. Заключили мир. И народ возликовал – не пиршествами, но трудом: вышли в поля, подняли заброшенные земли, построили хижины заново.

А драконы с тех пор призывались лишь в помощь, чтобы возводить дома и замки, поднимая камни, что и десять волов не сдвинули бы; чтобы расчищать леса, не рубя топором, но разделяя стволы пламенем, что не жжёт корней; чтобы греть землю в холода, когда посевы гибли от мороза.

И делалось это только по общей воле жрицы и Хранителя. Ибо каждый из них подарил дракону часть своей души. И для них он был не орудием, не чудовищем, не богом, а как дитя. Как тот, кого ты зовёшь по имени, от сердца.

Наступили мирные времена. Жрицы и Хранители жили, как и все люди: пахали землю, сеяли хлеб, растили детей. Драконов призывали всё реже, ибо не было нужды в огне, когда в очаге горел мир. Но тосковали по ним – не по силе их, но по единству, что рождалось между троими в миг призыва.

И вот, спустя годы, богатые аристократы и зажиточные провинции начали посылать гонцов к жрицам. Просили они встать на службу, охранять земли от разбойных шаек, участвовать в пирах и празднествах, учить воинов отваге. Престижно стало иметь при своём дворе жрицу огня. Как коня породистого, как меч закалённый, как диковинку заморскую.

Шаманка противилась тому. Помнила она слова Хозяина горы: "Алчные захотят присвоить себе эту силу. Не позволяй им обратить её во зло". Но человеческий век короток. Она умерла. И Культ, лишенный сердца, начал распадаться, как дом без хозяина.

Стали жрицы и Хранители жить кто как мог. Многие пошли на службу – за золото, за почести, за покой. Драконы стали стоять у врат замков, как статуи из огня и чешуи. Патрулировали дороги, будто псы на цепи. Потешали детей на ярмарках, выдувая искры в виде цветов. А иные казнили преступников по прихоти своего господина. Так люди тратили древнюю силу на увеселение, на страх, на мелкую выгоду. И отпустить её уже не могли, ибо привыкли держать, а не дарить.

И хотя узы меж жрицей, Хранителем и драконом оставались нерушимыми как клятва перед алтарем, стали они забывать о своих традициях. Забывали имена, песни, заклинания. Забывали, зачем всё начиналось.

Но не все забыли. Некоторые отказались идти в услужение. Хотели остаться вольными и жить, повинуясь сердцу, а не приказам владыки. Люди же, видя их силу и не понимая её, стали завидовать и бояться. И стали их убивать. Деревни пошли на них с вилами и топорами. Трусливые богачи посылали к ним наёмных убийц. Отовсюду гнали их с криками: "Вы не наши! Вы чужие!"

Не каждая жрица была готова обратить пламя на тех, кто когда-то с ней делил хлеб. Многие увещевали. Просили. Падали на колени. Но слова не спасали, когда страх уже в сердце.

Пали жрицы. Пали Хранители. Оставшиеся в живых укрылись за стенами замков и стали вассалами. Призывали драконов по первому зову господина. А потом – и по второму, и по третьему, даже когда не было нужды. Пока сила не истощилась. Пока драконы не перестали отвечать на зов. Пока жрицы не перестали слышать их голоса. Пока Хранители не перестали помнить древние слова. И исчезли они с лица земли – не в битве, не в славе, а тихо. Как угли, что никто не поддувает.